Загрузка...


Глава третья

"НЕЖНЕЕ, ЕЩЕ НЕЖНЕЕ!"

или язык чувств и высшая школа эмоций

Теперь поставим вопрос ребром: как же нам общаться с ребенком, чему его учить, если он не понимает слов? Ну или, по крайней мере, не понимает их так, как нам бы того хотелось… На самом деле, все достаточно просто: язык, понятный и нам, и ребенку, — это, во-первых, эмоции, которые можно тренировать, во-вторых, опыт, который ребенок может получить, и в-третьих, наглядный пример, который он перед собой видит, то есть, наше с вами — родительское — поведение. В этой главе мы будем говорить об эмоциях. Лично я считаю это самым важным.

Эмоции — это то, как мы ощущаем окружающий мир. Если мы регулярно испытываем страх, то окружающий мир будет казаться нам недоброжелательным, агрессивным, полным потенциальных напастей. Если мы регулярно испытываем чувство горя — печаль, страдание, — нам кажется, что мир лишен всякой надежды, а это трагедия и несчастье. Если мы регулярно раздражаемся, испытываем гнев, то мы всегда будем чувствовать себя не в своей тарелке — в каждом ботинке по маленькому, но очень ощутимому камушку. И наоборот, если мы испытываем радость, интерес, чувство удовольствия, то наш мир — это добрый друг, с которым нам па-настоящему хорошо. Мы видим в нем новые и новые возможности, красивых людей, важные события и почти что сказочную победу добра над злом.

Иными словами, главная краска окружающего нас мира — темная или светлая — это не цвет самого мира, это цвет нашего внутреннего состояния. Светло у нас на душе — и мир становится светлым, темно — он темнеет. И родителям, мне кажется, очень важно решить для себя, в каком мире они бы хотели, чтобы жил их ребенок. Если в светлом — это одна история, в темном — другая. Ведь это именно мы определяем то, в каком мире будет жить наш ребенок, или помогая ему опытом радости, или запугивая его опасностями, или оснащая его идеологией безысходности.

Ну не сразу, конечно…

Эмоции — радость, печаль, гнев, интерес и другие — должны, казалось бы, проявляться у ребенка с самого момента его рождения. Но, как мы уже говорили, новорожденный малыш, в каком-то смысле, еще является существом недоношенным, не приспособленным к жизни, а его мозг еще только формируется. Поэтому даже эмоциональные реакции — и те проявляются у него далеко не сразу и не в полную силу.

Из всех эмоций сразу после рождения младенец способен демонстрировать только эмоцию страдания, хотя эмоция горя по-настоящему проявится у него значительно позже. Радость младенцы начинают испытывать только между первым и вторым месяцами жизни, а произвольная улыбка — этот отчетливый признак радости — становится самопроизвольной только к третьему месяцу. Со страхом еще сложнее: способность испугаться в ответ на громкий звук появляется уже на первом месяце, а вот, например, незнакомых людей ребенок начинает бояться только после полугода, где-то к девятому месяцу. Боязнь животных и темноты может возникнуть не раньше чем в полтора года, но большинство детей дают соответствующую реакцию только годам к трем. То же самое и с гневом — эта эмоция появляется не сразу и сильно видоизменяется с возрастом. Сначала гнев, едва возникнув, моментально заменяется страданием, а вот трехлетний ребенок уже вполне может быть по-настоящему разгневан или рассержен. Крайне важная, с точки зрения развития ребенка, эмоция интереса становится более-менее полноценной только к девяти месяцам.

Не знаю, с каким чувством вы читаете эти «сухие цифры статистики», но на меня они, сколько бы я об этом ни думал, производят почти шокирующее впечатление. Эмоция — такой, казалось бы, элементарный психический акт, но и для его возникновения, для формирования соответствующей способности ребенку требуется время, подчас огромное! Уму непостижимо! И ведь это только начало «большого пути», дальше еще предстоит — развитие, становление, отработка этих реакций!

Сравните страдание двухлетнего ребенка, которое легко прервать простым переключением его внимания на другое занятие, и страдание десятилетнего ребенка, который получил двойку и в ужасе не знает, как ему идти домой. Это же день и ночь — такое гигантское развитие элементарной, на первый взгляд, эмоции! А горе подростка, который безответно влюбился? Вообще ни в какое сравнение не идет со страданием трехлетнего малыша! Иными словами, нам предстоит наблюдать фантастическое развитие и усложнение чувств нашего ребенка.

Воспитание, главным образом, должно засеять наши сердца полезными для индивида и общества привычками,

Клод Гельвеции

Но уж коли так, раз уж и эмоции ребенка формируются не сразу, а потом еще претерпевают несколько этапов своего последующего развития, то, может быть, нам — его воспитателям — как раз и следует начать работать в этом направлении? Я задаю этот вопрос риторически, но ответ у меня на него не риторический и даже не теоретический, а конкретный и железобетонный: да, мы очень долго ограничены в том, чтобы воспитывать «сознание» нашего ребенка, но воспитывать его эмоции мы вполне можем с самого младенчества.

Что я имею в виду? Любая эмоция — это, конечно, реакция на некую внешнюю силу, и в этом смысле кажется, что с ней ничего не поделать. Но есть нюансы… Во-первых, у каждого человека свой набор стимулов, которые способны спровоцировать его на ту или иную эмоциональную реакцию, а значит, не все тут предрешено и есть у нас поле для маневра. Во-вторых, у каждого из нас своя продолжительность этой эмоциональной реакции — у кого-то «тихо падала планка» в течение месяца, у кого-то упала сразу, пришибла больно, но прошло десять минут — и инцидент исчерпан, уже и не вспомнить, из-за чего расстроились. В-третьих, кто-то застревает на эмоциях негативного спектра и потом его из болота тоски за уши не вытащить, а кто-то, напротив, весельчак и балагур, которому море по колено, и печалиться он не будет ни за что.

Конечно, все тут у каждого ребенка индивидуально и гигантское значение имеют гены. В науке, например, известен случай, когда в целом психически здоровый ребенок не смеялся до четырех с половиной лет. Но гены генами, а привычки эмоционального реагированияэто привычки эмоционального реагирования, и эти привычки можно формировать, развивать или, напротив, редуцировать.

Самые важные эмоции — это эмоции радости, горя, страха, интереса и гнева. И в зависимости от того, какие эмоции мы поощряем и одобряем у своего ребенка, а какие его эмоции мы, напротив, по возможности, прерываем, зависит то, какие привычки эмоционального реагирования сформируются у него на всю его будущую жизнь. Если мы будем поощрять у нашего ребенка эмоции радости, интереса и блокировать эмоции страха, горя, гнева — это позволит нам воспитать любопытного и жизнерадостного человека, не страдающего приступами страха или гнева, а также длительными эпизодами страдания и горя.

К сожалению, по части эмоционального воспитания родители, как правило, допускают массу грубейших ошибок. Не понимая причин детского плача, они демонстративно оставляют ребенка один на один с его бедой — мол, больше поплачешь, меньше пописаешь. Не понимая важности эмоции интереса, они прерывают его естественное желание знакомиться с чем-то новым, испытывать неизвестные ему доселе возможности ситуации, свойства предметов — «Куда лезешь? Перестань немедленно!» Не понимая гигантского значения эмоции радости, родители не подкрепляют своим позитивным отношением периоды детского веселья. Не понимая, насколько это важно — не провоцировать гнев ребенка, они делают все возможное и невозможное, чтобы вогнать его в состояние недовольства и раздраженности.

А с привычками ведь как дело обстоит? Если привычные действия повторяются из раза в раз — они закрепляются, становятся обычной формой и нормой поведения. Если реакции получают положительное подкрепление — они усиливаются, если они его не получают — напротив, ослабляются. И эмоции — не исключение. Они точно так же или прирастают и ширятся, или атрофируются. Нам может казаться, что мы все делаем правильно, а в результате ребенок не способен пребывать в хорошем, приподнятом настроении, зато уныние, раздражительность и негативизм становятся для него нормой жизни. Что в этом «правильного»? — ума не приложу. Если же, например, ребенка, который живет по принципу «хочу все знать», постоянно бить по рукам, то мы получим подростка, который, как раз наоборот, ничего знать не хочет в принципе.

Помню, как молодой папа жаловался мне, что его восьмимесячная дочь постоянно с усилием тянет его за волосы: «Я ей говорю — "Мне больно!" А она еще сильнее рвет, представляете?!» Признаюсь, мне потребовалось немало усилий, чтобы объяснить молодому отцу, что, во-первых, ребенок не понимает его инструкций, а во-вторых, он осуществляет очень важное в своей жизни дело. В частности, он узнает: то, что на первый взгляд кажется однородным, в действительности может состоять из отдельных частей. «А книги она почему рвет?!» — продолжал выражать свое недовольство молодой человек. «Просто потому, что это удивительная вещь: во-первых, это игра с объемами — страница кажется плоской, а если ее смять, она обретает объем, а во-вторых, это очень важный опыт — увидеть, что нечто тебе подконтрольно, слушается твоих рук».

Травить детей — это жестоко. Но ведь что-нибудь надо же с ними делать!

Даниил Хармс

Папа смотрел на меня недоуменно: «Так что, все ей позволять? Что же из нее вырастет?!» Ну, что я мог на это ответить? Если папа потерпит и даст дочери поиграть с его волосами, что, право, совершенно не сложно, у него вырастет любознательный и активный ребенок, готовый всегда выйти на контакт со своими родителями. За такое и всех волос, на мой взгляд, не жалко! Если же папа будет подавлять интерес ребенка, то получит на выходе в лице своего ребенка обратный результат — пассивного, замкнутого и скучного человека. А книги, если они тебе дороги, всегда ведь можно убрать, предоставив ребенку те «полиграфические издания», которые, учитывая их содержательное наполнение, все равно рано или поздно отправятся на помойку. Поведение молодого отца кажется наивным и несерьезным, но ему так не казалось, потому что он совершенно неправильно представлял себе то, с чем имеем дело, — психику ребенка, свои родительские обязанности, а главное — приоритеты воспитания, специфичные для каждого конкретного возраста.

Если родитель не может определиться с приоритетом — это катастрофа! Мы обязательно должны решить, причем, раз и навсегда: что для нас важнее — разбитая ваза или счастливый ребенок, разорванная книга или счастливый ребенок, порванный и испачканный «парадно-выходной» костюм или счастливый ребенок, испорченный телефон или счастливый ребенок, недовольство посторонних вам людей или ваш личный счастливый ребенок? Проще говоря: те самые «пустяки, дело житейское» и «наживное» или психическое здоровье вашего ребенка?

Если вы говорите себе: «Мне важно, чтобы мой ребенок рос и развивался нормально, а главное — чувствовал себя счастливым человеком», то вы перестаете переживать из-за всяких «неприятных» мелочей, которых в процессе воспитания вашего ребенка, конечно, будет с избытком. Вы, в каком-то смысле, сразу принимаете на баланс весь объем возможных будущих убытков, которые связаны с его активной жизнедеятельностью, и перестаете тревожиться на этот счет. То ценное, что можно убрать, дабы оно не погибло под натиском малыша, конечно, уберите, ну и все. Да, там, где можно предотвратить неловкую ситуацию, предотвратите. А в остальном — просто расслабьтесь. Право, самочувствие и самоощущение вашего малыша куда важнее!

Примечание: «На себя посмотрите сначала!»

Прежде чем перейти к обсуждению каждой конкретной эмоции, которую надо или развивать у малыша, или, напротив, было бы неплохо «спустить на тормозах», я должен и даже обязан сделать одно важное замечание. Даже не замечание, а заявление-обращение: «Дорогие родители, посмотрите, пожалуйста, в зеркало и попробуйте понять, что происходит с вашим собственным психическим здоровьем!» Возможно, вы думаете, что то состояние уныния, закомплексованности, постоянного стресса, которое вы испытываете, — это хорошее, нормальное состояние. Но я должен вас огорчить — это не совсем так.

Как минимум два из трех обращений мам к психотерапевту по поводу своих детей оканчиваются консультацией, которая оказывается самой маме. Ребенок боится всего на свете — монстров, падающих лифтов, врачей, приступов удушья и так далее. Мальчику уже десять, при этом он парень шустрый, заводила среди сверстников, в футбол играет как подорванный, смышленый… Начинаю разговаривать с мамой и обнаруживаю: сколько себя помнит — повышенная тревожность, мнительность по поводу здоровья, депрессия после развода, и на этом фоне бесконечный страх за ребенка. После этого обсуждаем с мальчиком его страхи, приходим к выводу, что это детский сад и надо просто перестать себя накручивать, а маму лечим по полной программе. Результат — уже через месяц парень не может вспомнить толком, чего именно он боялся.

Если сам прям, то все исполнят и без приказания. А если сам не прям, то слушаться не будут, даже если им прикажут.

Конфуций

В чем мораль? А мораль в том, что, пока мы не приведем собственную голову в порядок, мы своего ребенка счастливым не сделаем. Если в вас нет ощущения счастья» вы не научите ребенка ничему хорошему. При этом, подчеркиваю, мы можем находиться в абсолютной уверенности, что с нами все идеально. Ну, есть, конечно, небольшие тараканчики, «как у всех», но а в остальном — все супер, доктор! Однако наш ребенок — это «зеркало правды», и если мы видим, что он тревожится, постоянно пребывает в напряжении и раздражительности, то дело, скорее всего, в нас, родимых, а вовсе не в его «неустойчивой психике».

В других своих книгах я уже рассказывал, что наши эмоции состоят из трех компонентов — мыслей, мышечного напряжения и вегетативных реакций. Мысли-то мы, если очень постараемся, спрятать от посторонних глаз можем. Например, раздражаясь на ребенка, мы вполне способны контролировать собственные высказывания и не говорить ему «ничего лишнего». Но как вы скроете свое мышечное напряжение, ведь оно проявляется во всем — начиная с голоса, который тут же меняется при напряжении мышц грудной клетки, и заканчивая руками, которые в момент раздражения теряют свою мягкость? Я уже не говорю о едва заметных, но абсолютно понятных ребенку мускульных движениях, бегающих по всему вашему лицу! Нет, этого не скрыть. Впрочем, многие даже и не пытаются…

А что для ребенка значит «мама в гневе»? Это угроза его личной безопасности. Что значит для ребенка «мама боится»? То, что опасность действительно велика и ужасна. Что значит для ребенка «мама плачет»? О-о-о… Горе пришло в наш дом! Выхода нет!

И я уже не говорю о том, что происходит с ребенком, когда эти наши отрицательные эмоции обращены непосредственно на него! Ведь тут что получается? Если мама рассержена на ребенка, то угроза исходит непосредственно от того человека, который должен, по идее, гарантировать ребенку безопасность. Это как заговор в службе охраны… Приятного, прямо скажем, мало. Разочарование в ребенке, которое мама вольно или невольно ему демонстрирует, свидетельствует о его неполноценности, а отсюда у него появляется страх, что от него откажутся, не будут его защищать. Мамочка переживает из-за того, что она «плохая мама», и тем самым транслирует ребенку, что «все плохо». А у ребенка же нет других способов оценить реальность, кроме как через значимых для него взрослых. Они для него — окно в мир. И вот за этим окном «тучи ходят хмуро»… Жить становится невыносимо тяжело и даже страшно. Отсюда поведение, которое, как говорят родители в таких случаях, — «ни в какие ворота не лезет», и взаимный стресс идет на новый виток.

Мы общаемся со своим ребенком своими же собственными эмоциями — это надо понимать. Эмоции — универсальный язык, понятный даже в Африке, и вне зависимости от того, сколько слов уже выучил ребенок. Кстати сказать, когда он выучит слова, будет полегче, а пока — что на уме, то и получите, пожалуйста, распишитесь. Не спрятаться, не скрыться…

Страданию — бой!

Первый год жизни человека — это тот странный и загадочный период, когда мы еще ничего не понимаем об окружающем нас мире, но уже формируем свое «мнение» о том, как он к нам относится. Вот представьте себе: человек еще ничего не знает ни о жизни, ни об окружающих его людях, но регулярно испытывает дискомфорт — ему больно, голодно, холодно.

Дети с угнетенными чувствами — это, как правило, дети с угнетенным интеллектом, обедненной мыслью.

Василий Сухомлинский

Да, мира он не знает и не понимает, но кое-что уже вполне определенно может о нем сказать. Сказать, например, что мир плох и ждать от него чего-то хорошего — бессмысленно, А если этому же человеку тепло, сытно и приятно, тут уже совсем другая история! Он думает, что мир к нему хорошо относится, что он внимательный, отзывчивый, понимающий, доброжелательный и вообще — хороший. И вот этот человек — наш ребенок на первом году своей жизни.

Иными словами, то базовое отношение к миру, которое формируется у ребенка на первом году его жизни, — это фундамент будущего здания всей его психики. Не буду приводить здесь печальную статистику, но поверьте: одно дело — ребенок, который воспитывается в счастливой семье счастливыми родителями, и совсем ^другое — ребенок из Дома малютки. Впрочем, вряд ли в Домах малютки дети голодают или мерзнут от холода. Просто в общественных учреждениях ребенок получает то, что ему необходимо не тогда, когда ему этого хочется, а тогда, когда подошла его очередь. И этот «зазор» между желанием и удовлетворением потребности — это не простое ожидание, которое для взрослого — своего рода норма, а период страдания. Причем, самого настоящего страдания, которое и ложится в основу психологического отношения ребенка к миру.

Если в младенческом возрасте ребенок формирует позитивное отношение к миру, то дальше он стремится развивать эти «добрососедские отношения». И это естественно, ведь мир ему приятен и интересен, Если же в этом же возрасте ребенок оценивает окружающий мир отрицательно, то контакт с ним уже не представляется ему пределом мечтаний. Но, однако же, контактировать все равно приходится — куда от него, от этого мира, денешься? А каким будет этот контакт? Через силу, с подозрением, с чувством неуверенности, с постоянным ожиданием подвоха.

Какой же вывод из этого мы должны сделать? А вывод очень простой: на первом году жизни самое важное — не дать ребенку возможности привыкнуть к чувству страдания, помочь ему не застревать на проживании горя. Нужно взять себе за правило думать следующим образом: ребенок не плачет, если у него все в порядке, своим плачем он сигнализирует нам о том, что мы должны оказать ему помощь. И тогда наша задача ясна и понятна: мы ищем причину страдания ребенка и устраняем ее. К счастью, ему пока не пятнадцать лет и количество его потребностей ограничено, а потому найти причину переживаний младенца, на самом деле, не так уж и сложно.

Помню, мы долго мучились с Сонечкиным дисбактериозом и уже нашли способы, которые позволяли быстро облегчить страдания ребенка, помочь ей успокоиться. Но в этот вечер ничего не помогало — укачивания, какие-то маленькие развлечения — все это давало эффект лишь на считанные минуты. После этого приходилось тут же менять тактику, чтобы переключить внимание ребенка еще на что-нибудь и не дать ему разрыдаться. В конце концов, мы с Лилей окончательно выбились из сил, и я предложил действовать методом исключения. До этого я искал способ отвлечь Соню, думая, что ее мучат кишечные колики, а тут я стал думать — из-за чего она еще может так страдать? Каких-то три минуты рассуждений в этом направлении дали потрясающий результат: я обнаружил, что Сонечке под нижнее веко попала ресница, удалил ее, и наше золото тут же успокоилось и заснуло.

Дети и придворные ошибаются много реже, чем родители и монархи.

Филипп Честерфилд

Иными словами, эта причина есть всегда, и не думайте, что ребенок плачет, потому что ему хочется потрепать вам нервы. Это паранойя…

Слез быть не должно — это правило. В возрасте до двух с половиной лет эта проблема решается элементарно: вместо того чтобы заунывно утешать ребенка, от чего он, разумеется, будет плакать в три раза сильнее, громче и надрывнее, мы просто переключаем его внимание. Внимание в этом возрасте — подвижное, а память — короткая. И нет ничего лучше, чем просто отвлечь ребенка, изящно предложив ему другую деятельность. Секунда — и глаза высохли, а мы уже тренируем позитивную и крайне необходимую малышу эмоцию интереса.

Никогда не подкрепляйте страдание ребенка, если он плачет — это повод отвлечься, но вовсе не повод вытребовать у родителей «недостающие» ласки или какие иные преференции. Вы будете проявлять позитивные чувства, когда у вашего ребенка будет хорошее настроение, а если оно плохое, нужно не утешаться, а действовать — решать проблему. В самой простой ситуации — достаточно просто переключиться, если ситуация сложнее — надо понять, в чем дело, и найти решение. Ребенок должен знать, что решение есть всегда, что мир хороший и он содержит в себе это решение, просто нужно его найти, а не плакать и не причитать. Когда же страдание уходит, ребенок тут же должен получить и сопереживание, и позитивную оценку (какой он молодец!), и ласку, а нежность — хоть до потери сознания.

Шантаж плачем — тактика детей, которые знают, что реветь без перерыва — это единственный эффективный способ решения проблемы. Если опыт ребенка говорит ему о том, что просто так на помощь к нему не придут, он использует рев навзрыд, чтобы родители, наконец, зачесались и приняли его нужды в расчет. Разумеется, долго плач ребенка игнорировать невозможно, недаром он входит в пятерку самых неприятных для человеческого уха звуков (наравне со звуком рвоты, скрипом тормозов и скоблением гвоздя по стеклу). Так что, родитель, рано или поздно, но непременно сдастся и тем самым скажет своему ребенку буквально следующее: «Если ты плачешь, малыш, то я буду к тебе внимателен и сделаю все то, что ты пожелаешь». Да, прямо так и говорит. Не очень понятно, правда, почему после таких речей, пусть и не высказанных вслух, родители недовольны постоянно плачущими детьми… Они же сами их этому научили!

Берегите слезы ваших детей, дабы они могли проливать их на вашей могиле.

Пифагор

Если вы придерживаетесь правила: ребенок не плачет просто так, плач — это просьба о помощи, а потому с этим нельзя затягивать, чтобы не превращать рев в норму жизни, то вы никогда не узнаете, что такое «шантаж плачем». Самое главное, что переменится само ваше внутреннее отношение к этой проблеме. Обычно же родители как рассуждают? Ну, достаточно странно: «Мы тут устали, запахались, света белого не видим, а он орет, покоя нам не дает, такой нехороший». А ребенок, вы думаете, в курсе, что кто-то устал или запахался? У него беда, а вы — его родители, и он вам кричит: «Други, спасайте!» А «други» смотрят на него с недобрым, хищным оскалом и ждут, пока он проревется… Нормально?! Но когда вы думаете: «У моего малыша беда», вы совершенно по-другому воспринимаете эту ситуацию. Вы чувствуете, как у вас силы появляются! Усталости как и не было, а все другие дела сразу же теряют свою актуальность.

Впрочем, этот момент, наверное, нужно оговорить отдельно: бежать на помощь надо тоже без истерики.

Спокойно, ровно, внимательно: «Так, давай разберемся, что случилось? Плакать перестали, я уже тут, сейчас все решим. Давай поймем, что можно сделать, чтобы тебе помочь?» Лишние «уси-пуси» — это, извините, лишние «уси-пуси». Ребенок нуждается в помощи, какие тут «уси-пуси»? Вы себе представьте на минуточку, что вы вызвали Скорую или пожарных, а те приезжают и вместо того, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями, начнут вам говорить — «уси-пуси». Боюсь, вам от этого станет только хуже, а про пожар я уж и вовсе молчу. Пепелище…

В возрасте от трех лет и старше — мы, встретившись с эмоцией горя у своего ребенка, все так же продолжаем сохранять спокойствие. Но теперь, постепенно, к «отвлекающим маневрам» начинаем добавлять новый «ход конем». Тут инструкция звучит следующим образом: если что-то случилось, мы должны понять, что именно произошло, и когда мы это поймем, мы обязательно сможем решить эту проблему.

Если эта логика действует исправно (то есть родитель не халтурит), то ребенок очень быстро поймет, что у него всегда есть шанс быть услышанным и для этого совершенно нет необходимости плакать и упиваться своим несчастьем. Он очень быстро поймет, что куда выгоднее и умнее — просто донести до родителя смысл своей просьбы, а не реветь, ожидая, пока он, может быть, когда-нибудь, чудесным образом, вдруг, сам догадается.

Я понимаю, что если твой ребенок плачет, то сердце кровью обливается, и ты думаешь только о том, как бы выручить его и пожалеть. Но с этим искушением надо бороться. Какой смысл демонстрировать бесконечное сочувствие, если его проблема решаема? Сочувствие хорошо тогда, когда проблему решить невозможно и человеку приходится смириться с неизбежностью. Но подобные проблемы возникнут в жизни ребенка еще очень не скоро. По крайней мере, не раньше средней школы. А до этого момента позиция родителей должна быть максимально конструктивной — мы учим ребенка ясно формулировать причины своего горя, а потом все вместе ищем способы это горе преодолеть. Мы проявляем доброжелательность, заинтересованность и готовность оказать помощь, но при этом не следует слишком усердствовать с состраданием. Зачем превращать его в привычку, если можно научиться решать стоящие перед тобой задачи конструктивно?

В школьные годы ситуация осложняется. Мы действительно все чаще сталкиваемся с тем, что ребенок страдает по причинам, которые вряд ли могут быть устранены полностью. Например, переход из одной школы в другую и последующий кризис адаптации. Конечно, ребенок страдает, конечно, ему трудно. Но какова наша тактика в этом случае? Все, что касается вопросов, которые не могут быть решены немедля и щелчком пальца, мы проявляем сочувствие и своим состраданием помогаем ребенку просто выплеснуть накопившееся горе — банально выплакаться. Но делаем мы это не «по доброте душевной», а чтобы помочь ребенку внутренне завершить для себя эту ситуацию и переключиться на какую-то другую, более продуктивную и интересную деятельность. Если же проблема может быть решена, то нужно ее обсудить и справедливо распределить роли участников в соответствующем мероприятии.

Быть «жестокосердным» и не подкреплять эмоцию горя у своего ребенка — это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Конечно, родитель должен быть сострадательным, внимательным, чутким. Но важно проявлять эти свои родительские и просто человеческие качества к месту. В противном случае, страдание становится для ребенка способом решения проблем, а это уже катастрофа.

Если ребенок знает, что единственный способ заставить родителя обратить внимание на его проблемы — это продемонстрировать ему свое страдание (плакать и биться в истерике), он будет постоянно демонстрировать нам это самое страдание. И он не играет, не изображает страдание. Он рефлекторно и фактически начинает страдать, потому как именно это его поведение и, к сожалению, часто только оно, побуждает в его родителе родительский инстинкт. Но, может быть, мы, все-таки, побережем собственных детей?..

Примечание: «Чем сердце успокоится?»

Чувство горя, страдание ребенка — это его зов о помощи, но на этот зов родители и воспитатели могут откликнуться по-разному. Одни наказывают ребенка за проявления страдания, другие его успокаивают, третьи пытаются устранить источник страдания ребенка, а четвертые, напротив, игнорируют эту причину детского страдания, считая, что их обнимания и целования — достаточное лекарство от любых напастей. Понятно, что воспитательный результат будет сильно отличаться в каждом из этих случаев, но каким образом? Психологи озадачились этим вопросом и исследовали всю эту химию детского страдания и родительских реакции на это страдание, а затем пришли к следующим выводам.

В случае, когда мы наказываем ребенка за проявление страдания, мы рискуем воспитать из него человека! склонного к притворству и желающего любыми средствами избегать неприятностей. Это вполне естественно, поскольку если ребенок знает, что в ответ на просьбу о помощи он будет наказан, то есть испытает еще большее страдание, то его личность вряд ли будет отличаться качествами активности, уверенности и честности. Однако, если такое наказание сопровождается помощью в преодолении причин, вызвавших изначальное страдание, то результаты подобного воспитания будут чуть лучше.

Кстати, надо сказать, что наказание за проявление страдания — это основной способ воспитания мальчиков. Их высмеивают, если они плачут, просят о помощи или защите, а то и прямо оскорбляют, наказывают за такое «девчоночье» поведение. Став взрослыми, такие «мальчики», как правило, не чувствительны к чужому горю и не могут выразить свои собственные эмоции. Если родители более предусмотрительны, то они вынуждают мальчиков справляться с причинами страданий. В этом случае, мы получаем «здоровый мужской тип»: мужчину, который всегда готов прийти на помощь нуждающемуся.

Так или иначе, но самый лучший вариант отношения родителей к страданию ребенка — это когда расстроенного малыша, с одной стороны, успокаивают, а с другой стороны, обучают навыкам преодоления этого страдания. Это, конечно, затратный метод, но в этом случае ребенок, с одной стороны, учится выражать собственное страдание (что само по себе очень важно), а с другой стороны, сможет в дальнейшем эффективно с ним справляться. Кроме того, такие дети сами отличаются великодушием, оптимистично относятся к себе, к другим людям и к жизни в целом. Наконец, они могут похвастаться хорошей, адекватной самооценкой и уверенностью в себе.

Если же ребенка только успокаивают, но не обучают навыкам устранения причин страдания, то в результате такого воспитания мы получим так называемый «зависимый тип». Такой человек зачастую склонен к депрессивным реакциям, которые являются его неосознанной попыткой привлечь к себе внимание и заботу — таковы императивы его прежнего опыта и устоявшихся стереотипов поведения. В последующем, сталкиваясь с проблемами, он не будет пытаться решать их, а постарается или как-то замять или, на худой конец, залить — спиртным, лекарственным средством или наркотиком.

Именно этот тип отношения к детскому страданию родители чаще всего применяют к девочкам. И надо признать, что таким образом они поощряют их страдание. Расплакавшуюся девочку берут на руки, начинают ее успокаивать, задабривать и веселить. Кажется, что такое поведение логично, но в результате подобного воспитания у девочки формируется привычка реагировать на жизненные трудности реакциями страдания и горя. Она подсознательно ожидает, что в ответ на свое страдание получит поддержку и помощь со стороны окружающих, но во взрослой жизни не так уж много желающих отвечать этим ожиданиям. Ощущение горя от этого, разумеется, только усиливается, а вот хорошая самооценка и уверенность в собственных силах — напротив, приказывают долго жить.

Сначала научите ребенка быть счастливым, а потом учите его алгебре, химии, языкам, экономике и прочей ерунде.

Ольга Муравьева

Наконец, когда родители ведут себя то так, то иначе — то успокаивают, то наказывают, то помогают ребенку решить стоящую перед ним проблему, то отказывают в помощи, — они способствуют воспитанию ребенка, который впоследствии будет постоянно испытывать противоречивые чувства в отношениях с другими людьми. Кроме того, главной эмоцией его жизни станет даже не страдание, а тревога — потому что никогда не знаешь, чего от этого мира ждать. Ну, а эмоция страдания будет тем фоном, на котором эта тревога будет то усиливаться, то чуть ослабляться.

Счастье есть!

Бороться со страданием — это важно, но нельзя забывать и о том, что свято место пусто не бывает. Недостаточно просто «убрать» страдание, важно, чтобы его место заняла другая эмоция, а именно эмоция радости, а проще говоря — чувство счастья. На первый взгляд может показаться, что это какая-то маниловщина — тренировать в себе счастье. Но это только на первый взгляд, в действительности — оптимистично мы смотрим на жизнь или пессимистично, полон наш стакан наполовину или пуст — это во многом зависит от нас самих. Если мы испытываем тревогу, внутреннее напряжение, подавленность, то, конечно, наши мысли вряд ли будут радужными. Но, с другой стороны, если мы сами по себе настроены оптимистично, то так ли велика вероятность, что мы будем испытывать эту самую тревогу, это напряжение и эту подавленность? Как оказывается, невелика, и более того, эта настроенность — хорошее профилактическое средство как в борьбе с психическими расстройствами взрослых, так и с будущими, возможными, психическими расстройствами наших детей.

В книге «Средство от депрессии» я уже рассказывал об этом выдающемся ученом, президенте Ассоциации американских психологов — Мартине Селигмане. Он в прямом смысле этого слова прославился своими знаменитыми опытами на собаках, которых он бил током, чем вызывал у них так называемое «чувство беспомощности». Собаки, у которых в эксперименте формировали это чувство, примирялись со своей скорбной участью и переставали болезненно реагировать на электрические разряды, погружаясь в своеобразную эмоциональную каталепсию. Эти эксперименты Мартина Селигмана помогли понять, почему депрессия так плохо поддается лечению: если «чувство беспомощности» помогает человеку справиться с болью, то человек, естественно, не хочет с ней бороться.

Но на этом история не закончилась… Спустя годы, человек, сделавший себе имя в науке благодаря исследованиям, раскрывающим суть психических расстройств, заявил, что все в этой самой психологической науке неправильно, потому что она занимается болезнью, а не здоровьем, т. е. изучает патологию, вместо того чтобы ответить на элементарный вопрос — как стать счастливым? Обнародовав эту позицию, Мартин Селигман принялся с неподдельным энтузиазмом изучать психологию счастья. Честно говоря, никаких выдающихся результатов, по крайней мере, по сравнению с его опытами по «чувству беспомощности», ученый не достиг, но вектор научных исследований благодаря его работам в этом направлении, действительно, изменился.

В чем же состояло главное открытие Мартина Селигмана при исследовании феномена счастья? Вот оно: весь фокус в том, как мы объясняем себе свои успехи и неудачи.

Классические рассуждения пессимиста в отношении неудач звучат так: «Ничего не получилось, потому что я никуда не гожусь». Оптимист по поводу своей неудачи думает иначе: «Просто сегодня неудачно сложились обстоятельства». Иными словами, оценивая неудачу, оптимист винит обстоятельства и не делает из своей неудачи далеко идущих выводов. Пессимист, напротив, винит во всем себя и занимается неоправданными обобщениями. Но вот если речь идет об успехе, все кардинально меняется. Теперь пессимист говорит: «Мне просто повезло. Совпадение. Это ничего не значит». А оптимист, напротив, утверждает, что успех — это результат его собственных усилии, и дальше обобщает — это закономерно, так и должно быть.

В общем, рецепт таков: если вы вошли в полосу неудач, спишите это на обстоятельства и не делайте из этой неудачи далеко идущих выводов, а если где-то и в чем-то вы достигаете успеха, скажите себе: «Это мой успех!» и обобщайте — «Так и должно быть!» Потренировав психологию оптимизма на себе, взгляните на своего ребенка. Как вам кажется: то, что он слышит от вас обычно, должно превратить его в оптимиста или пессимиста? Говорите ли вы ему в случае какой-то неудачи: «Ерунда, дело житейское, бывает. Мы еще потренируемся, и у нас точно все получится!»? Или же, в случае неудачи, вы начинаете занудствовать — мол, вы его предупреждали, вы знали, что так оно и будет, потому что он бестолковый, безалаберный и ко всему относится в высшей степени несерьезно? К сожалению, большинство родителей выбирают именно второй вариант, считая, что неудача ребенка — это лучший способ сказать ему о том, что они — родители — правы, а он — ребенок — бездарь и тупица. Не со зла, конечно. В «воспитательных» целях…

Благородство манер воспитывается на примерах.

Анатоль Франс

А теперь давайте зададимся вопросом: если мы постоянно пытаемся доказать детям свою правоту и их неправоту — как они будут себя чувствовать, раз, и какие выводы они сделают для себя на будущее, два? Боюсь, тут ответ неутешительный. Эта наша, с позволения сказать, педагогическая тактика элементарно отобьет у малыша всякую позитивную инициативу. После этих наших «великих побед» и «непоколебимых правд» он просто не захочет ничего делать в направлении своего «развития» и «самосовершенствования», которое мы ему так обстоятельно обрисовываем.

Примечание: «Пасхальные победы…»

Помню, когда я был маленьким, у нас в семье на Пасху традиционно красили яйца, ну и бились ими, разумеется. Отец соревновался со мной по-настоящему и очень болел за свой выигрыш. Таким образом, он, насколько я понимаю, пытался воспитать во мне бойцовский дух, что, надо думать, ему удалось. Правда, сам я достаточно тяжело переживал все эти, как мне казалось, «дурацкие» соревнования. Конечно, если бы я в них выигрывал, они бы мне «дурацкими» не казались, но выигрывать у меня не особенно получалось. Бабушка вела себя иначе: она мне поддавалась, чего трудно было не заметить, и эти поддавки не слишком меня радовали. Впрочем, она всегда делала так, чтобы мы закончили на моей победе, и это было хорошо.

И вот на эту Пасху наша Сонечка уже вошла в тот возраст, когда с ней можно было поиграть в эту игру…

Признаться, я сначала думал вообще не устраивать этого соревнования и как-то замылить возникшую суматоху по этому поводу. «В конце концов, в этом «спорте» нет ничего, что характеризовало бы способности ребенка, — все зависит от того, какое яйцо ему попалось, а потому какой смысл подвергать самооценку ребенка этому, ничем не оправданному риску?» — объяснял я себе.

Вся задача воспитания — заставить человека не только поступать хорошо, но и наслаждаться хорошим; не только работать, но и любить работу.

Джон Рескин

Но все закрутилось как-то само собой: Сонечка уже успела обменяться пасхальными яйцами с соседскими детьми и была поставлена в известность, что предстоит некая игра. В общем, спустить на тормозах не было никакой возможности.

И я уже был в драме, когда положение, как и обычно, спасла Лиля (надо сказать, что именно она в нашей семье отвечает за развитие эмоции радости у Сонечки). Что же она придумала? То, что никогда бы не пришло в мою голову, которая устроена далеко не так талантливо…

В какой-то момент всем были розданы красочные пасхальные яйца, а Сонечка вся тряслась от предвкушения интересной и загадочной для нее игры. Мое же сердце окончательно и бесповоротно ушло в самые пятки — па-па-па-бам… Только бы у нее получилось разбить мое, а не свое! Единственное, что мне оставалось, — подставить свое яйцо так, чтобы у Сонечки было больше шансов победить. Но с первого же удара, который Соня сделала с замахом метателя ядра, ее яйцо раскололось так, что скорлупа посыпалась на пол. Я замер, как на заклании (что, конечно, является грубейшей ошибкой: показывать своему ребенку страх — самое последнее дело). И тут Лиля жизнерадостно, весело и ободряюще воскликнула: «Вот это да! Ах, какая молодец! Вот как разбила яйцо! Просто восторг! Ты наш хороший!» Соня, заметившая мой испуганный взгляд, встревожилась, но, переведя глаза на смеющуюся Лилю, повеселела. К счастью, туг и до меня дошло, что нужно делать, — и я тоже стал вторить: «Какая Соня молодец! Как ты здорово разбила яйцо!»

И действительно, какая разница, в конце-то концов, что происходит с этими яйцами?! Чье яйцо разбито, зачем и как? Абсолютно не имеет никакого значения! Надо было разбить яйцо, вот оно и разбилось, и даже мышки не понадобилось! Да как, с каким замахом! Блеск! А сколько радости! И это то, о чем я совершенно забыл подумать. По привычке я воспринимал «сие битие» яиц как некую неприятную принудиловку. А тут вдруг оказалось, что это же самое событие можно воспринимать совершенно иначе, превратив его в веселую игру, совершенно лишенную какого-либо эмоционального дискомфорта для кого бы то ни было!

Конечно, теоретически я знаю, что все зависит от нашего отношения к вещам, но в моем случае все не так просто. Поскольку оптимиста во мне никогда не воспитывали, я, как правило, сначала сталкиваюсь с собственной пессимистической оценкой действительности и лишь затем, «поработав над собой», нахожу способ, как воспринимать происходящее позитивно. Лиля же — просто мое спасение! Она способна находить оптимистичное решение прежде пессимистического. И когда доктор Курпатов начинает в очередной раз ворчать, она заговорщицки шепчет: «Ты мой Бу-бубуша…» — и я уже смеюсь, мгновенно позабыв о том, что меня в очередной раз повергло в такую занудную рассудительность. А когда Соня, переживающая свой «кризис трех лет», начинает на все говорить: «Не хочу!», пытаясь таким образом проверить, как на самом деле мы к ней относимся, Лиля тем же шепотом спрашивает ее: «Ты какая-то нехочуха?.,» На что Сонечка тут же радостно откликается: «Нехочуха! Нехочуха!», и возникшее было напряжение тут же сходит на нет.

У Лили есть этот удивительный талант — все превращать в веселую игру, и в этом смысле она — идеальная мама. Для нее не существует проблем, для нее есть только задачи и варианты их решения, а также море оптимизма и юмора. Я никогда бы не мог поверить, что проблемы можно решать так, по сути, самим этим подходом к вещам — веселым, ироничным, но при этом по-настоящему доброжелательным. Мне кажется, что нужна обстоятельность (она вправду нужна), но мы должны помнить, что» кроме серьезной части воспитания, есть еще и счастливая часть. И хотя мы несем ответственность за ребенка, это не значит, что мы должны пребывать в состоянии постоянного ужаса. На нас лежит ответственность за то, чтобы он чувствовал себя счастливым, что возможно только в том случае, когда мы сами воспринимаем процесс его воспитания как счастье.

Ребенок не может жить без смеха. Если вы не научили его смеяться, радостно удивляясь, сочувствуя, желая добра, если вы не сумели вызвать у него мудрую и добрую улыбку, он будет смеяться злобно, смех его будет насмешкой.

Василий Сухомлинский

Дети обладают потрясающим чувством юмора, просто мы далеко не всегда способны его понять. Мы уже говорили про малыша, который выбрасывает вещи, а потом смотрит, как они чудесным образом восстают из небытия. Исследователи в один голос заявляют, что — это проявления младенческого чувства юмора. Мы говорили о том, как дети играют в прятки, воспринимая эту игру не просто как «прятки» и даже не столько как прятки, а как самую настоящую юмористическую историю. То, как Сонечка смеется, когда прячется, — это удивительно!

Еще до того, как дети обретают способность к игре в «прятки», они заходятся смехом, если мы прячемся за каким-то препятствием и высовываемся оттуда то с одной, то с другой стороны. Они не знают, с какой стороны ждать нашего появления, и их необыкновенно радует эта интрига, которая точь-в-точь похожа по структуре на интригу любого анекдота, где ситуация всегда кажется абсолютно понятной, но развязка, которая все перевернет с ног на голову, неизвестна до последней фразы.

О чувстве юмора малышей можно говорить бесконечно долго, оно есть, несмотря даже на очень юный возраст, и оно блистательное! Только мы должны его замечать и всячески поддерживать, развивать, тренировать. Пусть ребенок учится радоваться, смеяться, получать удовольствие от жизни. Это крайне важно! И мне кажется, что это необычайно эффективный воспитательный прием.

В отношениях с маленьким ребенком, как это ни стран* но, возникает множество разных «острых углов» — это и какие-то запреты с нашей стороны, это и попытки самого малыша продемонстрировать нам свою самостоятельность. Обычно на этих «острых углах» родители и разбиваются в кровь. Вместо того, чтобы обратить происходящее в шутку и снять проблему, они начинают требовать от ребенка какой-то необыкновенной серьезности. Добрая, без издевки шутка легко может превратить силы взаимного отталкивания (почти неизбежные в подобных ситуациях) в силу взаимного притяжения. Это позволяет решить множество вопросов, а главное — дать ребенку очень важное ощущение позитивности жизни.

Пример счастья!

Хорошее настроение ребенка — это не случайность и не следствие счастливой конфигурации звезд на небе. Хорошее настроение ребенка — это наша задача, это то, чем мы — родители, воспитатели — должны заниматься неустанно. Ребенку стоит большого труда справляться даже с теми нагрузками, которые нам — взрослым — кажутся ерундовыми, не говоря уже о более сложных ситуациях. Вот, например, отход ко сну… На этом примере и остановимся «для примера».

Нам кажется: сон — ну, что может быть проще?! Взял, лег в постель и заснул! Но для ребенка — это сложнейшая задача, просто адский труд! Не знаю, страдали вы когда-нибудь бессонницей или нет, но если страдали, то вам, наверное, будет легче это понять. Человек, страдающий бессонницей и пытающийся отойти ко сну, с одной стороны, очень устал и действительно хочет спать, но, с другой стороны, до смерти боится, что не заснет, а если это ему и удастся, то только после долгих мучений. В результате, в его голове происходит конфликт нервных процессов — торможения (желание спать, сонливость) и возбуждения (страх, что заснуть не удастся, напряжение). А когда в голове такой конфликт — сон заказан, и человек может часами ворочаться в кровати, как дичь на вертеле.

То, что у взрослых называется «неврозом сна» и лечится с помощью целого комплекса разнообразных психотерапевтических методов, а потом и медикаментозно, у ребенка случается постоянно — каждый дневной и ночной сон. Причем, по полной и показательной программе. Мозг ребенка еще не научился систематизировать протекающие в нем процессы, он еще не способен длительно концентрироваться на одной задаче, он постоянно отвлекается. И на этом фоне надо попытаться заснуть — это ужасно трудно! Систематичность, о чем мы скажем чуть ниже, и хорошее настроение, о чем мы говорим уже сейчас, — это те два спасательных круга, которые позволяют ребенку более-менее успешно проходить это «узкое место».

Но вся проблема в том, что как раз к моменту отхода ребенка ко сну он чувствует себя хуже всего! Он устал, что вполне естественно, ведь в противном случае ему бы сон и не понадобился, а его мозг, в связи с этим, потерял последние возможности какого-либо контроля над самим собой. Соответственно, ребенок не может добиться торможения своей собственной спонтанной и хаотичной активности. Ребенок мучительно страдает и начинает, как говорят в таких случаях, «капризничать». Ему все не нравится, и он, сам того не желая, норовит сделать «что-нибудь такое нехорошее», например, как-то уязвить, задеть родителей, поставить их в неловкое положение. К сожалению, это естественная психологическая реакция страдающего ребенка.

Научить человека быть счастливым — нельзя, но воспитать его так, чтобы он был счастливым, можно.

Александр Пушкин

Так как же сделать так, чтобы ребенок испытывал хорошее настроение перед сном, когда это труднее всего? Мартин Селигман предлагает два способа, которые он называет «лучшие моменты дня» и «страна слов». «Лучшие моменты дня» — это такая игра, в процессе которой детям дается задание вспомнить то хорошее, что происходило с ними за день. Разумеется, настроение детей улучшается, и они счастливо отходят ко сну. Упражнение хорошее, но подходит оно для детей старше четырех-пяти лет.

«Страна снов» — это что-то вроде психотерапевтического переложения знаменитой песенки из заставки к программе «Спокойной ночи, малыши!»: «Даже сказка спать ложится, чтобы ночью нам присниться. Глазки закрывай, баю-бай… В сказке можно покататься на Луне и по радуге промчаться на коне…» Проще говоря, игра «страна снов» — это когда вы просите своего ребенка, чтобы он придумал свои сны, то есть то приятное, что он хочет, чтобы ему приснилось. После он должен будет закрыть глаза и представлять себе это «приятное». Эффект этого упражнения тоже, как вы догадываетесь, весьма позитивный. Но опять же, мы ограничены возрастом ребенка. Маленький ребенок такую игру не осилит.

Как еще можно перед сном поднять настроение ребенка? В нашем случае действуют два метода, причем, один возник спонтанно, другой придуман нашей замечательной няней. Спонтанно возник фокус с конфетой. Понятно, что Сонечка, как любой ребенок, любит конфеты. Впрочем, до того как она пошла в детский сад, она даже не знала об их существовании (поскольку у мамы диабет, у нас действуют определенные ограничения на углеводы). Но в детском саду, понятное дело, страшная тайна открылась…

Жизнь есть не только подготовка к завтрашнему дню, но и непосредственная живая радость.

Александр Пушкин

Что было делать? Решение пришло спонтанно. Отказать ребенку в конфетах мы уже не можем — это не по-человечески. С другой стороны, кормить его конфетами нельзя. Следовательно, необходимо привязать какой-то один момент дня к конфете, чтобы ребенок четко знал — есть момент, когда мне дадут конфету, а в остальное время можно даже не просить — не дадут, хоть убейся (ну и, соответственно, ребенок не убивается, потому что знает, что бесполезно). И выдача конфеты была приурочена к моменту, связанному со сном. То есть, счастливый момент обретения сласти ассоциируется у ребенка с «отбоем». В этом смысле, субъективная ценность отхода ко сну у Сонечки выросла на порядок. А настроение просто зашкаливает!

Второй способ поднять ребенку настроение, как я уже сказал, придуман нашей няней. Честно говоря, когда я понял, что происходит, я был шокирован простотой и, вместе с тем, изяществом этого приема. Они с Соней договариваются о том, что у них будет «хорошее настроение». Прямо на полном серьезе договариваются — мол, хорошее настроение, и баста! Сонечке и самой хочется, чтобы у нее было хорошее настроение (с ним, согласитесь, приятнее), но трудно себя в этом настроении удержать. Однако, если существует такой неписаный договор, то у ребенка появляется в голове своего рода вспомогательная конструкция, за которую он всегда может зацепиться и вытянуть себя из дисфории обратно в хорошее настроение. Эта, с позволения сказать, «хитрость», как ни парадоксально, работает!

Вам не нужно учить желудь, как ему вырасти в дуб. Но если желудю дать возможность, его внутренняя сущность разовьется. Сходным образом, если человеку предоставлена возможность, он склонен развивать заложенные в нем человеческие задатки.

Карен Хорни

Соня может явиться из детского сада и деловито сообщить: «У меня сегодня будет только хорошее настроение!» Понятно, они с няней уже сегодня это обсуждали, а кроме того, понятно, что пока ей это дело и самой в радость. Но к вечеру, перед сном, настроение из-за общей усталости портится. Тогда звучит коронная фраза взрослых: «А у нас сегодня хорошее настроение целый день, да?» Сонечка вспоминает про хорошее настроение, и ее состояние быстро нормализуется. И это понятно — возник своего рода условный рефлекс на словосочетание «хорошее настроение». Сама фраза про хорошее настроение действует как «звук метронома». Просто, но насколько изящно, согласитесь! Только нужно помнить, что подобные договоренности следует заключать с ребенком только в тот момент, когда у него хорошее настроение, то есть, когда он понимает, о чем именно вы с ним ведете речь. Включать «метроном», когда «еды» (а в нашем случае — хорошего настроения) нет, — бессмысленное занятие.

Так или иначе, но количество способов, которыми мы можем тренировать радость ребенка, очень велико. И это нужно делать! Если, конечно, мы действительно хотим, чтобы наш ребенок чувствовал себя счастливым и был впоследствии оптимистично настроенным человеком, любящим и ценящим жизнь.

Примечание: «Заповеди добродетельного Мартина Селигмана»

По результатам своих многочисленных исследований в области детской психологии, которые последовали за изучением механизмов депрессии и счастья, Мартин Селигман (по совместительству автор множества книг по воспитанию детей) сформулировал три главные родительские заповеди.

Первая заповедь: «Позитивные эмоции увеличивают и развивают интеллектуальный, социальный и физический потенциал ребенка, необходимый ему во взрослой жизни».

Многочисленные исследования, проведенные Мартином Селигманом и его сотрудниками, показали: позитивный настрой помогает человеку адаптироваться в коллективе. Дело в том, что, когда мы излучаем «позитифф», окружающие люди проявляют к нам большую симпатию, а вероятность того, что мы установим с ними дружеские, любовные или другие отношения, существенно повышается. Кроме того, позитивные эмоции раскрепощают человека, он становится внутренне свободнее, терпимее, более открытым для новых идей и впечатлений, а также использует творческий подход к решению разного рода проблем. Негативные эмоции, напротив, действуют как ограничители.

Мартин Селигман утверждает, что положительные эмоции обеспечивают интеллектуальные успехи малышей. В качестве иллюстрации этой закономерности он рассказывает о таком эксперименте: четырехлетние дети должны были решить достаточно сложную задачу на определение форм предметов, но одна часть детей проходила перед этим «позитивную» подготовку, а другая — нет. Причем, эта подготовка была очень простой — детей просили подумать о чем-нибудь настолько приятном, что им бы «захотелось подпрыгнуть», а потом «сесть и улыбаться». Как оказалось, после такой эмоциональной подготовки дети справлялись с поставленной перед ними задачей намного успешнее.

Впрочем, аналогичные эксперименты проводились не только с детьми, но и с участием взрослых, Признаюсь честно и сразу: результаты этого исследования кажутся почти юмористическими, но из песни, как говорится, слов не выкинешь. Большую группу врачей разделили на две части: одна перед обследованием больного получала конфеты, а другая читала высказывания о том, какая это важная специальность — медицина.

Лучший способ сделать детей хорошими — это сделать их счастливыми.

Оскар Уайльд

Потом психологи определяли, насколько успешно врачи обеих групп справлялись с профессиональным заданием — обследованием больного с трудно диагностируемой болезнью печени. Выяснилось, что те врачи, которые подкрепились конфетами перед этой работой, справлялись с ней лучше, нежели те, которые вдохновлялись «голой теорией». Так что, в ритуале конфетного презента врачам, видимо, все-таки что-то есть…

Вторая заповедь: «Расширяйте и пополняйте позитивные эмоции своего ребенка, запуская "восходящую спираль" позитивных эмоций».

Мартин Селигман считает, что существует две «спирали эмоций»: «нисходящая», или депрессивная, и «восходящая», или спираль счастья. Все мы знаем, что это такое — «накручивать себя»: у человека возникает тревога, снижается настроение, он чувствует уныние и подавленность. А дальше уже не остановиться: страх сменяется гневом, гнев — отчаянием, отчаяние — чувством безысходности, а там уж, глядишь, и ужас появляется. Это «нисходящая спираль». Но, по мнению Мартина Селигмана, есть еще и точно такая же «восходящая спираль»: когда позитивный настрой приносит человеку чувство радости и удовольствия, затем радость и удовольствие усиливают заинтересованность, от чего пространство жизни расширяется, радость становится только больше, а удовольствие — ярче.

Третья заповедь: «К положительным эмоциям ребенка нужно относиться не менее серьезно, чем к отрицательным, и воспринимать его достоинства следует не менее серьезно, чем недостатки».


И тут с Мартином Селигманом нельзя не согласиться. Конечно, недостатки ребенка сильнее приковывают наше внимание, нежели его достоинства. Пятно на картине, очевидно, привлечет наше внимание куда сильнее, нежели аналогичная по размеру часть картины, на которой нет никакого пятна. Так и с детьми: их достоинства мы принимаем как должное, а вот за недостатки мы готовы журить их до изнеможения.

Если ребенок не будет чувствовать, что ваш дом принадлежит и ему тоже, он сделает своим домом улицу.

Надин де Ротшильд

В результате, ребенок испытывает отвращение ко всему, что связано с нашими «воспитательными процедурами», и, мягко говоря, не слишком горит желанием бороться со своими недостатками. А вот свои достоинства, поскольку им совершенно не уделялось никакого внимания, он не замечает и, соответственно, не развивает. В этом смысле рекомендация знаменитого исследователя депрессии и проповедника счастья — подчеркивать и развивать достоинства наших детей — самое правильное решение.

Страшная история…

Поначалу чувство горя (то есть, по большому счету, ощущение безысходности) превалирует у младенца над чувством страха. Ведь, чтобы испугаться, нужно представить себе «страшное будущее». Бояться же, когда у тебя в голове нет еще самого понятия перспективы, как вы понимаете, достаточно сложно. На первых порах страх ребенка — это просто своего рода рефлекс. Таким инстинктивным страхом ребенок реагирует, например, на громкие звуки. Но тут все не так просто — начинается-то, казалось бы, с рефлекса, а вот потом уходит бог знает куда…

В книге «Средство от страха» я уже рассказывал про знаменитый эксперимент основателя американского бихевиоризма Джона Уотсона с маленьким Альбертом. Альберта, которому не было тогда еще и года, познакомили с очаровательной белой крысой. Мальчику крыса очень понравилась, и он захотел с ней поиграть. Но тут Уотсон ударил в гонг, Альберт испугался громкого звука и расплакался. Это нормальная, рефлекторная реакция. Потом мальчика отвлекли другой игрой, и когда он успокоился, Уотсон повторил свой фокус с крысой — подсунул ее ребенку и ударил в гонг. Разумеется, результат был таким же. Потом еще раз и еще. Теперь уже Альберт рыдал, едва завидев крысу. Впрочем, беды несчастного малыша на этом не закончились. Спустя годы, Альберт боялся всех предметов, более-менее схожих с белой крысой, а именно: собак, кошек, кроликов и морской свинки, а кроме того — мехового пальто и даже маски Сайта-Клауса.

По этому механизму развивается большое количество разных, зачастую абсурдных и нелепых детских страхов. Так, однажды мне довелось консультировать маму по поводу ее семилетней дочери, которая до смерти боялась птиц. Один только вид птичьего пера или летящей птицы приводил ее в самый настоящий ужас. Мама не могла понять, откуда у девочки эта фобия. Но подробный анализ детства помог ответить на этот вопрос. Оказывается, в возрасте неполных трех лет девочку отвезли на родину ее отца — в Татарстан, и девочка провела лето в деревне у бабушки. А бабушка, согласно заведенному там обычаю, подметала пол в доме крыльями мертвых птиц. Сейчас уже трудно сказать, как именно возник этот страх и за счет чего закрепился, потому что бабушка умерла. Но мы установили четкую временную связь первых приступов страха и этой поездкой, и понятно, что как-то эти крылья ребенка напугали. Такие «условно-рефлекторные» страхи могут у ребенка возникнуть, и, конечно, их не нужно игнорировать, в противном случае велика вероятность, что они со временем будут разрастаться.

Чем безнадежнее ощущает себя человек в паутине своего страха и защитных механизмов, чем сильнее ему приходится цепляться за иллюзию, что он во всем прав и совершенен, тем сильнее он инстинктивно отвергает всякий — даже самый отдаленный и глухой — намек на то, что у него что-то не так и необходимо что-либо изменить,

Карен Хорни

В чуть более зрелом возрасте ребенок начинает бояться, потому что это надо «для полноты картины». Это, наверное, очень странное объяснение причин детских страхов. Понимаю. Но есть такой механизм — ничего не попишешь. Ребенок постоянно слышит: «зайчик испугался и убежал», «боялись этого зверя все в лесу», «пришел страшный Бармалей» и так далее. Понятие страха в культуре существует, а ребенок от культуры отставать не должен, поэтому он, копируя поведение взрослых, часто просто «изображает» какие-то страхи. Если родители воспринимают это чересчур серьезно, то ребенок может считать, что его спектакль удался, зрители в восторге, ну и тут же входит в роль. А как мы уже знаем из анализа психологии ребенка, границы между реальным и воображаемым у него размыты, так что игра очень быстро может превратиться в своеобразный ритуал «боязни», который ребенок повторяет при каждом удобном случае. Вдруг снова он вызовет такую бурю эмоций у своих домочадцев? Чем черт не шутит!

Не помню, чтобы Соня когда-то говорила, описывая свое состояние, «боюсь» или «страшно». Но вот мы пошли в детский сад… Через какое-то время происходит следующее. Соня замечает меня, когда я перехожу из одной комнаты в другую, и отчетливо говорит: «Папа, я боюсь! Боюсь-боюсь! Мне страшно!» Тут надо сказать, что папа у Сонечки психотерапевт, и у него уже на уровне рефлекса оценка глубины, силы, прочувствованности, так сказать, эмоциональной реакции. Настолько до автоматизма отработан этот навык, что в театр не могу ходить — постоянно чувствую себя там Константином Сергеевичем Станиславским. Не верю, и баста!

И вот смотрю сейчас на Соню… Понимаю — играет, изображает страх. Сама, может быть, и не понимает этого, но играет. Тут папа улыбается и говорит: «Да ладно! Сонечка самая смелая девочка на свете! Она всех победит!», и иду своей дорогой. Краем глаза, конечно, наблюдаю за Соней. Она смотрит на меня несколько разочарованно. Я кидаю ей через плечо: «Самая смелая девочка! Просто герой!» — и иду дальше. Через какое-то время ситуация повторяется, но в ответ Соня слышит все то же самое, правда теперь я об этом рассуждаю со всей серьезностью — мол, Сонечка смелая, она совершенно не может никого бояться и так далее.

И вот через пару дней следующая зарисовка: Сонечка рассказывает мне о том, что ее любимый мишка очень боится и «его надо положить в коляску, чтобы он не боялся». Мы это делаем, а папа добавляет: «Сонечка от всех защитит своего мишку!» А еще через пару дней мы с ней уже играем «в волков»: сначала от них прячемся, а потом (заметьте — не я это предложил!) выскакиваем на них и стреляем из воображаемых пистолетов! Волки, разумеется, повержены, Соня торжествует.

Для того, чтобы закончить разговор о такого рода — «выученных» — страхах наших детей, приведу еще один простой, но очень показательный пример. Одна из моих пациенток, у которой уже собственные дети выросли, страдала от страха грозы. Не панически, конечно, просто во время грозы ей становилось неуютно, дискомфортно, тревожно. Как выяснилось, в детстве ее любимая бабушка прятала ребенка под кровать всякий раз, когда начиналась гроза. Зачем бабушка это делала — сказать сложно, но, учитывая тот факт, что она выросла в эпоху, когда электричество еще казалось магией, понять ее поведение можно.

Если человек в состоянии существовать без пугала, значит, он по-настоящему благовоспитан и умен.

Уильям Хэзлитт

По сути, бабушка просто научила ребенка, что надо бояться грозы, и этот выученный страх сопутствовал моей пациентке до самого что ни на есть зрелого возраста. В этой связи, имеет смысл серьезно подумать о том, каким страхам своего ребенка обучать надо, а каким — дело совершенно лишнее.

Но все же главные страхи ребенка формируются у него несколько иначе, с нашей, так сказать, помощью. Да, есть механизм обучения страху через имитацию: мама боится, а ребенок отсюда делает вывод, что опасность велика, и поэтому тоже боится. Но все же главная часть детских страхов формируется родителями целенаправленно. Признаемся себе в этом честно: нам кажется, что мы вполне можем, время от времени и при определенных обстоятельствах, припугивать нашего ребенка. Ну, в педагогических целях, разумеется… И это бывает даже эффективно. Скажешь ребенку, что если он будет плохо себя вести и капризничать, то ты его или дяденьке милиционеру отдашь, или в магазин вернешь, откуда его взяли, он, понятно, перепугается и утихомирится. На минуту-другую… Ну, чем не метод? Вполне можно использовать. Можно, но не нужно.

Какие результаты дает эта, не побоюсь этого слова — «вершина» педагогического искусства? И как все это безобразие скажется потом на психике нашего ребенка? Ну, результаты, прямо скажем — не ахти, а вот сказаться они могут по полной программе. Родители для ребенка — это люди, которые самим фактом своего существования гарантируют его защищенность. Так?.. Несомненно!

В дурно воспитанном человеке смелость принимает вид грубости, ученость становится в нем педантизмом, остроумие — шутовством, простота — неотесанностью, добродушие — льстивостью.

Джон Локк

И вот эти родители начинают ребенка пугать, и не чем-нибудь, а тем, что они его бросят, отдадут куда-то, оставят одного, в лучшем случае — лишат его радости, опеки и поддержки. В общем, накажут тем или иным «отлучением» от себя как от Святой Церкви. И проблема даже не в том, что ребенок будет думать, что ему грозит нечто подобное (хотя многие дети, особенно по малолетству, как раз так и думают), а в том, что он будет думать, что он не может рассчитывать и полагаться на своих родителей. Поскольку же пока они — его мир, то, значит, он и на мир полагаться не имеет никакой возможности. А это уже попахивает самой настоящей катастрофой.

Не знаю, о чем думают родители, когда они говорят ребенку нечто подобное: «Такой засранец нам не нужен!», «Ты отвратительный, я тебя любить не буду!», «Ты не выполняешь моих требований, а поэтому не рассчитывай, что я стану тебе помогать!», «Если ты не прекратишь реветь, я с тобой больше не буду разговаривать!», «Все! Не смей теперь подходить ко мне ни с какой просьбой!», ну и так далее.

Когда у родителей не получается добиться от ребенка «правильного поведения», они начинают мучиться комплексом родительской неполноценности. С одной стороны, «неправильное поведение» детей иллюстрирует их родительскую несостоятельность. С другой стороны, испуг, который испытывают дети, когда их «припугивают», помогает родителям восстановить реноме, почувствовать собственную значимость и ценность. Поэтому иногда у меня возникает стойкое ощущение, что все эти угрозы родители произносят только для того, чтобы поднять собственную самооценку.

Переживая состояние абсолютного бессилия, не зная, как быть с непослушным ребенком, родители своими угрозами демонстрируют ему, да и самим себе, честно говоря, свою несокрушимую и недюжинную силу. По сути, эти родительские угрозы — есть не что иное, как манифест: мол, я — все, а ты — ничто. Правдами и неправдами родители пытаются сформировать у своего ребенка «комплекс ничтожества», ведь если ребенок сам по себе «плохой», то и страдание родителя понять можно, и его эмоциональные срывы оправданы. Вот так сами с собой играем, не понимая, что подобное подсознательное выяснение отношений с собственным ребенком есть не что иное, как борьба с чувством собственной несостоятельности.

«Плохая мать», «плохой отец» — это ужасные ужасы хороших родителей. Чем лучше родитель, тем больше он боится, что он окажется «плохим». А когда возникает этот нелепый и, прямо скажем, идиотический страх, родители начинают делать все возможные глупости. И первая глупость в этом ряду — запугать своего ребенка. Причем, даже неважно чем. Родители, которые побестолковей, пугают ребенка тем, что они с ним что-то сделают — отдадут его куда-нибудь или накажут. Те, что чуть сообразительнее, но тоже не семи пядей во лбу, пугают ребенка тем, что с ним что-то не так, что он дураком вырастет, например, или что все будут плевать на него с высокой колокольни, что он неумеха, растяпа, что он ни с чем не справится.

Лишь те индивидуумы способны реально противостоять проблемам жизни и преодолевать их, которые обнаруживают в своих стремлениях обогатить всех остальных, которые идут впереди таким образом, что остальные тоже выигрывают.

Альфред Адлер

Этот скорбный и безумный список можно, к сожалению, продолжать до бесконечности… А ребенок верит. На сознательном уровне, он, скорее всего, и не согласится, и не поверит. Но родители общаются не с сознанием ребенка, а с его подсознанием — слишком сильна наша связь. И потому зерно сомнения, зерно неуверенности, зерно беззащитности все равно попадет в головушку нашего малыша, а потом мы будем иметь все, чего иметь совсем не хотелось бы. Так свою неуверенность и чувство собственной несостоятельности мы благополучно передаем своим детям «по наследству». Надо ли объяснять, что неуверенность в себе и чувство собственной несостоятельности — это и есть страх? Надеюсь, не надо. Это вполне очевидно — страх, и ничего больше.

Примечание: «Комплекс неполноценности как он есть…»

Когда мы слышим фамилии великих людей, они представляются нам такими прекрасными рыцарями в блестящих доспехах, на белых лошадях, без всякого страха и, разумеется, упрека. На самом деле, это, как правило, далеко не так. Вот, например, основатель «индивидуальной психологии» Альфред Адлер, автор теории знаменитого «комплекса неполноценности»… Самозабвенно любящий детей, полноватый, краснолицый, небольшого роста, он родился в небогатой еврейской семье, в детстве болел рахитом и не раз оказывался на волосок от смерти. Когда маленькому Альфреду было три года, его родной брат умер в их общей постели. Сам Альфред переболел тяжелейшей пневмонией, которую врачи посчитали смертельной и даже отказались от лечения ребенка. Но мальчик выжил.

Потом Альфред Адлер стал одним из первых четырех участников научного кружка Зигмунда Фрейда, а через несколько лет был избран первым президентом Венского психоаналитического общества. Впрочем, вскоре его идеологические разногласия с основателем психоанализа достигли своего предела, и он покинул свой пост, равно как и само общество. Причем, не просто покинул, а забрал с собой треть сотрудников своего бывшего «гуру» и основал собственную психотерапевтическую организацию. Всей своей жизнью и, в частности, этим демаршем Альфред Адлер доказал верность и точность своей теории — теории «комплекса неполноценности». В чем же она заключается?

Альфред Адлер считал, что, поскольку ребенок длительное время остается зависимым от родителей, у него формируется целый комплекс таких ощущении, которые заставляют его чувствовать себя «неполноценным» — маленьким, слабым, ко многому не способным. И эта «неполноценность», точнее — желание как-то от нее избавиться, как считал А. Адлер, и определяет всю дальнейшую жизнь каждого человека. «Человек, — как говаривал Максим Горький, — это звучит гордо», а потому он — человек — никогда не смиряется с собственной «неполноценностью». Чувствуя эту свою мнимую «неполноценность», он всю жизнь, назло врагам, старается ее преодолеть. И лес тот рубят, и щепки те летят…

Это желание человека преодолеть свою подсознательную, нажитую в детстве, неполноценность Альфред Адлер назвал «сверхкомпенсацией комплекса неполноценности», или, проще говоря, «волей к власти». Именно эта «сверхкомпенсация», по мысли ученого, и позволяет человеку развиваться, однако, она же и приводит его к невротическим расстройствам. Чтобы избежать этого, Альфред Адлер предлагал воспитывать в детях «социальное чувство». Он считал, что оно присуще нам биологически, однако, несмотря на свою генетическую природу, не развито в нас в должной мере.

Почему я сейчас об этом вспомнил? Потому что степень уверенности или неуверенности наших детей в самих себе (этот самый пресловутый «комплекс неполноценности») формируется у них при нашем непосредственном участии. Если мы считаем возможным воспитывать своих детей через унижение и запугивание, этот комплекс разрастается. А потому, рано или поздно, наш ребенок, вошедший в силу, проявит свою волю к власти и свергнет родителя, то есть нас с вами. Пусть и не в прямом смысле этого слова «свергнет», но тут ведь достаточно и психологического свержения. Он расправится с родительским авторитетом не задумываясь, послав нас, как глубокомысленно поется в одной песенке, на небо за звездочкой.

Потом мы удивляемся, что наши дети как-то не очень хорошо себя ведут, проявляют всяческую непорядочность, а еще всеми силами хотят быть круче тучи. А какими прикажете им еще быть?

Как там говорили на Руси-матушке? «Не пеняй на зеркало…» Вот-вот. Желание ребенка доказать нам свою исключительность, его эпатаж, конфликтность, подростковый негативизм, наигранное высокомерие, дискредитация родительского авторитета — все это результат нашего отношения к ребенку. Мы его, вольно или невольно, унижали, запугивали, и он такое мнение о себе составил, что он «недоделок». Но как с таким мнением о себе жить? Трудновато! Вот он и пытается восстановить свое реноме: «Я — соо1, а предки — отстой». И что ты будешь с этим делать? Уязвленность есть, чувство собственной неполноценности и его сверхкомпенсация наличествуют, а социального чувства нету. Альфред, так сказать, Адлер. Иными словами, перед нами всегда есть возможность выбора. Мы можем запугивать своего ребенка, чтобы он чувствовал себе неуверенно и до поры до времени нас слушался: «Из какого места у тебя руки растут?! Все изгадит, к чему притронется! Поубиваю!» Но велика вероятность, что потом он вернет нам с процентами эту нашу «родительскую строгость» (а точнее говоря — глупость). Впрочем, есть и другой вариант — воспитывать и развивать в нашем ребенке «общественное чувство», по тому же самому Альфреду Адлеру, то есть такое чувство, которое позволит ребенку проявлять свои лучшие человеческие качества, причем, не только в отношении абстрактных окружающих, но и в отношении нас — его родителей.

Все неудачники — продукты неправильной подготовки в области общественного чувства. Все они — не способные к сотрудничеству одинокие существа, которые в большей или меньшей степени движутся противоположно остальному миру.

Альфред Адлер

Тут ведь какая история? С окружающими — хочешь или не хочешь — приходится договариваться, подросток будет стараться быть с ними милым и в результате станет только лучше к ним относиться — таков закон психологии. А с нами-то зачем ему социальное чувство проявлять? Во-первых, мы — родители — от него никуда не денемся, а во-вторых, что еще мы можем ему дать? В общем, нет у него никакого мотива «выстраивать с нами отношения». Но если даже и есть, ему все равно «влом», ведь через себя и свое унижение переступать придется, а это то еще испытание…

Короче говоря, все тут, на самом деле, не так сложно. Особенно, если включить голову. Если я демонстрирую своей дочери силу, я таким образом, во-первых, дискредитирую себя, во-вторых, заставляю ее чувствовать себя неполноценной, а в-третьих, возбуждаю в ней внутреннее сопротивление, т. е. закладываю такую мину в фундамент наших будущих отношений, что лучше о перспективах этих отношений даже и не думать. Именно поэтому я не делаю ничего подобного и никому не советую.

Напротив, если я воспитываю в своей Сонечке социальное чувство (а мы всем семейством, как один, этим занимаемся), то результат получается обратный. Сонечка будет знать, что родители ее любят, что и она сама, и то, что она делает со своей жизнью, — это для них важно. А еще она привыкнет быть доброй, внимательной, чуткой. Не запугивая ребенка, когда он делает что-то неправильно, но поддерживая его всякий раз, когда он делает что-то правильно и хорошо, можно достичь потрясающих результатов.

Например, Сонечка уже прекрасно знает, что есть ее вещи и есть чужие, но она всегда делится с окружающими тем, что у нее есть. Почему она это делает, хотя должна была бы, по логике вещей, демонстрировать в свои три года апогей собственнического инстинкта? Потому как каждый раз, когда она делала что-то, что, в принципе, должно улучшить ее отношения с окружающими (например, делилась фруктами), она получала обильное положительное подкрепление в виде реакции взрослых: «Какой у нас растет добрый и внимательный ребенок!» Это мы кричим все хором и никогда не скупимся. И ей нравится, и она хочет соответствовать этому гордому, но пока не очень понятному ей званию — «добрый и внимательный».

А ведь можно было поступить и по-другому: например, сказать ребенку, что если он не будет делиться с окружающими, то с ним никто не будет дружить. Даже если ребенок это и поймет, хотя, конечно, он поймет это как-то очень по-своему и незатейливо, он не станет от этого ни добрее, ни лучше. Но зато теперь он будет постоянно неуверен в себе, и, рано или поздно, мы обнаружим его на консультации у психотерапевта — несчастного, растерянного, не знающего, как ему правильно строить отношения с другими людьми.

Так от кого зависят эти результаты? Наверное, повторять не нужно…


Ужасный шантаж

Последнее, о чем нужно обязательно сказать, если речь зашла о воспитании в нашем ребенке чувства страха, — это о шантаже. Самое ужасное, что только мы, то есть — родители, можем сделать, — это использовать счастье как средство шантажа в отношении собственного ребенка. Возьмите себе за правило: ребенка нельзя шантажировать счастьем. Но мы, к сожалению, делаем это слишком часто и, как правило, даже не задумываемся ни о том, что мы, собственно, делаем, ни о последствиях этих наших действий. Подобные фразы стали для нас нормой — «Если ты не будешь меня слушаться, я не пущу тебя гулять», «Если ты сейчас же не уберешь свои игрушки, мультика не будет», «Если ты будешь приносить двойки, на велосипед можешь не рассчитывать».

Нам кажется, что подобные «аргументы» вполне логичны и весьма оправданны. Действительно, выслушав такую тираду, ребенок испытывает страх и становится более послушным. Но что мы таким образом говорим своему ребенку? Мы говорим ему буквально следующее: «Твое счастье тебе не принадлежит. Оно может ускользнуть от тебя в любой момент, как только мне этого захочется. Твоим счастьем распоряжаюсь я, а не ты». Конечно, в этом есть доля правды, и, конечно, ребенок понимает, что против лома нет приема. Но действительно ли мы хотим, чтобы наш ребенок вырос человеком, который не надеется на счастье? Человеком, который, даже если и получает то, о чем мечтает, не чувствует себя счастливым? Птица счастья завтрашнего дня пролетела крыльями звеня… Не думаю, что это правильно.

У нас всегда есть возможность сформулировать ту же самую мысль, связанную с положительными подкреплениями, иначе. Сформулировать ее так, чтобы ребенок не чувствовал себя уязвимым, зависимым, испуганным и несчастным. Более того, когда положительное подкрепление превращается в цель — это, поверьте, совсем не то же самое, что и постоянная, висящая над тобой, как дамоклов меч, угроза в любой момент лишиться права на счастье. Если вы говорите ребенку: «Давай будем молодцами, сделаем вот это и вот это, а потом, с чувством исполненного долга, пойдем и купим тебе мороженое», вы создаете в его голове цель, перспективу, и он движется в сторону позитива. Только надо обязательно договориться, чтобы ребенок чувствовал, что это не ваше, а ваше совместное решение. Если же после этого он начинает возмущаться и требовать немедля «продолжения банкета», вы всегда можете ему сказать: «Дружище, конечно, будет мороженое! Не вопрос! Но мы же еще не доделали то-то и то-то… Надо доделать. Мы так решили, и это будет правильно. Совсем чуть-чуть осталось, а потом мороженое!»

С маленькими детьми как с интеллигентами: когда они шумят, они нам действуют на нервы, когда сидят тихо — это подозрительно,

Габриэль Лауб

Здесь, конечно, есть ряд хитростей. Например, заветный «приз» должен быть адекватен «длине дистанции». Вообще, чем короче «дистанция» — тем лучше, но если же нам все-таки приходится обсуждать «марафонский забег», то и «приз» должен быть значительным. Если вы покупаете ребенку мороженое через день, то глупо говорить, что он будет премирован мороженым после удачно законченной четверти. Тут «приз» должен быть куда более весомым. Или, например, нельзя обещать «премию» за тот результат, который не в полной мере зависит от ребенка. Хорошо, если он не будет драться в школе, а учителя не будут на него жаловаться, но ведь вполне возможно, что ребенка в школе какие-то сорванцы постоянно задирают, и он просто не может реагировать иначе, а мы тут лезем со своим «призом», который ребенку в таком случае даром не нужен. Да и мы ему, при таком раскладе, даром не нужны.

Мы должны так взаимодействовать с ребенком, чтобы достижение счастья казалось ему возможным. Это придаст ему уверенности, сил и будет хорошим мотивирующим фактором. Счастье в принципе не должно быть средством шантажа, хотя вполне может рассматриваться как заслуженное поощрение. Никогда не выдавайте ребенку счастье «с барского плеча», это унизительно. Таким образом, вы лишаете свой дар ценности, и все становится бессмысленно. Никогда не играйтесь в «дам — не дам», не держите ребенка на крючке неопределенности. Запугивать ребенка возможностью быть несчастным — это самое жестокое, что только можно себе представить: вы и возможность счастья делаете призрачной, и страх — привычным.

Примечание: «Базальное чувство тревоги…»

Раз уж мы снова вспомнили господ-психоаналитиков, то нельзя не сказать о Карен Хорни — выдающейся женщине, блистательном психологе и ученом, вся жизнь которой стала наглядной иллюстрацией адлеровскому комплексу неполноценности,

«Поскольку я не могла стать красавицей, — призналась Карен Хорни, будучи уже на вершине успеха, — я решила стать умной». С самого детства Карен Хорни мучилась ощущением своей неполноценности, а как результат — стала первой женщиной в Германии, которая получила разрешение изучать медицину (еще даже в начале XX века, если кто не знает, медицина была закрыта для представительниц женского пола). Закончила свою карьеру Карен Хорни тем, что основала Американский институт психоанализа. Недурно, правда?..

Так что, комплекс неполноценности, в конечном счете, — это не так уж и плохо. Если бы, правда, не одно «но»… Большую часть своей жизни этот выдающийся психолог… страдала от тяжелейших приступов депрессии, а однажды, как сообщают ее биографы, была спасена мужем при попытке самоубийства. Так что, когда думаешь обо всем этом, невольно взвешиваешь: что важнее — счастье твоего ребенка или его успешность? Я рассуждаю здесь следующим образом. Успешность — это все-таки, как ни крути, мощь таланта и внутренняя сила человека как такового. И это или дано, или не дано нам от природы, это или заложено в нас, генетически запрограммировано, или нет. Воспитанием ни таланта, ни внутренней силы не сформировать, даже если держать ребенка в мега-ежовых рукавицах. А вот счастье — дело другое. Есть, конечно, люди, у которых больше генетического оптимизма, а есть те, у которых его меньше. Но от воспитания, все-таки, здесь зависит многое, по крайней мере, куда больше, чем в случае таланта.

Тревога — это неявно выраженное указание на то, что внутри нас что-то не в порядке, и поэтому она является вызовом — сигналом Для тщательного рассмотрения чего-то скрытого от нас.

Карен Хорни

Но почему я заговорил сейчас о Карен Хорни? В свое время ей пришлось, как и многим другим ученым, порвать с классическим, фрейдовским психоанализом. Она не отрицала, что одна из главных потребностей человека — это сексуальная потребность, и в этом, понятно, Зигмунда Фрейда поддерживала. Однако, она считала, что, все-таки, самой главной потребностью человека является потребность в безопасности. Иными словами, самое важное для каждого из нас — это чувствовать свою защищенность. И тут полная зависимость наших детей от нас.

Если родители обеспечивают ребенку чувство психологической защищенности, то ребенок вырастает в зрелую и здоровую личность, а если нет у него этого чувства, то ни зрелости, ни здоровья ожидать в его случае не приходите!. Так, вполне резонно, считала Карен Хорни. Чувствуя свою беззащитность и одновременно с этим ощущая свою зависимость от родителей, ребенок испытывает страх, а еще ненавидит своих родителей. Ему приходится постоянно заслуживать их любовь, чтобы увеличить свою безопасность. И в конечном итоге, он вынужден превратить свою любовь в инструмент защиты от собственных родителей. То есть, в его психике извращается сам смысл любви. И это ужасная штука.

Карен Хорни назвала состояние этого «интенсивного и всепроникающего ощущения отсутствия безопасности» базальной тревогой. Не получив в детстве ощущения защищенности, чувства безопасности, мы становимся невротиками, которые используют все возможные способы, чтобы обезопасить себя от мнимых, надуманных нами же, виртуальных угроз. Всего Карен Хорни выделила десять типов невротического поведения, вызванного «базальной тревогой)», каждый из этих типов пытается как-то по-своему снизить свою, идущую из далекого детства тревогу.

Одни, согласно исследованиям Карен Хорни, постоянно нуждаются в любви и одобрении, им нужно быть объектом восхищения: «Восхищайтесь мною, восхищайтесь! Машите на меня, машите!» Они не терпят критики, проявления неуважения, недружелюбного отношения.

Другие нуждаются в руководящем партнере. Они очень зависимы от окружающих, их мнения. Они боятся получить отказ или остаться в одиночестве. А еще переоценивают любовь, полагая, что она способна решить все их проблемы: «Мне надо влюбиться!»

Третьи не могут жить без четких ограничений. Им нужны порядок и четкие инструкции. Они непритязательны, готовы довольствоваться малым и очень неуверенны в себе: «Дяденька, только не бейте…»

Четвертые, напротив, рвутся к власти. Доминирование, контроль над другими — это их самоцель: «Будет только так, как я сказал! И никак иначе!» Слабость они не выносят.

Пятые ужасно боятся, что их посчитают «глупыми» и тут же ими «воспользуются»: «Я такая доверчивая, просто ужас!»

Шестые очень зависимы от формального «социального статуса», т. е. вся их самооценка зиждется только на том, что у них написано на визитке. Если там написано что-то, что «некруто», то пиши пропало.

Седьмые постоянно себя захваливают. Боятся, видимо, что иначе их не будут любить, и постоянно рассказывают всем о том, какие они, на самом деле, хорошие: «А еще я на машинке вышивать умею!»

Восьмые — идеальное воплощение честолюбия. Невротического, разумеется. Они характеризуются отчаянным желанием быть самым лучшим, невзирая на последствия. Страх неудачи у таких людей — постоянный ночной кошмар.

Девятые болезненно переживают всякую свою зависимость, а потому избегают любых серьезных отношении, патологически боятся ответственности и дистанцируются от всех и вся. Наша хата с краю, ничего не знаю…

Десятый невротический тип, согласно Карен Хорни, — это люди, которым до смерти нужно быть «непогрешимыми» и «безупречными». Они сделают все возможное и невозможное, чтобы производить впечатление Его Величества Совершенства и Ее Величества Добродетели.

Окружающие ребенка люди слишком глубоко погружены в свои собственные неврозы, чтобы любить ребенка или хотя бы думать о нем как об отдельной особенной личности. Их установка по отношению к ребенку определяется их собственными невротическими потребностями и реакциями.

Карен Хорни

Вот такой скромный и скорбный список возможных перспектив, которые открываются перед нашим ребенком, если мы жалеем сил на то, чтобы дать ему неподдельное, эмоционально полное ощущение безопасности.

Любопытненько…

Интерес — это такая же эмоция, как и любая другая. Когда мы чем-то заинтересовываемся — мы возбуждаемся, демонстрируем определенный набор мимических движений и совершаем ряд определенных, характерных для этой эмоции, действии. В общем, интерес — это чистой воды эмоция. А коли так, то мы делаем для себя вывод: эту эмоцию, равно как и любую другую позитивную эмоцию, нужно у своего ребенка поощрять и развивать, чтобы интерес, пребывающий у малыша в зачаточном состоянии, разрастался, становился все более обстоятельным и серьезным.

Любопытство — это переживание, которое, по большому счету, и делает человека человеком. Если мы не будем испытывать радости или страха, страдания или гнева, мы просто не будем испытывать соответствующих эмоций, наша жизнь станет от этого беднее, но мы будем жить. Но если мы не будем испытывать любопытства, мы ничего не узнаем, а без знаний представить себе человека невозможно. И потому, наверное, ребенок рождается с удивительной жаждой познания, с природным ненасытным любопытством. Да, в юном возрасте он еще не способен подолгу концентрировать свое внимание на одном и том же объекте, да, его любопытство носит поверхностный характер, но оно уже выдающееся!

Самые наблюдательные люди — дети. Потом — художники.

Василий Шукшин

Ребенок — это большой маленький исследователь. Ему все интересно, все, что можно увидеть, услышать, попробовать на вкус, пощупать, а желательно еще порвать и сломать, — всецело привлекает его внимание. Он узнает жизнь, а родители сетуют. Им кажется странным, что ребенок залез в лужу, повис на дверце кухонного шкафчика, порвал книжку, которая ему так нравилась. Но на самом деле, ничего странного в этом нет. Как ты узнаешь, что лужа — это лужа, что книжка рвется, а дверца, действительно, закрывает шкафчик, если не изучишь этот вопрос на собственном опыте?

Я прекрасно помню (лет мне было, наверное, шесть или семь), что первая моя попытка использовать настоящий утюг по назначению сопровождалась четкой инструкцией со стороны моей мамы — что делать, как делать и так далее. И мне было однозначно сказано, что утюг может сжечь то, что я глажу. И мне казалось, что я все это прекрасно понял! Однако, что к чему на самом деле, я по-настоящему осознал только в тот момент, когда увидел дымящееся темно-коричневое пятно на отцовском галстуке. А до этого, видимо, в моей детской голове просто не укладывалось, что металлический предмет, пусть даже и горячий, может вот так произвести открытое пламя.

Мы с вами уже хорошо понимаем, что теоретические знания — это вовсе не самая сильная сторона детской психики. При этом, мы сами — родители — уже давно миновали период эмпирического познания мира, и нам кажется странной такая страсть ребенка к разного рода небезопасным и накладным для семейного бюджета экспериментам.

Чтобы думать, нужно переживать, быть возбужденным, постоянно получать подкрепление. Нет ни одного навыка, которым можно было бы овладеть без устойчивого интереса.

Сильвин Томкинс

Но без них не обойтись, теорию ребенок услышит, но она не станет его опытом, а следовательно, и его полноценным знанием о жизни, и слава богу, что ребенку все интересно делать самому.

И тут, естественно, вопрос — стоит ли прерывать всплеск интереса ребенка к тому или иному делу, если это, может быть, и не слишком уместно, и даже накладно, но не вредит его жизни? Мой ответ в данном случае однозначен — не стоит. Куда дороже сохранить в ребенке страсть к познанию, нежели, например, оставшийся в целостности и сохранности мобильный телефон. Сонечка на первом году жизни умудрилась привести в негодность два мобильных телефона — мамин и папин (никогда не думал, что они настолько чувствительны к детской слюне). После чего эти молодые родители освоили очень простое правило: если тебе жалко отдать на растерзание ребенку какую-то вещь, она не должна находиться в зоне его досягаемости, и все.

Да, концентрировать внимание на объекте — это у ребенка получается не сразу. Ряд ученых считает, что способность концентрировать внимание на одном предмете или деле развивается у ребенка в два рывка: первый — с четырех до пяти лет, второй — с десяти до одиннадцати. Не шибко быстро, как вы можете заметить. И только к четырнадцати-пятнадцати годам ребенок достигнет такой способности к концентрации внимания, которая отвечает нашим — взрослым — стандартам.

Нужно стремиться к тому, чтобы каждый видел и знал больше, чем видел и знал его отец и дед.

Антон Чехов

Но то, что ребенок не способен долго заниматься одним делом, не значит, что ему не интересно или не любопытно. Интересно, даже очень! И любопытно. Только интересно многое, и глаз движется, и в поле зрения постоянно попадает что-то новое, а потом еще что-то, и малыш, конечно, отвлекается. Но это не аргумент в пользу того, чтобы прекратить его поисковую активность! Заставить его сидеть и концентрироваться на том, что не вызывает у него ничего, кроме зевающей скуки, лишить его новых впечатлений под тем предлогом, что он-де все равно все бросает и ни на чем не останавливается, — это просто глупо.

Если постоянно бить своего ребенка по рукам, куда бы он ни направился и за что бы ни взялся, то отбить у него эмоцию интереса проще простого. Причем даже у самого любопытного от природы ребенка! Дело в том, что эмоция интереса, как это ни удивительно, специфическим образом связана с эмоцией страха, в ситуации столкновения с новым работает правило: чем больше становится интерес, тем меньше становится страх, и наоборот — чем меньше интерес, тем ощутимее страх. Тут ведь какая логика? Эмоция интереса — это эмоция исследователя, который осваивает новое. Но всякое новое, в намерениях или последствиях которого мы не уверены, вызывает у нас страх, а точнее сказать — паническое бегство. Вот и получается, что наш с вами ребенок болтается, как заряженная частица, между двумя полюсами — то к плюсу (интерес), то к минусу (страх).

И дальше такая история. Ребенок знает, что его познавательная активность (его интерес) родителями не одобряется или часто не одобряется. То есть, он куда-то потянется, что-то захочет сделать, а ему тут же нагоняй с нагайкой. Иными словами, то, что вызывает в нем интерес, сопряжено в его сознании с неприятным переживанием. Например, «папина энциклопедия», к которой он потянулся, сама по себе и не страшна, даже наоборот, привлекательна. Но как только ребенок за ней потянется, ему станет страшно, потому как родительские «тучи» тут же «ходят хмуро». И интерес ребенка очень быстро превращается в страх — сворачивается в трубочку, и привет.

Теперь вопрос — как ребенку выйти из этой трудной для него психологической ситуации? Ведь, с одной стороны, ему интересна эта «папина энциклопедия» — она яркая, красочная, гуттаперчево стоит на полке, а с другой стороны, он может напороться на родительское раздражение. Как быть? Точнее даже сказать — быть или не быть? И ребенок решает для себя — не быть. Более того, он должен как-то объяснить самому себе, почему ему «не нужна», «не интересна» и вообще «по барабану» эта яркая, красочная, гуттаперчевая книжка, которую папа с таким пафосом перелистывает перед изумленной публикой. Прямо скажу — это непросто! Однако, жить в борьбе мотивов — когда хочется и страшно, — это еще хуже. Поэтому легче просто поворотить нос и сначала изображать безразличие, а потом и вовсе — впасть в это самое безразличие. И никакого стресса! Ровно как и никакого интереса.

Причем, тут надо учесть одно важное обстоятельство… В книге «Человек Неразумный» я уже рассказывал о том, что такое динамический стереотип и с чем его едят. Мы ведь привыкли думать в парадигме «условного рефлекса» — вот стимул, а вот реакция на стимул. И даже те, кто об условном рефлексе и слыхом не слыхивал, рассуждают именно таким образом — стимул и реакция, причина и следствие. Но, на самом деле, все куда сложнее. Для собаки, например, не существует отдельно взятого звука метронома, включенной лампочки или электрического звонка.

Дети должны жить в мире красоты, игры, сказки, музыки, рисунка, фантазии, творчества.

Василий Сухомлинский

Для нее этот раздражитель становится «стимулом» лишь в определенных обстоятельствах, то есть в окружении большого количества других дополнительных «стимулов», без которых данный конкретный «стимул» — ерунда на палке, не действует. Проще говоря, если собака реагирует слюноотделением на звук метронома в лаборатории Ивана Петровича, это вовсе не значит, что, будучи на прогулке и услышав звук метронома, она тут же выдаст на-гора пищевую реакцию. Нет, нужна еще и лаборатория. Ну, или эта ее реакция будет очень слабой. Короче говоря, нужен «стимул», но он, ко всему прочему, должен быть еще и на определенном «фоне».

Ребенок — это, конечно, не собака, но для него отдельных «стимулов» тоже не существует (впрочем, как и для нас с вами). Всегда есть ситуация, в которой этот «стимул» или работает, или не работает, или вызывает соответствующую «реакцию», или не вызывает. А эта «ситуация», этот «фон» — это, дорогие мои родители, мы с вами. Уверен, вы прекрасно знаете, что ваш ребенок, если он уже перешагнул хотя бы годовалый рубеж, по-разному ведет себя дома и, например, в гостях, или дома, но в обычной обстановке, и дома же, но когда к вам пришли ваши друзья-знакомые. Что происходит с ребенком, почему «его как подменили»? А просто «фон» изменился, и прежние «стимулы» теперь действуют на вашего ребенка уже несколько по-другому. В другой ситуации он бы схватился за эту игрушку не раздумывая, а тут — нет, думает себе что-то, ходит бочком, смотрит, взвешивает. Но повторюсь — главный, основной «фон» для любого «стимула» в жизни нашего ребенка — это мы, его родители.

И теперь снова вернемся к воспитанию интереса. Часто родители этого не замечают, но они сами становятся «условным тормозом» для познавательной деятельности своего ребенка. Появляются родители (или один из них), и ребенок сразу начинает вести себя иначе, становится менее активным, а то и вовсе бездеятельным. Почему? Потому что эти родители частенько дают ему по рукам. А он не хочет, чтобы ему давали по рукам. И ему легче перестать интересоваться, нежели нарваться на истеричные родительские «разборки»: «Сколько раз тебе говорить, чтобы ты ничего этого руками не трогал! А ну положи немедленно!»

В целом, родителей, конечно, можно понять. В конце концов, легче сразу запретить ребенку что-либо брать, чем потом на протяжении весьма длительного времени выманивать это у ребенка обратно. Но, с другой стороны, если мы так «облегчим» себе жизнь, почему мы думаем, что ребенок потом будет интересоваться тем, что с нами как-то связано? И будет ли он хотеть вообще чем-либо интересоваться?.. Проблемы, с которыми впоследствии сталкиваются родители, бесконечно прерывающие интерес ребенка, огромны. Но самых важных две.

Первая проблема: ребенок будет интересоваться исключительно тем, что находится вне дома и вне привычной для него социальной среды. Например, тем, что щедро предлагают ему двор и школа (но не на уроках, разумеется, а на перемене). Всяческое хулиганство, сигареты, алкоголь, наркотики… Все, что находится вне родителей и того, что с ними связано, остается для ребенка весьма и весьма любопытным и увлекательным.

Вторая проблема: учеба. Львиная доля родителей убивается из-за того, что их ребенок не хочет учиться. А ему просто не любопытно, причем, совершенно. Он, может быть, и интересовался когда-то вначале, но потом столкнулся с целым рядом неприятных для себя вещей: от него требовали долго концентрировать внимание на предмете, его грузили непонятным, его наказали за неудачи. В результате естественная реакция, как говорит современная молодежь, — «забить». И пошло образование на известные всем буквы.

Ребенка можно заставить учиться, если сформировать в нем чувство страха перед провалом, если третировать его возможным позором или наказанием. Но, как показывают научные исследования, такое обучение просто не может быть эффективным. Единственное эффективное обучение — это обучение, в котором главное слово — «интересно». И интеллектуальная деятельность человека, и его творческие способности — все это живет благодаря эмоции интереса и направляется интересом. Чтобы ребенок смог проявить воображение и творческий подход в какой-то области знании, он должен быть захвачен этим предметом, желать проникнуть в его суть. Только в этом случае обучение становится для малыша волнующим приключением. Но все это возможно лишь в том случае, если мы поощряем любое проявление интереса нашим ребенком. Если интерес, все новое и необычное ассоциируется у нашего малыша с радостью и удовольствием, проблем с обучением не будет.

Никто в мире не чувствует новых вещей сильнее, чем дети. Дети содрогаются от этого запаха, как собака от заячьего следа, и испытывают безумие, которое потом, когда мы становимся взрослыми, называется вдохновением.

Исаак Бабель

Постепенно, по мере взросления вашего ребенка, вы начнете замечать, что его эмоция интереса имеет специфические черты. Есть дети, у которых доминирует умственная деятельность, и, соответственно, интерес у них будут вызывать занятия, связанные с работой мысли. Если ребенок более склонен к чувственным переживаниям, то его будут увлекать вещи, так или иначе связанные с аффективным опытом. Если ребенок прирожденный фантазер, то ждите интереса к креативным решениям и разного рода фантастике. Если же ребенок, как сказал бы Альфред Адлер, отличается обостренным чувством социального интереса, то его будут интересовать нюансы отношений и работа в коллективе. Если же, наконец, ребенок деятельный и активный, то его будут занимать вещи, которые связаны со спортом или любой другой деятельностью, направленной на результат.

Понимать эти особенности эмоции интереса своего ребенка важно, в этом, на самом деле, основа его будущего жизненного успеха и путь к нему. И совершенно не важно, чем конкретно будет заниматься ваш ребенок в три, пять, десять и даже пятнадцать лет — вышивать крестиком, бегать с бойскаутами, изучать динозавров или зачитываться Виктором Гюго. Важно, чтобы у него тренировался сам интерес, умение вовлекаться в дело и развиваться, самосовершенствоваться в соответствующем направлении. Со временем круг интересов вашего ребенка неизбежно изменится, но ребенок должен уметь увлекаться и вовлекаться. Если вы посмотрите на биографии успешных людей, то с удивлением для себя обнаружите, что они занимались бог знает чем. Широчайший круг интересов! И это свидетельствует лишь об одном — хорошо развита эмоция интереса, а отсюда и все остальное.

Интерес — естественная психологическая реакция, которая свойственна любому ребенку. Задача родителей в этом смысле проста и незамысловата: не препятствовать этой замечательной эмоции, по возможности развивать ее, предоставляя ребенку новые и новые возможности.

Каждый ребенок — художник. Трудность в том, чтобы остаться художником, выйдя из детского возраста.

Пабло Пикассо

Это очень наивно — ограничивать ребенка во всем, в чем только можно, а потом удивляться, почему его нельзя «отклеить» от телевизора или «выключить» из компьютера. И телевизор, и компьютер дают ребенку массу ощущений и переживаний, и если ему недостает их в реальной жизни, он будет брать их из жизни виртуальной. Ну и, конечно, нельзя забывать о поощрении. Если ребенок добивается каких-то результатов в деятельности, которая была движима его интересом, то не похвалить его за такую работу, не поддержать его в такой ситуации — это просто преступление перед будущим.

Примечание: «Хвалите меня, хвалите…»

Выдающийся американский психолог Альберт Бандура был в каком-то смысле первым исследователем психологии человека, который не стал отрицать его биологическое начало, но придерживался той точки зрения, что мы все-таки не собаки и не кролики, на которых физиологи ставят свои опыты. Проще говоря, он продемонстрировал нам по-настоящему научный подход: есть рефлексы, положительные и отрицательные подкрепления, но в случае человека все эти законы работают несколько иначе. В чем же тут, так сказать, фишка?

Все мы хорошо знаем по своим детям, что они — ни дать ни взять, самые талантливые в мире пародисты. Все, что мы творим вокруг них, они возвращают нам своими «номерами», Все, что мы говорим им, так или иначе фиксируется в их голове и возвращается нам «с дружеским приветом». Не далее как третьего дня Сонечке объяснили, что не нужно класть ноги на стол (она все еще пользуется своим очень удобным детским креслом с прикрепленным к нему столиком, а задирать на него ноги — это небезопасно). Сонечка послушалась, ноги убрала, а через пару минут обратилась к папе: «Папа, а правда нельзя класть ноги на стол?» На что папа, разумеется, бодро ответил: «Ну, конечно!» И повисла неловкая пауза… Все домочадцы молча уставились на папу, папа — на домочадцев, а потом, проследив проекцию их взглядов, — на собственные ноги. Они, прошу прощения, лежали на журнальном столике перед телевизором. Ради этого, собственно, здесь этот столик и был папой установлен, потому как у папы ноги больные и чем выше подставка для них, тем ему лучше,

Короче говоря, ребенок принимает в себя все, что ему предлагается, а дальше выдает это обратно — таково правило, открытое еще задолго до Альберта Бандуры. В чем же суть открытия именно этого ученого? Он доказал, что ребенок не только воспринимает из окружающей среды ту или иную информацию, но еще и способы обращения с этой информацией. А ведь и действительно — информация редко бывает нейтральной, она, как правило, несет на себе еще и некую допфункцию. Например, функцию наказания или, напротив, поощрения: «Если ты будешь плохо себя вести, я тебе ноги-то повыдергаю!», «Вот большой молодец, правильно нарисовал улитку! Чудный мальчик!» В науке это называется положительными и отрицательными подкреплениями, которые сыплются на головы наших детей постоянно! Иногда и тона нашего голоса — агрессивного или дружелюбного — достаточно!

В результате, наши дети учатся у нас не только каким-то конкретным делам, но тому, как можно себя поощрить или наказать. «Опять ничего не получилось! Вышло криво! Что ж я дурак-то такой, сразу не подумал, что оно здесь сломается!» или «Думал же, что не надо ему этого говорить! Кто меня за язык дернул! Вот я идиот!» — это классические примеры самонаказаний. Любим мы себя подобным образом чихвостить. Но как мы додумались до самонаказаний и, главное, зачем нам это?.. Все очень просто.

Во-первых, именно эти слова, но только не от первого лица, а от лица своих родителей, мы регулярно слышали в детстве. И постепенно перевели эту внешнюю для нас речь (высказывания других людей) в речь внутреннюю (собственную). Ну, и разговариваем теперь таким образом сами с собой. Во-вторых, у этих самонаказаний есть и положительный момент. Например, такие самонаказания помогают нам увеличивать собственную эффективность. Кроме того, наличие таких самонаказаний защищает нас от сторонней критики — мол, мы в курсе и «нет у меня судьи строже меня самого». Короче говоря, очень удобный психический механизм, если не заигрываться. Потому как если заиграешься в такую штуку, то обнаружишь себя в психлечебнице с диагнозом — «неизлечимая депрессия».

Впрочем, кроме самонаказаний ребенок использует и самоподкрепления: «Вот какой Петя хороший! Сколько собрал грибов! Посмотри!» Ребенок произносит приятные фразы, которые он прежде слышал в свой адрес, — с одной стороны, он нас инструктирует (говорит нам то, что бы хотел от нас услышать), с другой — хвалит сам себя и радуется.

Альберт Бандура подробно рассказывает об этом: всякий раз, когда человек берется за какую-то работу, он занимается самоподкреплениями и самонаказаниями. Если вам нужно написать статью в офисную стенгазету, у вас за спиной вряд ли будет находиться человек с дубинкой, который станет корректировать вашу работу методами физического воздействия. Вы будете делать это самостоятельно — то похвалите себя («Ай да Пушкин!..»), то поругаете («Таланта у меня нет и не будет!»). Вот так, пиная себя и поглаживая, вы, в конце концов, сможете написать что-то сносное, за что будете сами себя ругать и хвалить («Ну, не фонтан, конечно. Но сколько я сил угробил! Это просто подвиг какой-то!»).

Актер должен получать комплименты. Если мне приходится долго обходиться без Комплиментов, я хвалю себя сам, и это хорошо хотя бы потому, что при этом я уверен в искренности,

Рут Гордон

К чему я все это рассказываю? А к тому, что ребенок должен научиться говорить сам себе о самом себе хорошие вещи. Поскольку в зависимости от наличия или отсутствия положительных самоподкреплении он или в большей, или в меньшей степени проявляет всякую свою созидательную активность. Интерес нельзя подкреплять «пинками», его можно подкреплять только позитивным отношением, то есть положительными подкреплениями. Но научится ребенок положительно подкреплять свою любознательность или не научится — это зависит от нас. Мне часто приходилось слышать от подростков: «Да ничего у меня не получится! Я с этим никогда не справлюсь! Это не по мне задача. Я боюсь, что все завалю, всех подведу…» И не узнать в этом испуганном ропоте родительских голосов нельзя. Куда реже дети и подростки говорят:; «А дайте я попробую! Можно?! Мне кажется, у меня обязательно получится! А если даже с первого раза не получится, я постараюсь, еще подучусь, и точно получится со второго!» Видимо, мало таких родительских голосов в наших семьях.

И последнее, о чем бы я хотел упомянуть в этом подразделе, — это еще об одном «само-». На сей раз о самоэффективности — это еще один феномен, открытый Альбертом Бандурой. Самоэффективность — это, если совсем упростить, представление человека о том, насколько успешно, как ему кажется, он будет действовать в той или иной ситуации. Проще говоря, речь идет о том, насколько человек верит или не верит в свой успех. Понятно, что ноги растут у этого «верю — не верю» из детства, потому как все тут зависит от отношения к ребенку его родителей. Если они в его успехи не верят и не помогают ему замостить внутри его головы дорогу к успеху, он этому искусству никогда не научится, более того — и пытаться не будет. Впрочем, кто-то может сказать, что успех и вера в успех — это швее не одно и то же, поэтому нечего из-за этого и волноваться. Но не скажите… Как вы думаете, если я, например, поверю в успех своей борьбы с артритом, станет ли мой сустав чувствовать себя лучше? Быстрее ли уйдет болезнь? Полагаю, что многие в этом усомнятся, А зря. Исследования, проведенные Альфредом Бандурой с пациентами, страдающими выраженным артритом, показали: психотерапия, направленная на повышение чувства самоэффективности больных в отношении к лечению, дала поразительные результаты! По сравнению с другими пациентами группа Бандуры продемонстрировала невероятные успехи: значительное уменьшение болевого синдрома и выраженное снижение воспалительных процессов в суставах.

Ни один ребенок не может опозорить родителей так, как родитель — ребенка.

Ян Курчаб

Если вы верите в собственную эффективность — у вас даже улучшается состояние иммунитета! Это научный факт.

Ну, и что мы теперь скажем нашему ребенку?..

Темная сторона силы…

Видимо, прямо в самом начале этой подглавки мне следует оговориться: в отношениях с собственным ребенком мы склонны игнорировать и не замечать одну из самых важных человеческих эмоций — эмоцию гнева. Тот факт, что эта эмоция очень важна, объясняется просто: гнев — защитная реакция. Покуда ребенок мал и слаб, его главной защитой являются родители, а главной эмоцией защиты, соответственно, эмоция страдания. Своим страданием — криком, плачем — ребенок сообщает нам о том, что ему плохо, и мы должны что-то предпринять, чтобы ему помочь. Однако, по мере того как малыш взрослеет, он все больше и больше переключается с защиты слезами на защиту кулаками. И это нормально. Но когда тебя недовольно толкает двухлетний малыш, трудно назвать это «эмоцией гнева». Ну, как-то язык не поворачивается. И родители игнорируют… А зря!

Общее правило гласит: эмоция гнева возникает у нас в момент, когда мы сталкиваемся с физическим или психологическим препятствием. Хотим что-то сделать, а там — препятствие. Ну и мы злимся, конечно, гневаемся. Среди других, частных причин гнева — оскорбление, неудачи, обман, принуждение или просто прерывание какого-то действия, которое мы делаем с радостью и интересом. Причем, надо также отметить, что это одна из самых сильных наших эмоций и она показывает, каким на самом деле потенциалом силы мы обладаем. Часто тихий-мирный, со стороны, человек способен продемонстрировать нам такую эмоцию гнева, что мало никому не покажется. И это его ресурс, причем важный. В другой ситуации он может использовать его с большой пользой.

Но речь не об эмоции гнева как таковой, а об эмоции гнева у нашего ребенка. Итак, мы, как правило, не замечаем или игнорируем гнев нашего малыша. Точнее сказать, мы не придаем ему значения, не расцениваем этот гнев как гнев, что приводит к самым печальным последствиям. Помню, однажды к нам пришли наши друзья со своим трехлетним сыном, по дороге они купили коробку сока, и малыш изъявил желание нести ее сам, А его мама не нашла ничего лучше, как негативно прокомментировать эту его идею, причем, эмоционально негативно: «Олег, ты не донесешь! Давай сюда! Что ты вечно меня не слушаешься?! Почему ты такой упрямый?!» На что Олег отреагировал, на мой взгляд, блистательно. Он так долбанул этой коробкой сока об асфальт, что она лопнула, забрызгало всех — его самого, папу, ну и маму, конечно.

По форме, конечно, парень поступил не совсем правильно, плохо даже, можно сказать, поступил. Но по сути… По сути, он был прав совершенно. Ну, посудите сами: он взялся за хорошее дело — решил понести сок, думал, может, что его даже похвалят за такую серьезность и ответственность, он хотел почувствовать свою взрослость, а его обругали, причем уничижительно, претенциозно. Что было делать? Терпеть? В три-то года? Не уверен, что мы сможем сдержаться в тридцать три, если нас так облают. А ребенок, для которого контроль эмоциональных реакций — еще непостижимая высшая математика, и вовсе не способен!

Одни только урок нравственности годен для детства и в высшей степени важен для всякого возраста — это не делать никому зла.

Жан-Жак Руссо

Причем, для него эта «шалость» — настоящий протест, гнев, отчетливое заявление собственной позиции. Но поняли ли это родители?.. Мама стала говорить: «Я же тебя предупреждала! Я же знала, что все так и будет! Ни стыда ни совести! Никаких мультиков на сегодня!» И мамочку, конечно, понять можно. Проблема в том, что она сама ничего не понимает.

Какие выводы сделает из случившегося ребенок? — вот вопрос, которым ей следовало бы задаться. Первое, что он почувствует, — это он почувствует себя униженным. В ответ на это он, разумеется, будет гневаться. Он делает по-настоящему мощный жест, цель которого — отстоять свою состоятельность, а в ответ слышит только то, что он недоумок. А когда человек слышит, что его назвали недоумком, как он себя поведет? Он возненавидит того, кто так с ним обошелся, и его гнев выйдет на новый виток. Однако же, на новом витке его ждет новое разочарование — его опять проигнорируют. Витки будут повторяться один за другим, а степень его неприязни к родителям будет только усиливаться. Они не видят и не понимают, что он уже дошел до ручки. И в какой-то момент, когда дальше уже ввинчиваться в ненависть невозможно, ребенок сменит тактику — он уйдет «в игнор»: родители сами по себе, он — сам по себе. До родителей все равно не достучаться, стоит ли тратить на это силы?..

Впрочем, гнев вовсе не обязательно вызывается внешним препятствием. Зачастую, его первопричина находится непосредственно внутри человека, в самой его психике. Допустим, вам необходимо сосредоточиться на каком-нибудь деле, а у вас не получается. Как вы будете себя чувствовать? Скорее всего, вы начнете раздражаться. Если вы устали, а вас продолжают дергать, вы тоже будете раздражаться. А еще вы будете раздражаться, если вам нужно сделать выбор, а вы не знаете, что предпочесть. Это классические ситуации раздражения, с которыми даже взрослому человеку далеко не всегда легко справиться.

А что говорить о детях? Они постоянно от этого страдают! У них физиологические проблемы с концентрацией внимания! Что-то выбрать, на чем-то одном остановиться — это для них целое испытание! А усталость… К моменту отхода ко сну ребенок вымотан до невозможности, и, конечно, он раздражается. Конечно! И он в этом совершенно не виноват. В этом не его вина, а его беда. И садизмом было бы его ругать, а там более — наказывать!

Тут ко всему прочему еще надо добавить, что эмоция гнева, поначалу, тем сильнее, чем значительнее препятствие. Велико ли препятствие, с которым обычно сталкивается наш ребенок?.. Думаю, что большинство родителей ответит, не задумываясь, — нет, мол, какие у него, такого маленького, могут быть препятствия? Но я бы не торопился, а подошел бы к большому зеркалу вместе со своим ребенком: вот в этом зеркале мой малыш, а вот я — его препятствие. Ну как, большое препятствие?.. Огроменное!

Мы этого совершенно не понимаем — мы воспринимаемся собственным ребенком как гигантское и непреодолимое препятствие. Это мы стоим между его «хочу» и тем, что он хочет. По своему малолетству и детской наивности он не понимает, что дело вовсе и не всегда в нашем — «а Баба Яга против!» Он еще не знает, что есть вещи, которые находятся за гранью возможного и допустимого, вне зависимости от наших личных пристрастий.

Выясним отношения!

По факту, у нашего малыша есть мы, которые, по его мнению, боги и можем все, а есть то, что мы ему запрещаем, то, в чем мы его ограничиваем. И все, никаких других «вводных». Когда мы запрещаем своему ребенку выбегать на проезжую часть, мы движимы желанием сохранить ему здоровье и жизнь. Но как этот запрет воспринимает наш ребенок? Если бы он понимал, что от этого зависят его здоровье и жизнь, и вообще понимал, что такое здоровье и жизнь, то он бы и не выбегал на проезжую часть! А он еще не понимает и не способен понять, потому что маленький, потому что не его это пока «чашка чая». И, соответственно, в его маленькой детской головенке одна-единственная мысль по поводу всего происходящего — там на дороге мяч, а мы тут со своими запретами мешаемся ему жить. И он гневается. И не может иначе. И правильно делает. И гневается на нас…

Вы говорите: дет меня утомляют. Вы правы. Вы поясняете: надо опускаться до их понятии. Опускался, наклоняться, сгибаться, сжиматься. Ошибаетесь. Не от того мы устаем, а от того, что надо подниматься до их чувств. Подниматься, становиться на цыпочки, тянуться. Чтобы не обидеть.

Януш Корчак

Позже, по мере того как ребенок начинает понимать, что препятствия бывают и непреодолимые, а мы — его родители — самое непреодолимое из всех, он отказывается от гнева, по крайней мере, от внешних проявлений этой эмоции, и в отношении нас включает тот самый «игнор». «Игнор» — это такой холодный, сдержанный и упакованный в мышечный корсет гнев. Причем, это гнев высшей пробы. Но даже его, этот мега-супер-гнев, родители не замечают категорически: «А ты чего не отвечаешь-то, когда тебя спрашивают?», «А чего ты надулся-то сразу? Я еще ничего такого тебе не сказал», «А что ты себя ведешь, будто бы это нам надо?» и так далее. Родители выражают искреннее недоумение поведением своего ребенка-подростка. Им кажется странным, что он постоянно проявляет какое-то неудовольствие, как-то замыкается, бесконечно фыркает и делает «неприятное лицо». И даже то, что при «нажатии» он «вдруг» срывается в самую настоящую истерику, не заставляет родителей задуматься — что же не так они делают и что, на самом деле, происходит с их ребенком?

А задуматься следовало бы… Разумеется, ребенок взрывается не «вдруг». В нем это напряжение копится. Сначала он переживает оттого, что его не понимают и не принимают таким, какой он есть. Переживает и пытается достучаться до своих витающих где-то в облаках родителей. Ребенок устраивает самые разнообразные демарши, которые родители, «по доброте душевной», почему-то принимают за попытки ребенка «привлечь к себе внимание». И вместо того чтобы разобраться, понять, что беспокоит их ребенка, почему он переживает, почему чувствует себя неприкаянным, они клеят на него какой-нибудь ярлык, а то и вовсе клеймо на нем ставят. Ребенок, в свою очередь, разумеется, чувствует еще большее пренебрежение и протестует активнее. Кстати, эти демарши могут быть самыми разными — от энуреза и мелкого домашнего воровства, заканчивая наркотиками и откровенно асоциальным поведением.

Воспитание есть усвоение хороших привычек.

Платон

Тут уже родители начинают «закручивать гайки» — мол, молодой человек распоясался и надо его «ввести в разум». Они вдруг вспоминают, что он «уже взрослый», а потому устраивают ему нагоняй по полной программе — мол, ты такой-сякой-немазаный, мы тебя содержим, а с тобой сладу нет! В общем — жди беды, дорогой наш ребенок! Тот, понятное дело, воспринимает эту экзальтацию «родительской миссии» своих проснувшихся после долгой спячки «предков» как объявление войны, на которой, как известно, все средства хороши. И ему ведь невдомек, что те самые «предки» действуют из лучших побуждений, что они хотят ему добра и поэтому определяют для него «рамки» поведения и «формат» отношений с ними. Нет, он рассуждает иначе, почти как по Ф.М. Достоевскому: «Они меня не понимают, они мира моего не принимают!»

Причем, надо признать, что родители, действительно, занимаются хроническим обесцениванием того, что ребенок считает для себя по-настоящему важным и ценным: «Ну, что ты этой глупостью занимаешься?! Сделал бы что-нибудь серьезное!» А это — все равно что лупить по больной мозоли. Наши ценности — это то, с чем мы отождествлены. Когда кто-то не принимает наших ценностей, он таким образом заявляет нам не просто о несогласии с этими нашими ценностями, но о несогласии с нами как таковыми, в каком-то смысле отрицает нас самих.

Поэтому любой разговор с родителем в подобном формате «душеспасительных бесед» — это лишний повод для ребенка убедиться в том, что его не любят, не ценят, не понимают. А для родителей — это очередной этап утраты своего авторитета в глазах собственного чада. Мы не можем питать чувство уважения к человеку, который отрицает то, что нам дорого. А родители с упорством, достойным лучшего применения, занимаются как раз этим, считая, почему-то, что в том и есть суть родительского воспитания — объяснить ребенку, почему он не прав.

Дальше все это уже переходит всякие границы добра и зла. Родитель чувствует, что ребенок его не уважает, начинает понимать, что все его благие речи ребенок не слышит и слушать не хочет, и стартует забег на выживание. Родитель пытается доказать своему ребенку, что тот не прав, а главное — права на личную позицию не имеет. И потому, хочет он или не хочет, ему придется родителей слушаться — мол, не хочешь по-хорошему, будем по-плохому. Но ребенок ведь тоже человек, у него, может, голова еще и недоразвита, но самолюбие и самоуважение уже есть. И он, в свою очередь, тоже пытается доказать родителям свою правоту, размышляя над хрестоматийным — «Тварь я дрожащая или право имею?» Однако же, не многие из нас — людей-человеков — готовы признать себя «тварью дрожащей», а само предположение такого рода вызывает в нас обратную реакцию — доказать всем и каждому, что не тварь и прав предостаточно.

Выяснять в отношениях с ребенком, кто прав, а кто виноват, «давить» его авторитетом и устраивать конкурс личностных амбиции — это лишь тренировать в нем эмоцию гнева, и больше ничего. Услышать вас, когда вы сами нагнетаете напряжение, он не услышит, а вот возненавидеть — это пожалуйста! Гнев не провоцирует ничего, кроме гнева, сопротивление вызывает одно только сопротивление. Эскалация напряжения в такой ситуации неизбежна, а вот взаимопонимание — заказано. И поэтому прежде, чем вы решите затеять подобную «войнушку» с собственным ребенком, задумайтесь — какова цель этого вашего предприятия? Если вы хотите до него «достучаться», то вы избрали самый бесперспективный путь.

Вам не удастся никогда создать мудрецов, если вы будете убивать в детях шалунов.

Жан-Жак Руссо

Обезоруживает агрессора только доброжелательность и готовность идти навстречу. А защита холодной броней отстраненности и контрнаступление, напротив, лишь мобилизуют вашего оппонента. Мы все хорошо это знаем, только вот в отношениях с собственными детьми почему-то постоянно забываем об этом простом правиле. Может быть, потому, что мы не верим, что этот маленький живой комочек, в принципе, способен на агрессию, а подросток не имеет на нее права и потому просто не может агрессировать? Наверное, поэтому. Мы совершенно забываем, что ребенок — хоть он и маленький — настоящий, полноценный, живой человек. И он вполне может быть чем-то недоволен, испытывать эмоцию гнева, быть агрессивно настроенным. Это нормально. Это обычная эмоциональная реакция. По-другому и быть не может! Мы ведь его не в капусте нашли и не в магазине купили — он живой!

Мы можем считать, что наш ребенок гневается и проявляет агрессию по незначительным поводам. Мы можем думать, что это неэффективный способ решения проблем и вообще неправильная форма поведения. Мы можем, наконец, не соглашаться с его позицией в принципе. Но… Он живой человек, он личность, и то, что он переживает, — пусть даже это гнев и агрессия, — это реальность, которую мы не имеем права игнорировать. Это не миф, не блажь, не фантазия, это нельзя выключить по указке — нажал на кнопку, и напряжение упало. Это напряжение нужно пережить и заземлить.

Никогда не провоцируйте агрессию ребенка, а если все-таки он переживает гнев, не оказывайте давления. Продемонстрируйте свое доброе отношение, открытость и готовность к диалогу. Поверьте, если ребенок видит вашу добрую волю, то его агрессия быстро пойдет на спад, и вы сможете с ним договориться. Но если он этой доброй воли в вас не обнаружит, он будет тренировать свой гнев, а это, поверьте на слово, чревато самыми неприятными последствиями.

Примечание: «Детская эмансипация…»

Понимаю, что само это словосочетание — «детская эмансипация» — звучит юмористически, но термин не мой. Так знаменитый «кризис трех лет» охарактеризовал автор этого без всякого преувеличения выдающегося открытия Лев Семенович Выготский. Впрочем, ничего странного в этом словосочетании нет. Эмансипация, в переводе с латыни, — это освобождение от какой-либо зависимости. А то, что наш ребенок последовательно и неумолимо освобождается от нашей с вами — родительской — зависимости, — это, по-моему, совершенно понятно. Освобождается, и еще как! Причем, происходит это освобождение этапами, режут этот кошкин хвост кусочками — в три годика чуток оттяпают, потом в семь, в десять, четырнадцать…

В книге «Триумф гадкого утенка» я уже рассказывал про этот кризис (куда без него, если речь о детях?), а потому здесь коснусь этой темы очень коротко. Кризис трех лет трудно не заметить, потому как ребенок начинает проявлять негативизм, упрямство и строптивость. На первый взгляд, во всех трех случаях речь идет об одном и том же, но это не совсем так,

Негативизм — это очень, так сказать, особенное отношение ребенка к собственному желанию. Чтобы пояснить этот феномен, Лев Семенович рассказывает такую историю из своей практики. Девочка в возрасте чуть больше трех лет находилась в клинике, где работал ученый. Узнав, что врачи время от времени совещаются, она захотела, чтобы ее взяли на такую конференцию. «Девочка собирается туда идти, — пишет Л.С. Выготский. — Я приглашаю девочку. Но так как я зову ее, она ни за что не идет. Она упирается изо всех сил. "Ну, тогда иди к себе". Она не идет. "Ну, иди сюда". Она не идет и сюда. Когда ее оставляют в покое, она начинает плакать, Ей обидно, что ее не взяли».

Думаю, многие родители узнали в поведении этой девочки своих собственных трех-, четырехлетних детей. Ребенок хочет чего-то, но не может этого сделать просто потому, что родители предложили ему делать именно это. Они — родители — как бы украли у него соответствующую идею. А он не хочет делать, как ему говорят, он хочет делать сам. Но как, если родители согласны? Получается же, что это уже не его желание, а желание его родителей. И тут в голове случается катаклизм. Когда ребенок просто не хочет — это другое дело, такое случается и в два года, и в двадцать лет. Но вот такое — «хочу, но не могу, потому что они мне то же самое предложили» — это только в три года бывает, в момент, когда сознание ребенка созревает настолько, что он начинает понимать, в каких случаях надо говорить «я».

Ведь до трех лет дети называют себя в третьем лице: «Соня пошла», «Соня будет спать» и так далее. В три и дальше появляется: «я», «сама», «мне» и так далее. А это непросто, ведь это единственное личное слово каждого человека, только он сам может употребить его правильно. Я могу сказать о себе — «я», но я не могу сказать слово «я» за другого человека. И вот ребенок к этому созревает, а тут родители со своим: «пойдем туда», «сделай то»… А я?! Вот и получается катастрофа из катастроф. Поэтому сюда же примыкает и упрямство «из принципа»: если я сказал, значит, так оно и должно быть. Пацан сказал, пацан — сделал, пацан не сделал, пацан — умер. Как пишет Л.С. Выготский: «Ребенок связан своим первоначальным решением». И это не то упрямство настойчивости, которое мы будем видеть потом, в более старшем возрасте. Нет, сейчас это именно — «упрямство следования своему решению».

Привычка всего прочнее, когда берет начало в юные годы. Это и называется воспитанием, которое есть, в сущности, не что иное, как рано сложившиеся привычки.

Фрэнсис Бэкон

Ребенок пока мало чего понимает в этой жизни, а поэтому, отрекаясь от своего «я», от своего решения, он в каком-то смысле и по своему внутреннему ощущению теряет ту слабую, еще совершенно хилую личностную опору, которая только и начала в нем формироваться. И, конечно, он всеми силами, всеми правдами и неправдами цепляется за это зыбкое, новое, необычное для него ощущение «я», «моего», себя. А потому и строптивость здесь тоже появляется.

Она не от вредности, это протест супротив установленного порядка. Помните, как в мультике про маленького ослика, который хотел стать бабочкой? Кто-то там ему подсказал, что для этого надо все делать наоборот. Сказали ему родители сесть за стол, он садится на стол. Сказали — есть макароны, он давай их по комнате разбрасывать. Революционер — одним словом. Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…

Это, цитируя все того же Л,С. Выготского, «как бы бунт против авторитарного воспитания, это как бы протест ребенка, требующего самостоятельности, переросшего те нормы и формы опеки, которые сложились в раннем возрасте». Неслучайно именно в этом возрасте дети, частенько, с таким неописуемым удовольствием цитируют разные подслушанные ими скабрезности или некорректные выражения, Думаете, они понимают, что говорят? Нет, разумеется. Просто они знают, что это неприлично и против правил, вот и идет в ход эта «революционная риторика». Однако же родители, как правило, не особенно вдаются в подробности и не пытаются понять истинных причин произошедшего, а потому воспринимают подобный детский демарш как оскорбление своего личного, родительского достоинства и начинают ребенка прессовать. Ну, а тому как быть? Падать на пол и биться в истерике — это, как известно, единственно действенный метод. От бессилия. Умрем, но не сдадимся. В целом, здесь мы имеем налицо, я должен сказать, хорошее качество — борцовское. Только зачем родителям так усердствовать-то, провоцируя это- самое борцовское качество в своем ребенке? Непонятно. Собственными же руками вынуждаем его с нами сражаться!

Хочешь уважения — не начинай с оскорбления.

Бальтасар Грасиан-и-Моралес

У вашего ребенка проблема — вот что нужно понять. Он, бедолага, только-только почувствовал свое «я» и хочет это свое ощущение сохранить, понять, осмыслить, применить к делу. Чего его за это наказывать? Что в этом неправильного? А форма не устраивает? Ну, так вы попробуйте другую придумать. Может, у вас лучше получится, нежели у матушки-природы. Только вот я почему-то сильно в этом сомневаюсь, И что удивительно: тяжелее всего переживают этот кризис дети, которые воспитываются иди в слишком строгих (тоталитарных, как говорят братья-психологи) семьях, или, напротив, в семьях слишком либеральных Почему так? Да очень просто: в первом случае твое «я» постоянно фрустрируют, а во втором — его сложно выказать, потому как нет никакого «сопротивления среды», и это тоже плохо, а потому и там, и там дети страдают.

И не случайно я вспомнил об этом, когда мы говорки об эмоции гнева. Ну может ли, скажите мне, пожалуйста, эмансипация случиться без какого-либо проявления агрессии? Как вы себе это представляете — избавляться от зависимости и параллельно лучиться радостью и благорасположением?.. Глупость какая-то выходит, не может такого быть. Неизбежны сопротивление, напряжение, гнев, агрессия. Неизбежны! Вопрос — как на это реагировать? И я с удовольствием отвечу, но у меня, как я и предупреждал, нет конкретной инструкции. Однако же, если вы понимаете, что это не у вас проблемы с ребенком, а у него, у вашего ребенка проблемы, а это именно так, то задача решится сама собой, без всяких моих инструкций. Осознав это, вы психологически пойдете к нему навстречу, окажете ему эмоциональную поддержку, он почувствует, что все нормально, что небо на землю не падает и жить можно. А как только он это почувствует, его паника уйдет, а защита «нападением» будет уже не нужна.

Немного здравого смысла

В заключение этой главы я просто обязан сказать несколько слов о том, что такое «эмоциональный контакт». С тем, что это вещь важная, думаю, никто спорить не будет. Ведь, в конечном счете, мы общаемся друг с другом не словами, а на уровне эмоций.

Детей нет, есть люди.

Януш Корчак

В заключение этой главы я просто обязан сказать несколько слов о том, что такое «эмоциональный контакт». С тем, что это вещь важная, думаю, никто спорить не будет. Ведь, в конечном счете, мы общаемся друг с другом не словами, а на уровне эмоций. Слова — это только декорация, истинное же действие происходит на уровне чувств. С компьютером можно, наверное, поговорить, но настоящее общение — все-таки это нечто совершенно иное. Общение — это когда тебя не только слушают и слышат, но еще и когда тебя понимают, когда к тебе прислушиваются, хотят с тобой общаться, тобой интересуются.

Никакая машина не способна дать нам то, что дает живое общение с другим человеком. Но так ли уж нам это необходимо? Если формально, то, наверное, нет (по крайней мере, на этом настаивают лица, зависимые от Интернета). А фактически? Фактически — очень даже нужно. Неслучайно психофизиологи относят «эмоциональный контакт» к числу наших биологических потребностей. Да-да! Мы в равной степени нуждаемся как в воде, еде и воздухе, так и в эмоциональном контакте. Если его нет, причем, с рождения, то нарушается наше базовое чувство безопасности, и мы уже не можем нормально развиваться — ни интеллектуально, ни просто физически и психически.

Наблюдение за детьми, которые лишены эмоционального контакта со взрослыми, показали, что до шестимесячного возраста такие малыши мало чем отличаются от других детей, но зато в эти самые шесть месяцев от роду у них начинается самая настоящая депрессия. Отсутствие телесного контакта, поглаживаний, заинтересованного голоса, контакта глаза в глаза, обмена улыбками повергает детей в состояние, по сути, психической болезни. Но что там дети, даже маленькие шимпанзе, лишенные эмоционального участия со стороны взрослых приматов, не набирают в весе и отстают в психическом развитии от своих сверстников-шимпанзе! Но тут надо сделать важное уточнение…

Чувство безопасности, которое и гарантируется ребенку наличием эмоционального контакта со взрослым, возникает только в том случае, когда у него, у этого ребенка, есть возможность поддерживать такую — эмоциональную — связь с одним человеком. Бригада пусть даже самых замечательны! «сменщиц» в детских яслях никогда не заменит ребенку одного-единственного, его собственного родителя.

Эмоциональный контакт, иными словами, — это вам не просто «здрасьте», «до свиданья», это пространство отношений, своего рода континуум симпатии, эмоциональной, как говорят психологи, синтонности. Это нечто, что должно всегда быть с ребенком, это мир, в котором он чувствует себя неодиноким, а значит — защищенным. Малыша нельзя одарить эмоциональным контактом, а потом бросить на произвол судьбы. Это вовсе не то, в чем он нуждается. По части эмоционального контакта ему необходимо постоянство, некая гарантированность, реальное, а не показное эмоциональное участие. В этом смысле ставшая уже крылатой фраза Антуана де Сент-Экзюпери: «Мы ответственны за тех, кого приручили» — это не пустые слова, это закон жизни, который в первую очередь касается наших детей, нашего отношения к ним. И только с годами, по мере взросления наших детей, в их жизни появятся люди, которые смогут принять эту нашу «вахту». А пока…

Забавы взрослых называются делом, у детей они тоже дело, но взрослые за них наказывают, и никто не жалеет ни детей, ни взрослых.

Августин Аврелий

Если же ребенку недостает эмоционального контакта, мы имеем все то, с чем традиционно обращаются за помощью к врачу-психотерапевту незадачливые родители. Пресловутые капризы — это традиционная, автоматизированная, можно сказать, реакция детей на снижение плотности их эмоционального контакта с родителями. Почему дети это делают? Потому как это для них единственный способ гарантированно обратить на себя внимание, то есть получить жизненно важный для них эмоциональный контакт со значимым для них взрослым. У ребенка постарше, уже в школе, недостаток эмоционального контакта с родителями компенсируется постоянным соперничеством со сверстниками, стремлением занять привилегированное положение в группе, вызвать их интерес паясничаньем, или тот же интерес, но у учителей — образцовой учебой. И то и другое, по сути, — жалобный крик ребенка: «Обратите на меня внимание! Я тут! Я есть! Я существую!»

Ученые, занимавшиеся этим вопросом, давно заметили, что телесное наказание не приводит к снижению интенсивности «неправильного поведения». Напротив, ребенок еще больше усердствует в соответствующем — нежелательном — направлении. Дело в том, что многие родители только в такие минуты, приступая к наказанию ребенка, становятся эмоциональными — они переживают, они возбуждены, они… заинтересованы. А много ли ребенку надо? Чтобы заметили его в пространстве и как-то на это дело отреагировали. Нельзя «по-хорошему» — будем «по-плохому».

Ребенок, который переносит меньше оскорблений, вырастает человеком, более сознающим свое достоинство.

Фридрих Энгельс

И отсюда следует вывод — если вам приходится постоянно наказывать своих детей, то дело, скорее всего, в том, что вы мало общаетесь с ними на эмоциональном уровне, в особенности — в позитивной части эмоционального спектра. По большому счету, в такой ситуации следовало бы наказывать себя, но ребенка, конечно, наказать куда сподручнее. Возымеет ли эффект такая воспитательная процедура? Возымеет. Ребенок поймет, что у него есть безотказный способ войти с вами в эмоциональный контакт, и будет прибегать к этому способу коммуникации с завидной регулярностью: нашкодил — и вот тебе три минуты эмоционального общения. Неприятные минуты, конечно, но зато очевидно, что ты своим родителям небезразличен.

Нам — родителям — следует иметь в виду: да, ребенок нуждается в заинтересованном, позитивном эмоциональном контакте, очень сильно нуждается, но у всякой потребности есть определенный лимит «запрашиваний». В экспериментах доказано, что ребенок будет пытаться установить такой контакт с нами не более четырех раз. Если же всякий раз он натыкается на холодность и безразличие, всякий энтузиазм в нем угасает. Более того, он становится безразличным к эмоциональному контакту, даже если мы вдруг попытаемся его установить.

«Базовый» родитель, который является для ребенка тем единственным, кого он избрал для своей основной эмоциональной связи, может не волноваться. А вот остальные родственники-друзья-товарищи находятся в весьма опасном положении. Часто отцы, например, проявляют недовольство такого рода, обвиняя своих жен в том, что они-де настраивают ребенка против них. Но в большинстве случаев это никакой не специальный «настрой» со стороны матери, а естественная реакция самого ребенка. Он раз попытался установить эмоциональный контакт с папой, два — потыкался, три — все еще надеялся и на что-то рассчитывал, четыре — попробовал последний раз для того, чтобы убедиться, и наконец — все, больше неинтересно, спасибо большое, будете проходить мимо — проходите.

Принцип искусства воспитания гласит: дета должны воспитываться не для настоящего, а для будущего, возможно, лучшего состояния рода человеческого!

Иммануил Кант

Думаю, у многих был подобный опыт в их собственном детстве. Например, у меня в детском саду было две воспитательницы: одна — «хорошая», другая — «плохая». Почему одна была «плохая», а другая — «хорошая»? Этого я сказать не могу. Ничего уж такого плохого в «плохой» воспитательнице не было. Но есть у меня большое подозрение, что с «хорошей» мне удалось тогда, в свои детские годы, установить эмоциональный контакт, а «плохая» — просто проигнорировала эти мои попытки, поматросила, так сказать, и бросила. В общем, сделала то, что в науке называется «прерыванием эмоционального контакта». И после этого, конечно, я засомневался в том, что с этим человеком я нахожусь в безопасности. Полагаю, что я тогда своим детским умом решил, что она вряд ли будет меня одобрять и защищать, а потому сначала просто психологически закрылся, а затем мне и вовсе стали грезиться всякие ужасы, с нею связанные, — ведь если она относится ко мне «плохо», то ожидать от нее можно только «плохого». При этом, я не помню, чтобы она меня ругала или наказывала, я не помню ничего конкретного, я просто что-то почувствовал… И теперь, через тридцать лет, я понимаю, что именно.

Не ждите, что ребенок будет понимать ваши слова. Вы должны сделать так, чтобы он научился понимать вас без слов, и понимать правильно. Установите со своим малышом настоящий, полноценный эмоциональный контакт, а затем помогайте ему формировать правильные эмоциональные привычки — ничего не бояться, не страдать сверх меры, не сердиться без надобности, но зато быть заинтересованным, испытывать любопытство и радость. Если вы следуете этому простому правилу, то договориться со своим ребенком на словах вам будет совсем не сложно.

Детей не отпутаешь суровостью, они не переносят только лжи.

Лев Толстой









Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх