Загрузка...


Глава 1

Марко

Необычное часто прилетает к нам на крыльях самых заурядных событий, словно диковинная птица, что невесть откуда залетит в наш мир, а мы и не замечаем, что ей не место здесь, в городе, или среди гор — да где угодно, где нам случится быть в тот момент. Вместо того чтобы спросить: «А ты откуда здесь взялась?», мы упрямо продолжаем заниматься чем-то своим. Но потом одна такая птица мягко сядет на окно нашей комнаты, и мы увидим нечто такое, о чем раньше и помыслить не могли. Облегченный вздох — и ключ к головоломке уже в наших руках, и планируются такие вещи, что раньше казались невероятными. То, что приносят нам эти замечательные крылышки, — подлинный дар, неприметный на первый взгляд, но способный навсегда изменить нашу жизнь. Птица как птица, а перед вашими глазами внезапно раскрывается новый мир. В такие мгновенья мы готовы развернуть нашу жизнь, да так круто, что все вокруг только ахнут.

Так вот, все началось одним январским днем 2001 года, точнее, даже утром. Я сидел за столом в своей кухне и собирался позавтракать — так начинается каждое мое утро, которое я встречаю в родных стенах, что бывает на самом деле не так уж и часто, не более трети всего моего времени, а то и реже. Я только что вернулся домой после месячного тура по Западному побережью. От Сиэтла до Калифорнии — концерты, выступления, лекции. Двадцать три шоу, двадцать пять дней в пути — обычный расклад для рок-звезды, но никак не для автора-исполнителя, популярного разве что среди немногочисленных поклонников Нью-Эйджа. Словом, я вернулся домой отдохнуть и был несказанно удивлен тому, что смог проснуться в девять утра. Даже не концертный тур — был это, скорее, самый настоящий изматывающий марафон. Хватало всего: приходилось и книги подписывать, и выступать на шумных митингах в защиту мира, да и вечерами тоже доводилось быть на людях.

Но наконец-то, сказал я себе, наконец-то я дома — притом чувствую себя вовсе не таким уж разбитым, как казалось под конец выступлений.

Откуда мне было знать, что именно этим утром все в моей жизни начнет бесповоротно меняться?

Передо мной на столе уже стояла миска с хлопьями и йогуртом. Но я засмотрелся на птиц за окном кухни, что стайкой слетелись на зернышки, которые щедрой рукой насыпал кто-то в кормушку, сделанную в виде чаши в руках статуи св. Франциска. Левой рукой я в задумчивости покачивал ложкой — в тот момент я даже не смотрел на нее. По крайней мере, тогда не смотрел. Все, что на самом деле было у меня перед глазами, — воробьи, скакавшие по кормушке, которую святой Франциск держал в терракотовых руках, и еще кофеварка, как всегда неожиданно засвистевшая на кухонной стойке. Вот и все, что могло на тот момент вместить мое сознание. Я не думал о завершившемся туре и уж точно не вспоминал о том, что случилось в тот вечер в Сосалито (три дня кряду я прокручивал в голове обстоятельства того сумасшедшего вечера, чтобы тут же приказывать себе забыть о нем раз и навсегда).

Словом, я спокойно сидел себе дома, на своей кухне, смотрел на птиц и ни о чем таком не думал. В голове у меня были только птицы, и еще завтрак. И уж меньше всего я был готов к тому, что произошло в следующее мгновение.

Вспомнив про завтрак, я наконец решил заняться хлопьями и уже было собрался погрузить ложку в йогурт, как моим глазам открылось нечто странное. Ложка, ее верхняя часть, была согнута под прямым углом, словно, пока я смотрел в окно, по металлу прошлись автогеном. Мало того — я даже глазом не успел моргнуть, как эта самая верхняя часть оторвалась от ручки, плюхнулась в миску и утонула в йогурте.

Не сразу я сообразил, что такое происходит перед моими глазами. Но как, как совершенно нормальная твердая ложка могла согнуться, притом прямо у меня в руке?

Это был первый вопрос, который я задал себе. И, как оказалось, далеко не последний.

Какое-то время я так и сидел и тупо смотрел на покореженный металл, который продолжал сжимать в руке. Я даже не решался положить на стол то, что осталось от ложки. А вдруг это какое-то наваждение и сейчас моя ложка снова предстанет предо мной целой и невредимой — в том виде, в каком порядочные ложки являются на глаза порядочным людям в порядочном мире?

Медленно отодвинувшись от стола, я так и сидел, словно загипнотизированный, продолжая беспомощно разглядывать то, что еще мгновение назад было моей ложкой.

Все это можно объяснить, уговаривал я себя, стараясь настроиться на логический лад. Есть даже два объяснения.


Во-первых, я мог сам согнуть ложку пальцами, нечаянно, и это значит, что мои нервы напряжены сильнее, чем я предполагал. Или же… или же все произошло само собой. Но о таком даже думать не хотелось. Легче было поверить, что я сошел с ума или, на крайний случай, действительно заработался. Может, лучше прямо сейчас вернуться в постель и проспать двое суток кряду, чем раздумывать о том, что я могу гнуть ложки силой мысли?

— Ну и ну, — нервный смешок невольно сорвался с моих губ — но мне сразу полегчало.

— Вот так дела! — сказал я себе уже достаточно громко, чтобы самому слышать звук своих слов. — Сижу себе, птичек разглядываю и попутно ложки сгибаю.

Ну не зря же я это сказал. Раз уж об этом можно говорить — значит, стоит попробовать еще! Сама мысль, что у меня может получиться еще раз нечто подобное, настолько впечатлила меня, что я наконец встал со стула. Ну-ка, попробуем еще разок! — что-то скрытое во мне словно раззадоривало меня. А если это просто какой-то дефект в металле? «Такое может случиться с каждым» — ведь так говорят в подобных случаях? Например, с теми, кому попадется бракованная ложка.

Словом, я подошел к ящику кухонного стола и, сдерживая волнение, открыл его.

То, что потом у меня получилось, было не просто потрясающим. Пугающим, если хотите. Такое с трудом укладывается в привычный ход вещей.

Итак, я выдвинул ящик и взял новую ложку. Но вместо того, чтобы вернуться к столу, где уже успели раскиснуть мои хлопья, я сделал решительный вдох. Правой рукой медленно задвинул ящик, держа ложку левой — так, таким точно образом, слегка покачивая ее за ручку, как было еще пару минут назад. Нельзя даже сказать, что я ее держал — так, покачивал, легонько удерживая между указательным и большим пальцами. Затравленным взглядом я смотрел на эту ложку, откровенно побаиваясь той силы, что могла в любой момент выстрелить без предупреждения. Ни о чем особом я в тот момент не думал — в голове был только тупой страх того, что это возможно.

И «это» случилось.

А заодно ко мне приплыла незваная мысль, словно облачко, что неожиданно появляется на чистом до того небе, — мысль, очевидно, не моя, приплывшая из места, которое до поры до времени оставалось неведомым. Можно сказать, что я словно забросил ведро в колодец, у которого не было дна, и теперь тревожно прислушивался к приглушенному всплеску — лучшему доказательству, что дно это все-таки есть. Мало того, я еще и вытащил ведро на поверхность и своими глазами убедился, что в нем — не вода, а непонятно что за жидкость, которую я, можно сказать, украл из самых недр земли.

Ответом было одно только слово, сорвавшееся с моих губ, скорей даже не слово как набор букв или звуков, а ощущение, — но в этом слове, словно в зародыше, заключалась вся та новая вселенная, о существовании которой я даже не подозревал.

ЕСТЬ!


Она согнулась! Согнулась — сама по себе, прямо у меня в руке.

Или, может, это просто обман зрения? Ведь бывает так, что ложка или любой другой — но, главное, чтоб прямой — предмет может казаться согнутым, когда смотришь на него под определенным углом. Или, если покачивать его в мягком пульсирующем ритме, он становится все равно что резиновый — по крайней мере, глазам он видится именно таким.

Но то обман зрения. А у меня в руках была ложка, верхняя часть которой в полном соответствии с законом притяжения согнулась и поплыла вниз в сторону земли — точно как тогда, в первый раз. Я продолжал сжимать пальцами ручку, но вся остальная часть… хм, как будто она уже слушалась сама себя и согнулась без всякого физического воздействия.

Впрочем, физическая сторона этого дела как раз меня меньше всего интересовала. He-физическая — вот в чем был весь фокус. Мне пока хватало ума понять, чего со мной не произошло. А вот то, что произошло, — это было по-настоящему интересно.

Я положил ложку на стойку и теперь уже взял вилку — вилка потолще будет, сказал я себе. Ну-ка посмотрим, как ты себя поведешь? И снова я несильно сжал ее между двух пальцев и почувствовал — именно почувствовал, а не что-то другое, как она пошла на изгиб. Если хотите, это единственный способ как можно более точно передать, почему она «тронулась с места», — словно я инстинктивно понимал, что все дело в моих ощущениях, а не в мысленном усилии. Как будто все предваряло именно мое ощущение, тот восторг, который бы я ощутил, если бы вилка — в полном противоречии с законами реального мира — взаправду согнулась, как травинка под каплей росы.

С каждым мигом ожидания мое нетерпение нарастало. Может, говорил я себе, есть прямая зависимость между весом этой железки и количеством энергии, которого не хватает сейчас, но хватило на ложку? В самом деле, ложка была куда легче и гнуться, соответственно, должна значительно легче, чем вилка. Тем лучше, сказал я себе, — так будет надежнее сам опыт.


Минута — никакого движения.

Но мое разочарование было недолгим.

Я чувствовал, уже чувствовал, как греется металл в месте соединения зубцов с ручкой, — я даже потер это место пальцами другой руки, пока оно не оказалось слишком горячим. Еще пара секунд… «Это действительно нечто», — прошептал я. Металл поплыл, и вот уже зубцы, как до того верх ложки, медленно качнулись в сторону земли. Правда, они не оторвались от ручки, как было с первой ложкой, но результат был налицо — вилка заметно согнулась.

Следующим на очереди оказался нож для масла — но, сколько я ни бился, сколько ни фокусировался, он оказался упрямым малым и упорно не хотел уступать моим психическим пассам. Тогда я снова взялся за более покорных «подопытных» — за ложки, и через пару минут еще три, покореженные, валялись на стойке.

В самом деле, вокруг творилось что-то необыкновенное. Я готов был поверить, что в воздухе бьют электрические разряды. Осталось только понять: то ли изменился я сам, то ли мир вокруг стал другим?

Мое состояние в тот миг можно было сравнить с восторгом ребенка, который взялся опробовать подаренный накануне набор для фокусов «Душа Компании. Удиви друзей — 101 волшебный трюк для тебя!». И не просто попробовал — получилось! Я вспомнил, что совсем рядом, в другой комнате, уже взялись за работу мои соседки по дому Джоан и Шерон. В нетерпении я окликнул их — должно быть, таким голосом, что через мгновение Джоан уже стояла в дверях кухни.

— Ты чего? — спросила она. — С тобой все в порядке?

— В порядке-то в порядке, — ответил я. — Но только вот смотри.

Я взял еще одну ложку, из тех, что еще оставались целы, привычным движением большого и указательного пальца стал тереть в самом тонком месте. Джоан с недоумением уставилась на ложку, затем усмехнулась:

— Все понятно, сейчас ложки будем сгибать, угадала? Только скорей у меня крыша съедет, чем она…

И в этот момент ложка, уже в который раз сегодня, двинулась под моими пальцами, а заодно чуть не рухнула на пол Джоан — мне пришлось ее подхватить, чтобы она и в самом деле не упала.

Тут появилась Шерон.

— Что у вас тут интересненького?

— Веришь, совсем ничего, — язвительным тоном произнесла Джоан, — просто Джимми резвится… ложки гнет… как это… силой мысли, вот. Только и всего… нет, пожалуй, я пойду прилягу…

— Еще, еще одну секундочку! — уже в полном восторге воскликнул я и с той же легкостью согнул еще одну ложку на глазах у моих потрясенных соседок. Это уже была седьмая ложка — шесть их в нерабочем состоянии плюс одна вилка уже лежали на стойке.

Нет, определенно, мне это начинало нравиться. А ведь, сказал я себе, похоже, что это только начало.

Я едва держался на ногах от усталости к тому времени, когда мы наконец подъехали к дому в Сосалито, пригороде Сан-Франциско, где нас ожидал «Вечер в неформальной обстановке с Джеймсом Твайманом» — так, по крайней мере, это называлось у Шерон. Это был первый настоящий тур, который Шерон помогала мне организовать, и сказать, что вся она была сплошной энтузиазм, — значит, ничего не сказать. Она работала со мной всего пару месяцев, сама выбрав это поприще после двадцати пяти лет учительской карьеры, и уже успела стать незаменимой. Вначале мне казалось, что у нее получится организовать для меня где-то десять-двенадцать выступлений на протяжении месяца. Но уже в январе у нас до конца месяца было запланировано двадцать три концерта и беседы, и это было только начало марафона.

«Неформальный вечер» — полностью ее задумка, и таких вечеров-бесед у нас было уже забито в графике выступлений примерно пять из двадцати пяти на этот месяц. Какой смысл, утверждала она, оставлять пустой вечер для отдыха, когда вокруг столько людей, горевших желанием пригласить в свой дом сорок-пятьдесят человек для беседы. Что касается меня, то я тоже был рад возможности немного сбросить напряжение и выступить в спокойной, действительно домашней атмосфере, вместо того чтобы полдня беспокоиться, как идет настройка концертной аппаратуры и хорошо ли продаются билеты. А так… комната как комната, собирается народ, который просто пришел что-то послушать и при случае чему-то научиться. Словом, идея была отличная, ничего не скажешь, но к тому времени, когда мы оказались в Сан-Франциско, я чувствовал, что мне необходим настоящий отдых.

Но о чем-то подобном нечего было даже мечтать. Планы Шерон охватывали весь район Залива, а «неформальный вечер» ожидался под занавес всего этого насыщенного воскресного дня. Утром я пел на службе в Окленде, в Церкви Христианской Науки, и это выступление перед афроамериканским по преимуществу приходом дало мощный энергетический заряд на весь день. Далее следовало ток-шоу на местной радиостанции — еще час мы проговорили с Джудит Конрад, ведущей этого шоу. Оба этих мероприятия были безукоризненно организованы и прошли на высокой волне — однако ближе к вечеру мне скорее хотелось прилечь и отдохнуть, чем беседовать еще с кем-то.

Мы прибыли в Сосалито примерно в шесть сорок пять вечера, за пятнадцать минут до начала нашей встречи. У меня уже вошло в привычку побыть несколько минут в одиночестве перед тем, как выходить к людям. Во-первых, нужно собраться и настроиться как следует. Но самое главное, нужно время подумать, о чем именно я поведу разговор. Правда, это относится главным образом к крупным мероприятиям наподобие этих «неформальных вечеров» Шерон, поскольку у меня, вообще-то, нет такой привычки — наперед загадывать, как и о чем я буду говорить.

На собственном опыте я уже не раз убеждался — чем меньше планируешь, тем лучше все выходит. Мне сложно сказать, почему все так получается, но «чем меньше меня» будет во всем этом, тем больше мудрости окажется на выходе. То есть, я не хочу сказать, что служу своего рода медиумом (разве что только в самом высшем смысле этого слова), но, с другой стороны, кто я такой, чтобы решать наперед, что ей захочется услышать, моей аудитории? Так что лучше позволить, чтобы все шло своим ходом, чем пытаться вырулить все в заранее назначенном направлении.

Я прогуливался взад-вперед по улице, неподалеку от дома, с безопасного расстояния наблюдая, как начинают подтягиваться машины. Всем хороша эта идея Шерон с вечерами на дому, кроме одного — обычный дом просто не рассчитан на то, чтобы устраивать в нем подобное многолюдное собрание. Например, пробраться в комнату, отведенную под раздевалку, всегда оказывается очень непросто. Остается только тихонечко сидеть в спальне какого-нибудь девятилетнего мальчика и медитировать, пока собирается народ, — или же выйти на такую вот прогулку. Мне всегда становится как-то не по себе, когда детей, не спрашивая, хотят они того или нет, выдворяют из их же комнаты, чтобы освободить место для меня. Так что, как правило, я выбираю прогулку по кварталу.

В этот раз устроителями вечера были мои давние знакомые Уилл и Грейс. За последние два года они уже не раз спонсировали мои концерты и творческие мастерские в районе Залива, так что можно было не сомневаться, что о сегодняшнем вечере уже известно всей округе… впрочем, зови не зови, все равно народу, как правило, набирается полон дом. К тому времени когда я решил, что пора возвращаться, в гостиной яблоку негде было упасть, так что я едва протиснулся к моему месту перед аудиторией. Шерон уже успела занять свое место у двери, вся в своих организаторских заботах — сверяться со списком гостей, рассаживать пришедших и так далее. Увидев меня, она кивнула, давая понять, что берет на себя тылы, если в двери начнут рваться опоздавшие.

Ну а я устроился на полу, в гостиной дома, принадлежавшего кому-то, с кем мы никогда прежде не встречались, лицом к лицу с пятьюдесятью или около того людей, и наш вечер начался. Теперь уже и не вспомнишь, о чем именно тогда я говорил, да это и не так, в общем-то, важно. Мне больше запомнилось, как в высокое венецианское окно за моей спиной лился свет восходящей луны и лица гостей светились каким-то эфирным, поистине неземным светом. И, конечно, мне запомнилось мое чувство, когда я видел перед собой эти сиявшие глаза и открытые лица, и понимание, что мы собрались здесь ради какого-то важного урока, хотя никто из нас не знал пока, какого именно. Словом, получился один из тех редких вечеров, когда словно сама собой замыкается цепь, и энергетический контакт, установившийся между нами, был просто потрясающим.

Где-то спустя час мы сделали перерыв. Люди стали подходить ко мне, и я, в свою очередь, знакомился с теми, кого не знал, и приветствовал тех, с кем уже встречался раньше. Незаметно я просто забыл, каким уставшим чувствовал себя еще перед самым началом, так увлек меня поток этого вечера. Совершенно неожиданно для меня у этого вечера оказалась своя особая эмоциональная нагрузка. Какая именно, в тот момент я не мог определить, но чувствовал — пусть даже и не мог выразить это чувство словами, — что нам открывается нечто, электризовавшее собой весь этот вечер.

Но вот перерыв закончился, гостиная снова стала заполняться людьми, а я вернулся к своему месту перед собравшимися. Кто-то устроился на полу, другим повезло, и они теперь расслабленно откинулись на огромных диванах или креслах вдоль стены, хватало народу и возле самого выхода. Шерон все так же озабоченно продолжала сидеть за своим столиком, хотя уже давным-давно никто из опоздавших не пытался с виноватым видом прошмыгнуть в комнату. Словом, типичный вечер для Мэрин-Каунти, этой Мекки современной чувственной духовности, где нередко происходит что-то вроде сегодняшней встречи.

Вот тогда-то я впервые и заметил его. Он сидел на полу, в переднем ряду, спокойно сложив руки перед собой. Его не было здесь до перерыва, но главное даже не в этом, а в том, как он вообще тут оказался, — вот что меня заинтересовало. Мне были знакомы люди, что сидели по обе стороны от этого мальчика, и было ясно, что он пришел не с ними. Скорее всего, где-то здесь в комнате и его родители, хотя по виду он был сам по себе и притом явно чувствовал себя вполне комфортно. Он словно ловил каждое сказанное мной слово — по крайней мере, у меня было такое впечатление, — не ерзал и не вертел головой по сторонам, чего вполне можно было ожидать от мальчишки лет десяти. Темные волосы падали ему на глаза, на лице была широкая и ясная улыбка. За все то время, пока я продолжал говорить, эта улыбка не сходила с его лица.

Но было что-то еще в его глазах, совсем не мальчишеских. Я бы сказал, такие глаза, наверное, должны быть у мудреца, который выбрался на белый свет из своей гималайской пещеры, глубокие и таинственные. Но, как бы то ни было и что бы там я ни чувствовал, передо мной сидел мальчик, очень внимательный, и эта внимательность сразу же заворожила меня.

Хотя я старался не терять чувства аудитории, вскоре я поймал себя на том, что обращаюсь непосредственно к нему, словно он единственный сидел в комнате. Мой взгляд время от времени пробегал по лицам собравшихся, но всякий раз останавливался на нем, и мне почему-то было очень приятно, что он здесь. Его одежда, кстати сказать, была странноватой, даже учитывая то, как были одеты все остальные. Джинсовая рубашка на кнопках была явно неглаженой, а штаны определенно коротковаты для его роста. Тот факт, что обуви не было вообще, можно и опустить — в конце-концов, это Мэрин-Каунти, а тут принято обувь оставлять у входа. Его присутствие делало атмосферу происходящего еще более фантастичной — учитывая же все остальное, это было просто замечательно.

Так что, когда вечер закончился, я поспешно стал протискиваться к выходу. Мне совсем не хотелось, чтобы он ушел, а мы так и не познакомились, и я не успею спросить у него… я и сам толком не знал, о чем таком хотелось его спросить. Дело даже было не в вопросах, мне просто хотелось еще раз заглянуть в его глаза и увидеть в них… Может быть, увидеть то, зачем все-таки он пришел на мой вечер. Неплохо было бы увидеть и его родителей — не то чтобы это было особенно важно, но все-таки, что ни говори, ситуация была необычной. Впрочем, не более необычной, чем мой необъяснимый интерес к какому-то незнакомому мальчишке, которому случилось усесться на переднем ряду во время одного из моих вечеров. Может, на самом деле и не было ничего такого, просто у меня разыгралось воображение? А вдруг что-то было, и его глаза действительно говорили о чем-то глубоком и подлинном на языке, который иначе как глазами и не поймешь?

Подходили люди, благодарили меня за вечер. Я старался сосредоточиться на их словах, чтобы не ответить невпопад, но слова эти казались такими далекими, словно вчерашний сон, почти забытый и вообще не интересный. Мне нужен был тот мальчик, пусть даже я сам не мог понять, почему так важно было поговорить с ним.

— Привет… и спасибо за то, что позволили мне побыть рядом с вами сегодня.

Голос этот прозвучал откуда-то слева от меня, и кто-то легонько коснулся моей руки. Я обернулся — и вот снова передо мной тот же проницательный взгляд глубоких глаз. Я успел подметить также, что говорил он с легким акцентом, похожим на русский или балканский, но определенно восточно-европейским.

— Спасибо за теплые слова, — сказал я в ответ, стараясь прийти в себя оттого, что он так неожиданно оказался рядом. — Рад, что тебе понравилось… хотя не ожидал, что это может быть интересно… в твоем возрасте.


— Почему? — спросил он, и вопрос этот прозвучал так непринужденно, будто его самого смутило, почему же это может быть не интересно все то, о чем я только что говорил.

И я тут же понял, что он — настоящая загадка, а никакая не игра воображения, и не напрасно мне так хотелось весь вечер познакомиться с ним поближе. Я снова обвел глазами гостиную в надежде увидеть кого-то из взрослых, кто смотрит в нашу сторону, и пытаясь отгадать, кто же его родители. Но пока никто на нас не смотрел.

— Понимаешь, — наконец нашелся я, — мне кажется, что большинству подростков твоего возраста куда интереснее всякие скейтборды или компьютерные игры, чем беседы на духовные темы. А, кстати, можно спросить — тебе сколько лет?

— Десять… меня зовут Марко.

— Приятно познакомиться, Марко… это был мой следующий вопрос.

— Так почему же все-таки большинству детей не интересно говорить о Боге?

И снова прямота этого вопроса меня обезоружила. Отступать было некуда. Я внезапно понял, что тут не выйдет просто наговорить ему каких-то общих фраз или посюсюкать — надо же, такой умненький мальчик, чем интересуется. Видно было по всему, что эта тема серьезно его беспокоила и ему нужен был серьезный ответ, а не общие фразы. Но только что я мог ему сказать в ответ?

— Дело в том, что всем детям, которых я знаю, это очень интересно, — не дождавшись моего ответа, продолжил он. — Мы говорим о Боге постоянно… потому что как раз об этом нам нравится говорить.


— В самом деле… надо же, — ответ получился неуклюжий, но ничего другого просто не пришло мне в голову. — Ты, кстати, откуда родом, Марко? — спросил я, стараясь сменить тему.

— Я из Болгарии… но мне все же хочется узнать, что ты думаешь о детях… и почему здесь одни взрослые.

Было очевидно, что отвечать на этот вопрос все-таки придется, поэтому я присел на стул, чтобы можно было смотреть ему в глаза.

— Что ж, ты прав, здесь и в самом деле одни только взрослые, Марко. Почему так — и сам не возьму в толк. Когда я был ребенком, мне, как и тебе сейчас, тоже хотелось знать о таком побольше. Когда говорили о Боге, мне было очень интересно. Но, в конце концов, я был сильно не похож на остальных моих товарищей… приятно слышать, что у тебя это не так. Судя по твоим словам, у тебя много общего с ребятами, с которыми вы вместе играете…

— Я не о тех ребятах, с которыми я играю, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то такое, чего я так с ходу и не смог понять… да и сейчас до конца не понимаю. — Я о тех ребятах, с которыми я общаюсь внутри, с теми, кто у нас в Сети.

— Ты имеешь в виду локальную сеть? С теми ребятами, с которыми ты общаешься по Интернету?

— У меня нет компьютера, — сказал он. — С теми, кто внутри, я же сказал… там они все и находятся, все-все.

Эти его слова одновременно и завораживали, и пугали. Что это должно означать, «внутри»? Как бы то ни было, он говорил об этом совершенно спокойным тоном, и я тоже решил не выказывать своего удивления. Меньше всего мне хотелось оттолкнуть Марко своим явным непониманием.

— Понял, это ты про детей, с которыми ты можешь говорить откровенно на внутреннем плане. Тогда понятно. И сколько их таких, с которыми ты общаешься?

— Не знаю точно, — ответил он. — Наверное, много… их число меняется время от времени… В один день больше, в другой меньше. Некоторые дети сами перестают этим заниматься, когда взрослеют, а другим не позволяют.

— Ты это о чем? — я чувствовал, как у меня мурашки по коже побежали от этих неожиданных слов.

— Наверное, все дело в том, что есть люди, которые не хотят, чтобы мы разговаривали внутри, потому что боятся этого. Они думают, что мы можем вредить людям… но это неправда. Мы делаем это, чтобы помогать людям. Ведь есть же люди, которые собираются вместе, чтобы делать добрые дела? Ты понимаешь, о чем я?

— Вроде понимаю, — сказал я, хотя ничего не понимал. — Но расскажи мне еще про тех людей, которые не хотят, чтобы вы говорили внутри. Почему они не хотят…

— Знаешь, мне на самом деле не очень-то хочется об этом говорить, — сказал он. — У меня есть еще один вопрос, который я хотел бы задать тебе.

— Валяй, — сказал я.

— Ты когда-нибудь слышал о том, что можно впрыгнуть человеку в жизнь и увидеть там разное, как ему живется?

С тем же успехом он мог стукнуть меня кирпичом по затылку. Видеть, что у людей внутри? Я уже начинал подумывать, что Марко взялся разыгрывать меня. А может, парень просто немного не в себе? Я невольно оглянулся еще раз, в отчаянной надежде, что вот уже на выручку мне спешит обеспокоенная мамаша в поисках своего затерявшегося чада. Но нет, ничего такого не было.


— Знаешь, Марко, я понятия не имею, как это делается. А что это вообще такое, впрыгнуть человеку в жизнь?

— Временами, когда мне случается быть на людях, я в уме у себя вижу много разных телеэкранов, и на каждом из них показывают… что-то свое на каждом экране, словно разные передачи, но об одном и том же человеке. Если я захочу, то могу запрыгнуть в один такой экран и увидеть то, что хочу узнать про этого человека. Это похоже на то, как смотрят кино по телевизору, только это кино настоящее… о том, что случалось с этими людьми очень давно, скажем, когда они еще были совсем детьми. Кое-кто из ребят, с которыми я могу говорить внутри, тоже могут это делать. Поэтому я решил и у тебя спросить, умеешь ты такое или нет.

— По правде говоря, меня никто и никогда не спрашивал ни о чем подобном, — ответил я ему. — Так что давай лучше я тебя спрошу. Вот ты, когда это делаешь, то есть запрыгиваешь внутрь человека… Что, по-твоему, там показывают: то, что было на самом деле, или просто какие-то выдумки?

— Значит, не веришь?

— Ясное дело, что верю, — сказал я, стараясь не выдать своего замешательства. — Просто как-то это все очень необычно… то, что ты рассказываешь. Такое не то что сделать — представить себе тяжело.

— Если хочешь, я могу сделать это прямо сейчас, — сказал он, и я снова почувствовал тот же самый холодок в спине.

— Ну… давай, посмотрим, как ты это делаешь.

Он закрыл глаза, а мне вдруг почему-то подумалось, что Марко этот, наверное, нахватался от своих родителей всяких нью-эйджевских россказней и у него на этом совсем крыша поехала. В противном случае, чего ради его понесло на такую лекцию в воскресный вечер, когда ему, по всем правилам, нужно сидеть дома и готовиться к завтрашней школе?

— Я вижу тебя… ты в гараже. — Его глаза были по-прежнему закрыты, а мне вдруг показалось, что в комнате все словно качнулось и куда-то поплыло. — Ты плачешь, потому что пропала твоя собака… она убежала. Ты здесь уже целый день и не хочешь выходить… целый день плачешь. По виду ты примерно моего возраста, может, чуть старше. Вот выходит твоя мама, говорит, чтобы ты вышел хотя бы поесть, но ты…

— Все, Марко, хватит, хватит, — сказал я, а у самого от волнения даже пот на лбу выступил. Он пересказал все точь-в-точь как было, а ведь никто этого не знал, кроме меня самого. Мне тогда было двенадцать лет, и наша собака в очередной раз сбежала со двора. Она и раньше неоднократно убегала, но всегда возвращалась. Не знаю почему, но в этот раз я вдруг почувствовал, что он, наш песик, не вернется больше, и я оказался прав. Я просидел в гараже целый день…

— Его звали Хансел… песика твоего.

— Именно так, Марко… его звали Хансел. Все сходится. Ты рассказываешь все так подробно, словно видел своими глазами.

— Ну… я же говорил тебе, что вижу… словно кино по телевизору.

— И как следует пользоваться таким даром, ты тоже знаешь? — спросил я. — То есть, с какой целью он тебе дан?

— Это часть Сети. Часть того, что делают все дети. У каждого есть что-то свое, что он может делать. Я вот могу видеть, а еще у меня иногда получается с помощью мысли двигать разные предметы.

Не стану скрывать, у меня немного шла кругом голова, словно мои собственные мысли не поспевали за тем, о чем шел разговор. Одно дело рассказывать о чем-то подобном два часа кряду, но когда потом к тебе самому подходит мальчик, какой-то совершенно незнакомый мальчишка из Болгарии, и тут же, на твоих глазах, начинает это делать… Словом, въехать во все это так сразу не получится. К тому времени у меня уже не оставалось сомнений в том, что он говорит о себе правду. Тем более интересно было узнать, что же это за Сеть такая, которая опять и опять упоминалась в нашем разговоре.

Вот тогда-то он и задал мне вопрос, который так круто развернул все в моей жизни.

— Хочешь, чтобы и у тебя так получалось?

— Извини, что ты сказал, Марко?

— Хочешь, чтобы и ты был способен смотреть в те же экраны, что и я? Если хочешь, я могу открыть их для тебя.

Ну и как можно ответить на такой вопрос? Час от часу не легче — я уже был готов повернуться на сто восемьдесят градусов и уйти, не попрощавшись. Но что, если он и вправду не шутит и я, подобно ему, смогу видеть и делать то же, что так естественно выходит у него? Что-то во мне подсказывало, что лучше бы повернуться к нему спиной и завести разговор с любым из гостей, кто окажется поближе. Но моя другая часть уже знала ответ на этот вопрос.

— Конечно, хочу. Показывай, как их увидеть, эти экраны?

— Тогда выставь палец вот таким вот образом, — сказал он, приставляя свой левый указательный палец к моему. Я вытянул свой, и мы коснулись указательными пальцами. Только и всего.

— Вот так, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, со счастливой улыбкой, все так же сиявшей на его лице.

— И я теперь смогу видеть экраны, как и ты?

— Ну… вроде бы. Я никогда никого прежде не подключал, так что давай подождем и посмотрим, сработает или нет.


Забыв на мгновение, что передо мной ребенок, я требовательным тоном переспросил:

— Но как, как я узнаю, что сработало? Все получится само собой или мне со своей стороны тоже нужно что-то сделать?

— Я же сказал, посмотрим, — повторил он. — Обычно у взрослых не получается, но мало ли что. Не могу сказать наверняка… Сеть очень большая и может включать самых разных людей.

— Расскажи мне побольше об этой Сети, — уже просительным тоном обратился к нему я. Но, прежде чем он смог ответить, одна из приглашенных схватила меня за руку и засыпала такими вопросами, словно и не об этом я говорил весь вечер.

— …Так скажите мне еще раз… — возбужденно тараторила она, нисколько не смущаясь тем, что я говорил с Марко, и не просто говорил, а был явно поглощен беседой. Я, как мог, постарался справиться с раздражением и повернулся к ней, приглашая продолжить вопрос. — Словом, вот вы встретили Эмиссаров в горах Боснии… — И дальше в том же духе.

Мы проговорили с ней несколько минут, затем я оглянулся, стараясь отыскать Марко среди тех, кто еще оставался в комнате. Но в гостиной его уже не было. Я заглянул в кухню — Марко не было и там. Я решил стать в дверях и ждать, прикидывая в уме, не ушел ли он искать родителей. Мне, признаться, и самому хотелось на них взглянуть. Что за люди они, эти родители Марко? И знают ли они сами, насколько он необычен? Словно часовой, я неотлучно стоял у дверей, успев раскланяться и пожать руку всем, кто покидал дом, но Марко так и не появился. Похоже, он тихонько вышел, пока я разговаривал с той теткой, а теперь остается только догадываться, кто он такой и где его можно найти.

Вскоре и мы с Шерон простились с хозяевами и поехали в наш отель. Шерон вела машину, а я сидел рядом, не говоря ни слова, будто умом пытаясь понять, что произошло с моей душой. А что такого, на самом деле, произошло? Просто психологический трюк-да, впечатляет, но не более того. Он коснулся моего пальца, и ничего не случилось, ровным счетом ничего. Ну а чего же, собственно, я ожидал? Этот вопрос просто поставил меня в тупик. Можно ожидать результата действия, когда знаешь, что сделал, а что он сделал — да и сделал ли что-то вообще? Пожалуй, сказал я себе, лучше до поры до времени отложить все происшедшее в папочку «Мои знакомые/Необычные дети» и не жечь понапрасну нервы. Если случится встретиться с Марко еще раз, расспрошу его подробнее. Если нет… что ж, нет так нет.

Шерон тем временем, не подозревая о терзавших меня сомнениях, продолжала вести нашу машину по 101-му шоссе домой.

— Послушай, — наконец нарушил молчание я, — тебе случайно не удалось переброситься словом с тем мальчишкой, что сидел в первом ряду? Марко его зовут… знаешь, у меня до сих пор из головы не идет наш с ним разговор…

Ее ответ до сих пор звучит у меня в ушах, словно отзвук далекого эхо, который, похоже, никогда не сотрется из памяти.

— Мальчик? Что-то я не припоминаю никакого мальчика в первом ряду. Там вообще не было детей, можешь мне поверить. Я все время была у входа, никуда не отлучалась и лично поздоровалась с каждым, кто пришел.

То есть как это не было? — переспросил я. От неожиданности мой вопрос прозвучал как-то резковато. — Ясное дело, что был… мы даже с ним смогли побеседовать, минут десять, если не больше. И знаешь, он много чего мне сказал интересного… как минимум, интересного. А потом еще коснулся меня… ты и в самом деле уверена, что за весь вечер в комнате не появлялся мальчик лет десяти, ни до, ни после перерыва?

— Народу было от силы человек пятьдесят, так что если бы среди них был мальчик, в первом ряду или не в первом, я бы его смогла заметить. Даже не знаю, где ты там его высмотрел?…

До самого отеля я не проронил ни слова. Шерон его не видела. Но как такое могло быть? Ведь я его не просто видел, мы разговаривали какое-то время… да еще стоя посреди гостиной. Несомненно, кто-то запомнил и его самого, и как мы с ним разговаривали.

Но никто ничего такого не помнил. На следующий день я спросил как минимум у троих человек, помнят ли они, как я разговаривал с мальчиком на вчерашнем собрании, но в ответ всякий раз слышал одно и то же. «По-моему, там вообще не было никаких детей». Но он был, был там! — продолжал убеждать себя я. Пусть даже если я единственный, кто видел его.

А три дня спустя ложка согнулась у меня в руке.

Целые сутки миновали с тех пор, как во мне открылся мой «новый талант». За это время я умудрился шокировать, совершенно очаровать и, наконец, смертельно надоесть всем, с кем вместе мы жили и работали. Просто поразительно, как быстро приедается впечатление даже от такой необычной вещи, как способность сгибать ложки силой ума. Сделай это первые пять раз — и все назовут это чудом. Следующие двадцать — и от тебя начнут шарахаться, как от припадочного мутанта. В приказном порядке от меня потребовали, и совершенно справедливо, надо признать, чтобы сию же минуту на кухне снова появились пригодные вилки и ложки. Не стану спорить, к тому времени непогнутых почти не осталось. А еще я успел заметить, как странно все они переглядывались, стоило мне оказаться рядом с ящиком, где хранились столовые приборы. Если же им случалось увидеть меня до того, как мы успевали встретиться взглядом, они тихонько поворачивались и, притворясь, будто у них есть срочное дело в кабинете или в другой комнате, старались удалиться от меня на безопасное расстояние. Что и говорить, страшновато жить в одном помещении с больным опасным психическим заболеванием: а вдруг окажется, что оно заразное?

Но, как оказалось, мое открытие — только вершина айсберга. А в неизведанных глубинах еще плавало немало всяких чудес, и каждое из них рвалось на поверхность, чтобы вдохнуть полной грудью и заявить о своем существовании.

Дошло до того, что у нас в доме стала почти вся работа. Я, как одержимый, все старался выяснить, что еще, кроме «ложкогнутия», может у меня получаться и как далеко можно продвинуться, развивая эти мои новообретенные способности. Я стал экспериментировать, если так можно сказать, на ком ни попадя, не важно, соглашались они становиться моими помощниками или нет. Если человек просто стоял от меня в пределах видимости, а не сидел, уткнувшись носом в компьютер, он тут же становился моей добычей. Почти сразу я заметил, что у меня начинает вырабатываться и способность к чтению мыслей, правда до определенного предела. Я ставил также опыты, чтобы не только читать, но и направлять мысли тоже, и успех в обоих случаях был просто потрясающим.


В доме, где я жил и работал, — мы дали ему название Каса Де Паз, «Дом Мира», — работа кипела денно и нощно. Большая редкость, когда кто-то из нашей маленькой общины — а всего нас было пять человек — мог остаться наедине, в том числе и наедине со своими мыслями. Шерон жила в трейлере, припаркованном на обочине, — трейлер был еще одно из ее «пенсионерских увлечений», Джоан и Дрейтон обосновались вдвоем в спальне, а у Стефани была комната в задней части дома рядом с моей собственной.

Пожалуй, это был один из самых просторных и симпатичных домов в Джошуа-Три, крохотном городке, стоявшем у границы Национального парка Джошуа-Три, самого сердца Калифорнийской пустыни, минутах в сорока езды от Палм-Спрингс. Я переехал сюда примерно года полтора назад, главным образом чтобы почаще видеться с Джоан, с которой мы дружили, а еще совместно мы затеяли маленький интересный бизнес, хотя бизнесом это можно было назвать с большой натяжкой.

Со всего света ко мне поступали просьбы разработать учебный интернет-курс на основе тех уроков, которые я получил от Эмиссаров Света в горах Боснии, чтобы с этим материалом можно было знакомиться более углубленно. Мы создали такую интернет-студию, скорее даже онлайновую общину, «Общину Возлюбленных», так мы назвали ее, и к тому времени, когда я встретил Марко, она уже насчитывала более шестисот членов. Что же касается обитателей нашего дома, то для них это была еще и постоянная работа. Так что не удивительно, что вскоре все порядком устали оттого, что я вечно лезу к ним со своими опытами.

Сейчас мне не так просто вспомнить эти самые первые дни, хотя прошло всего несколько месяцев, как я сел писать эту книгу. Я словно нырнул в безбрежный океан, чистый и настолько прекрасный, что свои теперешние ощущения мне даже не с чем было сравнивать. Прежде ничего такого просто не было в моей жизни. Единственное, чего мне хотелось теперь, — исследовать эту новую необъятность и поскорей увидеть, что еще она для меня приготовила. С каждым новым опытом, который я проделывал, этот дар, казалось, все глубже укоренялся во мне. Может, именно это и хотел открыть для меня Марко? Ведь говорил же он, что не пробовал делать этого раньше, но ведь сделал, просто коснувшись моего указательного пальца своим. Он не знал, получится у него или нет, — и получилось, бесспорно получилось. Пока доказательством этому были погнутые ложки в мусорном ведре, но я чувствовал, что должно, должно быть и что-то большее. Мне оставалось лишь догадываться, к какой цели меня это все приведет.

Я просто места себе не находил от желания найти этого мальчишку. Я обзвонил всех, кого только мог вспомнить, — тех, кто был тогда на вечернем выступлении, где мы встретились, да и вообще всех, кто жил сколько-нибудь близко к району Залива. Но никто не то что не знал, кто такой Марко, даже не мог вспомнить, чтобы на вечере был какой-то ребенок. Про болгарских мальчишек, которые вот так вот запросто подходят к людям, впрыгивают к ним в жизнь, и потом в этой самой жизни все становится вверх тормашками, никто слыхом не слыхивал. Но, в конце концов, стоит ли полагаться на их слова? Ведь Марко — это не сон или привидение. Это был настоящий, взаправдашний мальчишка, которого мне случилось видеть и даже, можно сказать, трогать руками. Пока мы с ним разговаривали — а это продолжалось, должно быть, никак не меньше десяти минут, — вокруг нас было полно народу. Получается, что или все в комнате, кроме меня, были слепы, или случилось что-то такое, чего объяснить не мог никто.

Впрочем, я и не искал никаких объяснений. Подобного удовольствия я не испытывал, наверное, со школы, когда показывал фокусы своим друзьям. Есть что-то непередаваемое в ощущении, когда тебе известно нечто такое, чего кроме тебя никто не знает, или когда ты умеешь то, что всем остальным кажется фантастикой. Единственная разница, что в школе были все-таки фокусы, а теперь все было по-настоящему.

Первое правило настоящего фокусника — никому не рассказывать, как получается этот самый фокус. Но тогда, в школе, при желании я мог бы сразу объяснить всем и каждому, как я это делаю. Конечно, тогда фокус был бы не фокус и удовольствие было бы не то. Это только кажется, что всем хочется узнать, как все получается. На самом деле зрители меньше всего хотят, чтобы кто-то просто так взял и открыл им изнанку. Но теперь — теперь все было по-другому, потому что я и сам не мог пояснить, даже если бы захотел, как у меня это выходит. Я не знал, как белый кролик оказывался в моей шляпе, и в рукаве у меня тоже ничего спрятано не было. Это был не фокус, не «волшебный трюк», а что-то неподдельное, очень и очень реальное.

Чаще всего от меня доставалось Шерон. «Кролик ты мой подопытный», — утешая, звал я ее. Однажды я усадил ее за стол, дал в руки пачку незаполненных карточек и карандаш. Сам я занял место за другим краем стола с такой же стопкой в руках. До поры до времени я и сам не знал, что за вопросы собираюсь задавать ей. Главное, что эти вопросы будут задаваться наугад, а ответы на них ей нужно будет записывать на своих карточках.


— Напиши, как звали твою собаку, самую первую, которая была у тебя в детстве, — начал я.

Ее брови сосредоточенно сдвинулись, и она сделала запись на первой карточке, положив ее на стол написанным вниз. А я, в свою очередь, мысленно раскрывшись перед ней, стал ждать образа. Поначалу ничего не приходило, но затем у меня появилось какое-то ощущение, поначалу нечеткое, будто бы где-то слева от меня есть маленькая собачка. Высунув язык, она чего-то ждет от меня. Я закрыл глаза и постарался сосредоточиться на этом ощущении.

И тут я увидел, хотя это едва ли связано со зрением, такого себе маленького замарашку, с виду терьера, с просительно открытой пастью и умоляющим взглядом. Словно мы были с ним сейчас под чьим-то обеденным столом и он боялся, чтобы я не перехватил тот лакомый кусочек, который предназначался ему. Продолжая держать его все в том же зрительном поле, я спросил у него, как его зовут. Не стану скрывать — мне ужасно хочется сейчас написать, что песик тут же заговорил со мной человечьим голосом, точь-в-точь как в тех рекламных роликах, где кошки и собаки переговариваются между собой, пока их никто не видит. Но все вышло совсем не так: перед моим внутренним взглядом стали вырисовываться буквы, словно самолетик белым дымком рисовал их в воздухе прямо перед моими глазами, и мне только нужно было дождаться, пока буквы одна за другой сложатся в слова. Так и получилось: чуть подождав, я увидел и само слово — Баффи. Я написал это слово на своей карточке. Точно! Чумазый Баффи[2], иначе и не скажешь.

Я повторил тот же опыт еще трижды. Опять же, вопросы были совершенно случайными: номер дома на той улице, где она жила в детстве, название ее любимой книги и любимой песни. И в каждом случае процедура повторялась: она записывала свой ответ на своей карточке, а я, старательно сосредоточившись, — на своей. С каждым разом ответ появлялся все легче, хотя все-таки нужно было дождаться конца эксперимента, чтобы увидеть, насколько точно у меня все получилось.

— А теперь давай запишем название городка, в котором ты родилась.

Шерон снова взяла чистую карточку, сделала запись и положила ее поверх остальных.

Я почувствовал легкое давление в висках в тот самый момент, когда снова начал сосредоточиваться. Шерон держала в уме название этого города, а я старался подхватить кончик дымной ленты и вытащить ее наружу. И снова я увидел самолетик, который писал слова в воздухе, но с каждой воздушной буквой давление в висках усиливалось, превращаясь в тупую боль. Я старался отгородиться от нее, чтобы удержать в уме образ неба и букв на нем. Еще две-три буквы — и я увижу само слово. Еще секунда — мои виски запульсировали вспышками пронзительно-белого жара, и густыми серыми клубками стало вываливаться и само слово — так, что я мог увидеть его. ВЕРНОНИЯ. Записав слово на свою карточку, я без сил откинулся на спинку стула.

— Что с тобой? — встревоженно спросила Шерон.

— Знаешь, у меня в жизни еще никогда так отчаянно не болела голова. Словно мне череп только что поездом переехало.

— Сейчас заболела или еще до начала эксперимента?

— Не могу сказать… То есть нет, раньше не болело. В самом начале я чувствовал себя хорошо. По-твоему, это как-то может быть связано с тем, что я делаю? Из-за всего этого у меня начала…

— Нет, мне не хотелось продолжать, даже думать об этом не хотелось. — Наверное, все из-за духоты… все-таки тут климат жарковатый… Пустыня… и вообще…

— Джимми, опомнись, какая жара — на дворе февраль! — сказала Шерон. Она положила мне ладонь на лоб, чтобы проверить, нет ли у меня в самом деле жара.

— Может, тебе и в самом деле лучше сделать передышку… и сейчас, и вообще. Смысла продолжать нет — ты и так всех убедил, что можешь…

— Никаких передышек! — я с трудом сдержался, чтобы не накричать на нее. — Это не дает мне передышки, понимаешь? У меня что-то такое есть внутри, что постоянно гонит меня вперед, проверить, насколько меня хватит, что за сила может быть у этого дара. Сам не знаю почему, но я должен продолжать, даже если моя голова расколется надвое.

— Похоже, что так оно и будет, — сказала Шерон. — Все к тому идет. Сам посуди: ты не знаешь, что с тобой сейчас происходит. Ты не знаешь, чем все закончится. Я готова поверить, что какой-то Марко что-то там в тебе включил или оно само включилось с его подачи. Так ведь ты даже не знаешь, зачем он это сделал! И что теперь? Словно тронулся умом — знай себе ложки гнуть да мысли читать, а вот свою интернет-школу забросил, на друзей — ноль внимания, хотя они, между прочим, о тебе беспокоятся.

— Ладно, раз уж заговорили о чтении мыслей, давай посмотрим, что там у нас с карточками получилось, — примирительным тоном сказал я.

Мы стали переворачивать их одну за другой, и результат поразил нас обоих. Четыре вопроса из пяти я отгадал точно, и почти отгадал пятый вопрос о ее любимой книге. Но я даже не стал анализировать, что именно из этого следует, какие выводы я должен для себя сделать, — от нещадной боли у меня сейчас трещала голова. Довольно и того, что мои способности явно прогрессируют. Тогда это было для меня самым важным.

Есть некие двери внутри нас, которые так долго оставались закрытыми, что их скрип, когда эти двери пытаются наконец открыть, может и покойника поднять со смертного одра. В нашем уме кое-где дверные петли порядком заржавели, главным образом из-за того, что двери эти никто не открывает. Им нужна смазка, но эти двери все же нужно открывать — не важно, смазаны петли или нет, — иначе мы так и будем топтаться на месте, пока не исследуем каждую комнату в этом просторном доме. Но толкнешь их — и ржавчина на петлях начинает скрипеть так отчаянно, что кажется, тебя режут пополам.

Почему же они столько времени оставались закрытыми? Возможно, из страха перед тем, что может открыться за ними, или из опасения, что мы не сможем совладать с той силой, которая может ждать нас там. В любом случае, двери заколочены наглухо и не дают хода ни свету, ни свежему воздуху. Вот так и стоит дом, заброшен и необитаем, пока в один прекрасный день не придет ураган и не тряхнет его так, что двери сами собой распахнутся настежь. Тогда уж все откроется на всеобщее обозрение, и уже не будет никаких иллюзий о том, что в нем есть, а чего нет. И все бы ничего, да вот только скрежет — этот скрежет и вправду может свести с ума.

Как бы то ни было, моя одержимость исследовать эту психическую силу как можно полнее никуда не делась, как и постоянная головная боль. Если бы я мог держать себя в руках, согнуть ложку-другую или ставить по опыту в день и все, тогда бы и болело не так сильно, и меня хватало бы и на другие, не менее важные дела. Но я не знал удержу, как алкоголик, дорвавшийся до браги, — да и затормозить поток, что несся в моей голове, было уже свыше моих сил. Еще один опыт, еще одна железка, потом перерыв. Но, ясное дело, никаких перерывов не было. К полудню в моей голове уже стучали такие молоты, что я не мог рукой или ногой пошевелить, и только поэтому приходилось останавливаться, да и то ненадолго. Передохни, пока боль станет терпимой, затем продолжай. Жми, пока хватает сил, и даже через силу, тогда узнаешь истину, узнаешь, для чего дан тебе этот дар. Но порой я думал, что никаких моих сил не хватит ни чтобы дойти до конца пути, ни чтобы вернуться назад.

Что он сделал со мной, этот мальчишка, которого никто не видел? Словно посадил у меня в голове какое-то зернышко, и теперь росток становится все больше с каждой минутой, с каждым новым моим усилием проверить, как далеко может завести меня этот дар.

А сколько моего вообще осталось у меня в голове? Может, это зернышко так и будет расти и расти, пока не проникнет во все закоулки моего ума, не оставив места для моих собственных мыслей и моего ума? А что, если это был и не мальчик никакой, а нечто совсем другое, темное и зловещее? Ах, если бы я только мог остановить эти опыты, чтобы разобраться во всем…

Но я утратил контроль над собой и теперь на всех парах несся к тому, что неотвратимо должно случиться, хотел я того или нет. Снова и снова, еще и еще раз, пока… пока ЭТО наконец не произойдет. Что оно собой представляет, это самое ЭТО, я представления не имел, но знал, что оно здесь и ждет своего часа.

Я свалился в глубокий колодец, и никто не в силах был вытащить меня оттуда. Прошла неделя, как все началось, я был в своей комнате, сидел на краешке кровати, сплошь усеянной погнутыми ложками. Теперь, оглядываясь на то время, меня больше всего удивляет, что мои друзья не спровадили меня в психушку. Неужели они боялись, что я могу что-то с ними или с собой сделать, если они попробуют меня остановить? Но я не мог больше не замечать их обеспокоенности, тех долгих угрюмых взглядов, которыми они отвечали на каждое мое предложение «еще разочек попробовать». Даже Шерон, которая прежде неизменно и во всем поддерживала меня, в этот раз не захотела взять мою сторону. Но я зашел так далеко, что не придал этому значения. Я уже перестал быть самим собой и постепенно превращался в кого-то другого, совершенно незнакомого мне самому, и не знал, как этому помешать, — да, в общем-то, и не хотел.

Через две недели мне предстояло два выступления, запланированные заранее: одно — по соседству с нами, в Палм-Спрингс, и другое — в Анкоридже на Аляске. Я понял, что это мой шанс выбраться из той могилы, в которой я вот-вот сам похороню себя заживо. Кстати, с одним из моих друзей однажды произошло «нечто подобное». К тому моменту, когда я оказался рядом, он успел по самую шею увязнуть в своем «эксперименте». Не стану на этом останавливаться подробно, скажу только, что все, происходившее с ним в тот момент, могло напугать кого угодно. Теперь я задумался, не происходит ли нечто подобное сейчас и со мной. Легко все было списать на психическое расстройство, но на самом деле все было в точности до наоборот. В моем случае все не расстроилось, а как раз настроилось, наконец-то встав на свое место, и мне просто нелегко было адаптироваться к своему новому ритму.

Мне вдруг подумалось, что мои выступления могут оказаться прекрасным поводом попрактиковать «Дар» (я все больше начинал убеждаться, что именно так, с большой буквы) перед аудиторией. Все как один в нашей команде ополчились против этой идеи, но к тому времени я зашел слишком далеко, чтобы прислушиваться к их советам. Почему бы не выйти с этим к людям, представить им все это огромное, что сейчас изливается из моего ума? Покажи людям, на что они способны. Пусть они увидят те чудеса, что я могу творить. Вот так и получилось, что я отправился в плаванье, не зная ни курса, ни цели назначения.

Я регулярно выступаю перед аудиторией «Конференции Пророка», огромного собрания людей со всего мира, круг интересов которых — от силы молитвы до НЛО, и я был несказанно рад, что так кстати представилась возможность пообщаться со столь подготовленными людьми, да к тому же так близко от дома. Более-менее продолжительного путешествия мне просто не выдержать, и даже я понимал это. Моя головная боль к тому времени не покидала меня почти ни на минуту, и мне было даже страшно подумать, во что она может превратиться на высоте 35 000 футов в воздухе. Джоан даже сказала, что моя голова способна сама подорвать самолет, не хуже всякой взрывчатки, если пилот неосторожно сделает вираж или что-то в таком духе. Это, конечно, была шутка, но мне ее предостережение показалось вполне нешуточным. А вот Палм-Спрингс был всего в сорока пяти минутах езды от Джошуа-Три, и я не сомневался, что вытяну эту поездку. Аудитория в тысячу человек — идеальная возможность, чтобы «явить миру» то, на что я был способен.

К тому времени, когда я приехал, конференц-зал уже гудел, как растревоженный улей. В голове у меня продолжало пульсировать, да и физически я чувствовал себя не очень уверенно. Сказывалось то, что все это время я фактически не выходил из дома. Я даже представить не мог, что так непросто будет снова оказаться на людях. Походив по залу минуту-другую, присматриваясь к собравшимся, я старался держаться края толпы, чтобы не обращать на себя внимания раньше времени. Что-то очень крепко было не так со мной, и легкое посасывание под ложечкой лишний раз подтверждало это. Но искушение представить тот дар, что я получил от Марко, на всеобщее обозрение, было просто неодолимым. В моей голове еще мог звучать голос разума, и я время от времени даже мог различать его среди остального мысленного гула, но по большей части он звучал очень тихо, словно отзвук, забитый более сильными голосами. Они вздымались надо мной, словно отвесные океанские волны, которые вот-вот швырнут мое тело на дно морское. Я делал все, чтобы удержать эту силу, что рвалась из меня, но она была определенно сильнее.

Уступи… не сопротивляйся… сам стань свидетелем чуда психической силы. Почему ты пытаешься бороться? Ведь ты же знаешь, что это сильней тебя… Не слушай своих близких… Откуда им знать, на что это способно и на что ты способен? Когда их самих поведет судьба по их дороге, как она повела тебя, тогда они поймут, что это для тебя значит… а пока они не способны понять ни этого, ни тебя. Уйди от них… и ты сможешь поступать с этим по своему усмотрению. Придет время, и эта сила будет твоей.

Я наконец нашел свою комнату отдыха и повалился на кровать, надеясь, что отпустит боль, которая стала почти нестерпимой. Сегодня я не делал никаких экспериментов, рассчитывая восстановить силы для конференции, но ведь до этого я себя не жалел, так что, сколько бы я ни глотал аспирин, боль не отступала. На окнах закрыли жалюзи, выключили свет, но облегчения от этого все равно не было никакого. К несказанной своей радости, я задремал, и боль наконец-то отступила…


…Я один в доме, а все почему-то ушли. Я так ждал этого выступления в Сосалито, готовился к нему неделями, а все обернулось катастрофой. «Зачем я это сказал, — бормочу я, — зачем было упорствовать… до такой степени, что тебя все возненавидели?» Я с трудом вспоминаю, чем же я таким занимался, но все видится таким нечетким и неопределенным, что, кажется, уже и не так важно, что это могло быть. Важно то, что они ушли, а я стою один посреди гостиной своего дома и сам не знаю, зачем я здесь.

Обеденный стол накрыт, но на нем ничто не тронуто. Наверное, я сказал что-то совсем ужасное перед самым перерывом на обед, раз никто не захотел тут оставаться. Всё на столе, но никто ни к чему не прикасался. Я подхожу к столу, наливаю кофе в белый бумажный стаканчик, ищу взглядом сахар. Вот он, рядом с миской шпината, такого прекрасного в стеклянной чаше. На ее внутренних стенках еще блестят капельки влаги, значит, ее только что вытащили из холодильника. Миску поставили на стол буквально минуту назад, как раз перед тем, как я сказал или сделал что-то такое… такое, после чего они все просто ушли.

Я силюсь вспомнить, что же это могло быть, но напрасно. Беру сахарницу, сыплю тонкой струйкой в кофе сахар и ищу ложки. Вот они, спрятаны за пакетом с чипсами. Почему-то мне сразу становится очень тревожно. Ложки сложены в твердый пластиковый стакан, который не опрокинется на столе, но все ложки до одной согнуты и покручены до неузнаваемости. Невозможно разогнуть их обратно, и кофе помешать тоже нечем. Я беру карандаш, оказавшийся под рукой, вытираю его об штанину и опускаю в стаканчик. Размешиваю сахар, делаю глоток кофе. Вроде бы кофе нормальный… а все остальное почему-то нет…


Я обхожу комнаты в надежде найти кого-нибудь, хоть кого-нибудь, кто не покинул дом. Может, кто-то был в душевой в тот самый момент, когда разразилась гроза, и с таким же недоуменным взглядом, как и я, ходит сейчас по дому, ищет остальных. Он будет смотреть мне в глаза так, как будто я должен знать, что тут произошло. И кому, как не мне, знать это — но я не знал. И ему ничего не останется, как взять свою куртку и уйти вслед за остальными, решив, что это я виноват, во мне причина этого всеобщего исхода, в каком-то очередном из моих ужасных поступков. Ужасных, иначе почему бы в доме стояла такая кладбищенская тишина. Мне самому было страшно не то что шуметь, малейшим звуком обнаружить свое присутствие.

И тут я слышу, как кто-то спускается по ступеням со второго этажа. Чьи-то легкие шаги, совершенно — вдруг со страхом кажется мне — чужие. Так не ходит никто из жильцов этого дома. Я прячусь за дверью кухни, чтобы меня не заметили, и жду. Шаги медленные и размеренные — кто бы он ни был, он определенно никуда не торопится и уж точно не спешит прочь из дома. Он уже почти опустился до конца лестницы, когда я все-таки решился выглянуть из-за двери и посмотреть, кто это такой. Все, что я вижу, — чей-то затылок. Мальчишеская голова, она медленно поворачивается в мою сторону, и я вижу, кто это такой.

Это Марко.

Память возвращается ко мне, и я начинаю вспоминать. Правда, не то, из-за чего опустел дом, но всю ту историю с Марко. Я вспоминаю, что уже встречался с ним в этой самой комнате, говорил с ним и слышал от него какие-то неимоверные вещи, какие можно ожидать от кого угодно, но только не от десятилетнего мальчишки. Кажется, он говорил, что может делать какие-то фантастические штуки, вроде того, чтобы заглядывать в жизни других людей, но я не поверил ему сначала. Но потом он коснулся моего пальца, а пару дней спустя весь мой мир полетел в тартарары. И вот он здесь, снова смотрит на меня с той же детской улыбкой, будто ничего и не случилось совсем.

— Привет, — говорит он, так и стоя на верхней ступеньке.

— Привет-привет, — отвечаю я.

— Злишься на меня? — спрашивает он.

Внезапно его лицо становится обиженным, словно у ребенка, который боится, что сделал что-то не так и сейчас его начнут отчитывать.

— Нет, не злюсь, — отвечаю ему. — Просто я запутался, вот и все.

— В чем ты запутался?

Я выхожу из кухни, прохожу по комнате и усаживаюсь на стул как раз напротив Марко. Вот снова мы с ним лицом к лицу.

— А вот в чем — мы встретились, потом я поехал домой, а потом все в моей жизни начало рушиться. Вот только мне нравится все то, что со мной сейчас происходит, несмотря на то, что оно прошлось по моей жизни, что твой бульдозер. И я ничего не могу с этим поделать, старайся не старайся, ничего. Все ложки погнуты, я читаю чужие мысли, да и вообще вся жизнь — сплошной кавардак. Я-то думал, что меня ожидает что-то совсем чудесное, раскрепощение сознания или вроде того. Но все совсем по-другому. Если так будет и дальше, я просто сломаюсь.

— Но при чем тут я?

При том, что это ты так сделал со мной. Это ты прикоснулся к моему пальцу. Да, правда, тогда я ничего не почувствовал. Но проходит пара дней, и — бум! — все коту под хвост.

— Я не думал, что все заработает с такой силой, — говорит он, и на его лице появляется виноватое выражение. — Я просто хотел, чтобы ты увидел все так, как я это вижу, только и всего.

— Ладно, заработать-то оно заработало, но это, я так понимаю, только половина дела. Скажи, как у тебя получается контролировать Дар? Я просто ума не приложу, для чего мне это все нужно. Пойми меня правильно, мне нравится все то, что со мной происходит, но такое впечатление, будто это все только ради ощущения, которым сопровождается каждый опыт, понимаешь? И все бы ничего, но, боюсь, однажды у меня голова расколется после очередного трюка. А у тебя бывает такое ощущение, когда ты это делаешь, будто еще чуть-чуть — и голова разлетится на куски?

— Нет.

— А вот у меня бывает. Больше того, теперь почти постоянно. Мне кажется, что я так совсем с ума сойду. Мне нужна твоя помощь, Марко, очень нужна. Не знаю, что именно, но ты должен что-то сделать. Скажем, коснись еще раз моего пальца и пусть все снова станет как было.

Я не верю своим ушам. Неужели я прошу его об этом? Самое последнее, чего мне хочется, так это избавиться от моего Дара. Как раз наоборот, мне не терпится развить его как можно сильнее, и кто знает, что тогда может во мне открыться. Может, я стану великим целителем и смогу, подобно Иисусу, исцелять людей, а может, и не только это. Или вообще не будет никакого предела тому, что я смогу делать, если только у меня…

— Хочешь узнать, почему тебе так больно? — спрашивает меня Марко. Я киваю в ответ. — Потому, что ты неправильно пользуешься Даром, совершенно неправильно. Ты решил, что Дар — это для того, чтобы обладать психической силой. Но на самом деле это не так. Дар — это для любви. Попутно может и много чего другого проявиться, но особо на этом задерживаться не стоит. А вот что действительно важно — чтобы ты научился любить людей. И тогда ты сможешь применять эту силу с пользой для людей, а не просто чтобы их удивлять.

— Да я и не думаю никого удивлять. Но он понимает, что я говорю неправду.

А я понимаю, о чем он говорит и что он прав. В самом деле, как я мог потерять себя, увлекшись всеми этими гнутыми ложками и чтением мыслей? Я действительно хотел поскорей развить Дар в себе, мысленно представляя, как обо мне будут говорить: «Да, непростой, наверное, это пассажир… лучше с таким не связываться, а то даст тебе такую психологическую установку, что потом не обрадуешься». Вот что на самом деле мне нравилось — мне нравилось ощущать в себе силу. Силу, за которую меня будут уважать, и даже бояться. Но каких бы я ни достиг результатов в опытах на себе, они не имели никакого отношения к любви. Ни малейшего — и это я тоже знал.

— Тебе нужно не меня, самого себя спросить, — слышу я слова Марко. — «Чего я хочу на самом деле?» Вот о чем ты должен спросить у себя. Хочешь развлекать людей раз ными выкрутасами? Да, это будет выглядеть круто, и все будут в восторге, не спорю. Но, может, есть и что-то еще, больше психологических фокусов, как ты думаешь? Ты можешь получить у Дара все, что хочешь, но будь готов к тому, что на себе почувствуешь и результат просимого. Если тебе хочется, чтобы люди выделяли тебя из числа прочих, тогда после каждого раза тебе будет плохо, не сомневайся. А если решишь, что сможешь приносить пользу людям своими способностями, — результат тоже не замедлит сказаться.

— А как я могу этим помогать людям?

— Сначала реши, чего ты хочешь, а там Дар сам покажет тебе.

— Значит, обладание психической силой — это плохо? Ты хочешь сказать, что мне не стоит развивать ее?

— Ничего плохого в ней нет, и я тоже охотно ею пользуюсь. Но это не самоцель, понимаешь? Цель — это любовь, и порой можно обратиться к Дару, или к этой силе, чтобы открыть эту любовь в себе. Но если будешь обращаться к силе с другой целью — что ж, тогда в тебе откроется не любовь, а нечто совсем другое. Темное.

— Скажем, головная боль.

— Головная боль — только начало, — его слова звучат очень серьезно. — Если будешь пользоваться силой ради того, чтобы самому стать сильнее других, тогда будь готов к очень большим проблемам. Ты должен определиться, чего ты хочешь, и затем позволь Дару открыть это в тебе.

— И все же почему ты решил дать это мне? — спрашиваю я.

— Придет время, и ты сам поймешь. Пока что я не могу тебе этого сказать.

— Почему?

— Еще не время. Для тебя сейчас важней всего сделать выбор, без этого ничего не будет. Единственное, что я могу тебе сказать сейчас, — у нас есть послание для людей, и ты должен найти его, затем передать людям это послание.

— Кто это «мы»? — спрашиваю я у Марко. — Есть еще люди с такими способностями?

— Да, много… и все они — дети… Дети Оз — так нас называют. У детей, обладающих Даром, есть послание, которое поможет людям. Вот почему я пришел к тебе.

* * *

В дверь постучали, и от неожиданности, еще не до конца проснувшись, я даже подпрыгнул на диване. Что-то в этом сне было такое, чего нельзя было упустить, пока оно еще не выветрилось окончательно, но я никак не мог за него ухватиться. Наконец я встал и подошел к двери.

— Джоан? Ну и ну… входи… Ты-то как здесь?

— Приехала послушать твое выступление, дуралей! — она вошла в комнату и села на диван. — Итак, что мы намерены делать? Только петь и говорить — и больше ничего?

Я сразу понял, что ее на самом деле беспокоит. Она хотела узнать, в самом ли деле я намерен устроить демонстрацию своих новообретенных способностей на людях. Именно с этой целью, по правде говоря, я сюда и приехал, но внезапно, без всякой видимой причины, я почувствовал, что у меня пропала всякая охота к демонстрации психических трюков, что это — далеко не самое важное, с чем я мог обратиться к людям.

— Нет… то есть да. Именно это я и собираюсь делать. Петь для тех, кто пришел, и говорить с ними. Сенсации отложим на потом, тем более что голова у меня как болела, так и продолжает болеть.

— Рада это слышать, — сказала она, поднимаясь с дивана. — То есть не то, что у тебя голова болит, а что ты раздумал насчет своих фокусов.

И это было действительно так. Что-то изменилось за тот промежуток времени, когда я задремал на диване и когда я открыл дверь Джоан. Нет, все-таки что-то было такое в этом сне, хотя я так и не мог пока вспомнить, что же именно.

Тот день в Палм-Спрингс выдался не только жарким, но еще и душным. Не ошибусь, если скажу, что тротуары раскалились, как сковородка, на которой шипела пара-тройка яиц, а ветер по этим тротуарам гнала вытяжка из огнедышащей духовки. До тех, кто прибывал на «Конференцию Пророка» из мест с более мягким климатом, наверное, доходили слухи, что нестерпимая жара — основное блюдо в меню этого города. Но слышать — это одно, а с головой окунуться в эту жару самому — совсем другое. Люди с полным комфортом добирались сюда из Сан-Франциско или Лос-Анджелеса в удобных автомобилях с кондиционерами, юркими маленькими самолетами местной авиакомпании прибывали в аэропорт Палм-Спрингс и немедленно попадали в жгучие объятия Калифорнийской пустыни. А ведь до лета было еще несколько месяцев! Те же, кто еще жаловался на жару, в ответ от местных жителей слышали: «Это еще что, вот приезжайте-ка к нам в августе! Даже ящерицы и скорпионы прячутся по щелям, а про туристов наподобие вас и говорить нечего. Так что закругляйтесь поскорей с вашими пророчествами и быстренько по домам, если не хотите и в самом деле зажариться».

Среди всех конференций, на которые я имел честь быть приглашенным, эта моя самая любимая. Уже в четвертый раз мое имя оказывалось в списке выступающих рядом с такими замечательными людьми, как Джейн Хьюстон, Эдгар Митчелл, Грег Брейден и Хэнк Весслеман. Да и само это собрание, на которое люди съезжались из разных мест, скорей походило на праздник: странствующий цирк приезжает в городок, ставит шапито, воздушные акробаты парят под самым куполом, срывая бешеные аплодисменты зрителей. Уже то, что меня включили в число гостей, само по себе было очень почетно. Надеюсь, что я не обманул ожиданий ни устроителей, ни слушателей и в моем выступлении они нашли мысль-другую, интересную для себя.


Я решил построить свое нынешнее выступление по принципу «не столько говори, сколько улыбайся». Но самое главное, не слишком принимай себя всерьез, иначе это выступление станет и твоим последним. Какими бы ни были те чудеса, что я успел заготовить, они бесследно исчезнут под соусом самолюбования. И тогда — «благодарность организаторов», и прощай навсегда возможность получить приглашение еще раз. Что ж, этот сон, пусть даже он по-прежнему в моем уме оставался неясным эхом, пришел как нельзя кстати.

Я спустился в фойе отеля, где в ожидании начала прогуливалась публика. Лотки и столики, на которых была разложена всякая нью-эйджевская всячина, выстроились один за одним, как настоящие торговые ряды: на выбор были амулеты, курительные палочки, различные бусы и браслеты, медальоны с восточной символикой, а также книги и компакт-диски. Одним словом, конференция в самом разгаре. Со своей стороны, и я тоже был в полной готовности.

В зале как раз проводили настройку звука, и я подошел к звукооператору. Мы обменялись шутками, что микрофон, как всегда, зафонит в самый неподходящий момент. Оставалось всего несколько минут до моего выхода. Люди, успевшие купить все приглянувшееся им на лотках, занимали места в просторном зале, и я быстренько зашел за кулисы, чтобы еще раз настроиться на выход. К моей великой радости, сверлящая головная боль превратилась в тупое нытье, и я был уверен, что и вовсе забуду о ней, когда окажусь на сцене.

Наконец объявили мой выход, и зал дружно захлопал, приветствуя меня. Вот и пришла моя очередь обратиться к ним со своим словом. Но что именно я буду сейчас говорить, было загадкой даже для меня. Голова у меня была забита моими недавними достижениями, и места для чего-то другого в ней почти не осталось. Я окончательно утвердился в том, что о них не будет сказано ни слова, и та часть меня, что еще сохраняла способность трезво мыслить, похвалила меня за умное решение. Так что в моем распоряжении оставалась только моя «обкатанная» тема, с которой я выступал уже не одну сотню раз.

Главным образом, я говорил о моей встрече с Посланниками Света, которую я описал в своей первой книге. Выступление шло довольно гладко, но я сам чувствовал, что в нем все же недостает той искры, того накала, который довелось испытать мне самому при той памятной встрече. Что ж, мне не оставалось ничего другого, как выехать на знакомую дорожку и жать на газ в надежде, что остальное сложится как-нибудь само собой.

Когда объявили мой выход, я сделал несколько шагов на сцену, да так и продолжал стоять на краю, почти у самых ступеней. Глаза заливало потом, и я чувствовал, как от волнения начало бухать в висках. «Не сейчас», — едва слышно приказал я сам себе. Время для отступления от темы было неподходящим, я это явственно чувствовал. Так эпилептик ощущает приближение приступа, стараясь не упасть и не забиться в конвульсиях. Не давай ей воли. И сам не поддавайся. Ты способен ее контролировать. Но тигр уже вцепился в меня, и непохоже было, что у меня хватит сил стряхнуть его со своей ноги. Его зубы впились в мою плоть, словно рыболовные крючки, и отломить их можно было разве что щипцами.

Я слышал, как публика хлопала мне, но звук, словно приглушенный ватой, едва доходил до меня. Наконец я прошел на середину сцены и занял место перед микрофоном. Не торопясь, сделал глубокий вдох, не спеша выдохнул — ну вот, наконец я готов начать.

— Большое спасибо всем вам за то, что вы здесь сегодня. Это огромная честь, выступать перед вами.

И дальше я уже продолжал без остановки, спел несколько песен — словом, стал распахивать перед ними дверь своей жизни, — не торопясь, будто потихоньку тянул за крышку банки сардинок. Я и сам не мог предположить, что смогу так разговориться, но мои слова, словно ручей, так и лились со сцены. А еще я стал ощущать, как понемногу возвращается сила, несмотря на то что и головная боль тоже со свежими силами готова была взяться за меня. Даже непонятно было, что из них сильней — боль или внезапная вспышка энергии, которая на меня накатила. Словно волны, они шли на меня, и мне оставалось только, как серфингисту, оседлать их обе и мчаться верхом на этих волнах. И, как ни странно, несмотря на эту отчаянную гонку, мне еще как-то удавалось держаться на плаву и подстраиваться под пульсацию ритма. Я ощущал боль и чувствовал, как бились волны под моими ступнями, но не обращал внимания ни на то, ни на другое. Моя энергия теперь была подключена к энергии зала, и я, словно по спирали, взвивался все выше и выше с каждым словом.

Затем случилось нечто, чего со мной прежде никогда не было и, надеюсь, никогда больше не будет. Продолжая говорить, я замечаю, как какая-то женщина срывается со своего места в зале и быстро приближается к сцене. Она подходит к правой стороне сцены, прямо к пяти ступенькам, которые вели на саму сцену, где я стоял, немного замешкалась, но все же шагнула на ступеньку. Какой-то миг она стояла там с потерянным видом. Мне почему-то подумалось, что она пришла, чтобы наполнить стакан с водой. Теперь, прокручивая это еще раз в памяти, я понимаю, что это объяснение было не менее странным, чем само поведение той женщины, но ничего другого на тот момент мне в голову не пришло. Иначе чего ради она оказалась здесь, в трех шагах от меня, в самый разгар моего выступления?

И тут-то все и случилось. Я не смог удержаться и, замолкнув на полуслове, посмотрел прямо ей в глаза. Она была похожа на ребенка, который потерялся в равнодушной толпе и с испугом спрашивает себя, где же родители. Ее глаза странно расширились, когда мы встретились взглядом, а затем ее нижняя челюсть, словно в замедленной съемке, поплыла вниз. Помню свое ощущение стороннего наблюдателя, словно бы я смотрел в экран телевизора, и если б захотел, потянулся за пультом и переключил канал. Не случись все так быстро, я бы придумал, как среагировать. Но заряд энергии, молнией ударивший от нее в мою сторону, оказался таким мощным, что едва не смел меня со сцены.

Вопль был таким пронзительным, что по всему мгновенно притихшему залу словно прошла ударная волна страха. Я, как перед дробовиком, невольно отступил на шаг перед этим шокирующим зарядом крика — звук продолжался, пока наконец весь воздух не вышел у нее из легких. Сделав еще один гигантский вдох, она завопила снова. За вторым криком последовал еще один, из широко открытого рта, из которого вместе с криком будто выкатывались холодные густые облака тьмы. Зал просто оцепенел. Никто не поднялся на сцену, чтобы помочь мне, никто не повел ее назад к своему месту. Все как один сидели на своих местах и наблюдали за происходящим, будто так и было задумано.

Так продолжалось еще примерно минуты три. Затем, на негнущихся ногах, я медленно пошел в ее сторону. Только тогда я почувствовал, как неожиданно усилилась боль в моей голове. Покачнувшись, я едва не упал, сделав первый шаг. Все-таки я удержался на ногах и подошел к тому месту, где она продолжала стоять с открытым ртом, из которого и дальше извергались пульсирующие звуковые волны. Я обнял ее, и мне вдруг на мгновение показалось, что я, как птица, пытаюсь крыльями укрыть ее от чего-то. И вправду, она вся как-то сразу вжалась мне в грудь, но крик продолжался, приглушенный моим плечом, в которое она уткнулась лицом.

Но и этого оказалось достаточно, чтобы разбить то оцепенение, которое сковало зал, и несколько человек тут же сорвались с места, бросившись нам на помощь. Они поднялись по ступенькам и увели ее от меня, обнимая, словно накинув одеяло на плечи пострадавшему от стихийного бедствия. Еще раз она судорожно откинулась, и ее еще раз тряхнул вопль, но на этот раз он был тише, смешанный с судорожными рыданиями. Я же так и стоял там, на том месте, откуда ее увели от меня, и не сразу сообразив, что я-то все еще на сцене и передо мной добрая тысяча людей, наблюдающих за этим странным происшествием. Повернувшись к микрофону, я подождал еще мгновение, прежде чем заговорить снова.

— В реальной жизни, — сказал я, — все часто бывает совсем не так, как на словах. Одно дело говорить о мире на конференции ищущих мира. Но совсем другое — нести его за пределы таких вот залов, туда, где могут случаться самые неожиданные вещи, подобные тем, что мы только что с вами видели. — Почему же этот гул в голове никак не хочет прекращаться? — Когда мы с вами находимся на собрании вроде этого, несложно найти людей, которые готовы будут с вами согласиться. Но выйдите из этих дверей — вот там и начнутся настоящие практические занятия.

Довольно… прекрати… так тебя не хватит надолго.


— Разные люди реагируют на любовь по-разному, но наша с вами задача — давать только любовь, независимо того, как ее принимают и понимают. Помните, в «Курсе Чудес» говорится: «Все, что мы делаем, — это или дела любви, или призыв к любви; а значит, единственный правильный ответ на любую ситуацию — давать любовь». И это единственный по-настоящему жизненный урок, который я могу предложить вам сегодня и постараться усвоить его сам.

Остановись немедленно, или ты отдашь концы, не сходя со сцены. НЕМЕДЛЯ!

— На этом я и хочу с вами проститься, оставляя вас с любовью, которая одна только вовек не оставит вас и не предаст. Желаю всем плодотворного продолжения конференции.

Зрительный зал в ответ взорвался аплодисментами. А я, поскорей сбежав со сцены, постарался, не задерживаясь, выбраться из зала, чтобы никто не успел заметить, как же мне больно сейчас. Не просто больно — что я одной ногой в могиле. Мне было понятно, что все происшедшее с той женщиной как-то связано с моей головной болью и с Даром. Каким-то непостижимым образом она среагировала на то, что шло в тот момент через меня, или на то, что творилось внутри меня. Я сам толком не мог дать себе отчета, что это было, за исключением того, что я хотел это остановить. Фантастический эксперимент начался с вполне безобидного прикосновения к пальцу, а теперь просто голова взрывается. Мне уже больше ничего не хотелось. Но как и что нужно сделать, чтобы от всего этого освободиться? Как от него избавиться — пока со мной не случилось чего-то такого, как с той женщиной?

Спустя неделю я был в Анкоридже, и, когда я снова оказался на сцене, повторилась почти аналогичная ситуация. Как и в первый раз, вдруг резко усилилась боль в моей голове. Но не только — у меня внезапно, сам не знаю почему, появилось ощущение, что из моего ума вне контроля его сознательной части отправляется какое-то сообщение. Определенно от меня аудитории шел некий сигнал, и люди в зале реагировали на него очень по-разному.

Но что же это все означает, в конце концов? Еще одна необычная сторона того Дара, который я получил от Марко, или что-то другое, действительно темное, как он говорил? На тот момент единственное, что мне было ясно наверняка, — я больше не могу ходить как ни в чем не бывало и притворяться, что так и надо. Что бы со мной ни происходило, оно было действительно вне моего контроля, и если оно усиливалось именно в этом новом угрожающем направлении, тогда я точно пропал.

Головные боли, терзавшие меня, стали теперь почти непереносимыми. Часами я лежал, свернувшись на кровати, изо всех сил стараясь уснуть — единственное, что у меня еще осталось, чтобы ускользнуть от постоянного стука лошадиных подков по моему раздробленному черепу. В надежде, что это ослабит приступы, я полностью и окончательно разделался с экспериментами. Но, очевидно, все зашло слишком далеко. Или что-то во мне изменится само собой, или сам я сойду с ума — если уже не сошел.


Примечания:



2

Scruffy-Buffy (англ.).









Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх