II.

У эндогенного преступника появившийся в сознании криминогенный комплекс, в виде желания совершить известное преступление, например, ударить, убить, похитить и т. д., находится в связи с известными взглядами или склонностями, сопровождаемыми однородным эмоциональным тоном, и из этой связи почерпает силу для своего развития. Эти родственные данному желанию взгляды или склонности и являются теми проложенными в конституции личности внутренними ходами, по которым преступная мысль достигает более или менее быстрого развития в преступную решимость.

Когда человек, под влиянием тех или иных впечатлений, испытывает какое-либо неприятное состояние, он, естественно, стремится избавиться от него и ищет подходящих для этого средств, – от страдания и боли он хочет перейти, если не к наслаждению и полному покою, то 'к некоторому успокоению и облегчению, от пустоты и скуки – к развлечению и веселью, от одного наслаждения – к другому и т. д. Черпая из имеющегося у него запаса знаний причинных отношений явлений, его мысль может натолкнуться, как на средство, на образ того или иного преступления. В сознании всплывает тогда представление этого преступления и с ним часто соединяется желание совершить его. Появляется криминогенный комплекс: ударить, убить, взять, отнять и т. д., думается в таком случае человеку. Сам по себе такой криминогенный комплекс не является еще симптомом какого-либо действительно опасного состояния личности. В нормальных случаях он остается без поддержки, встречает противодействие со стороны взглядов и лучших черт характера человека, гаснет и исчезает с поля сознания. У эндогенного преступника мы встречаем иную картину. У него есть более или менее прочный базис для развития появившегося желания совершить преступление. У него это желание как бы сразу обрастает рядом ассоциаций, поддерживающих и укрепляющих его, и выливается в стремление к данному преступлению, потому что у него есть взгляды и склонности в характере, более или менее родственные представлению данного преступления, его оправдывающие и к нему адоптирующие, снабжающие мысль о нем живыми антиципациями приятных чувств или ощущений, которые можно ожидать получить от самого совершения этого преступления или от известных его последствий.

«Когда какое-нибудь интеллектуальное состояние, – говорит Рибо, – сопровождалось сильным чувством, то всякое сходное или аналогичное состояние стремится вызвать то же самое чувство». Если мысль о данном преступлении возникнет у человека, у которого есть более или менее прочно утвердившийся ряд комплексов, в содержание которых входит как раз представление данного вида преступления, или более широкое представление, его обнимающее, то, вслед за мыслью о данном преступлении, как о средстве удовлетворить определенную потребность, у этого человека всплывет в сознании обнимающий ее комплекс и, по ассимиляции, с ней соединятся сенсорный и волевой элементы этого комплекса. Если у субъекта сложился комплекс, в содержание которого входит представление не данного преступления, а лишь родственного ему поступка, то сенсорный и волевой элементы этого комплекса соединятся с образом данного преступления по сходству. Таким образом, в данном случае происходит перенос чувства по ассимиляции или по сходству.

У эндогенного преступника есть такие взгляды и склонности, из которых, даже под влиянием не сильного толчка извне, вырастает стремление к данному преступлению. У лиц, предрасположенных к преступлению, вместе с представлением последнего, выдвигается ряд более или менее прочно ассоциированных комплексов такого рода, что благодаря им последствия преступления, способные привлекать к себе субъекта, более или менее ярко освещены и возбуждают живое предощущение приятных переживаний, которые будут доставлены преступлением, а теневые стороны последнего, могущие удерживать от совершения его, совсем не появляются в поле зрения субъекта или освещаются очень тускло и недостаточно. Предрасположение к преступлению и состоит в том, что в конституции субъекта отложились такие постоянные комплексы, благодаря которым представления процесса совершения данного преступления или его последствий соединяются с живыми антиципациями приятных ощущений или, чувств, и из последних возникает сильный импульс к совершению этого преступления. Как и всякое другое событие, преступление, так сказать, многогранно и производит ряд действий в различных направлениях: оно отражается известным образом не только на потерпевшем, но и на его семье, на окружающем его обществе, на лицах и учреждениях, с которыми он был, так или иначе связан, на семье и личных связях преступника и т. д. Какие стороны и последствия преступления будут ярко освещены в сознании, а какие останутся в тумане или совсем ускользнут от внимания, это зависит, прежде всего, от конституции преступника, от отложившихся в последней комплексов, при посредстве которых представление о преступлении выдвигается и закрепляется в сознании и, так сказать, освещается с различных сторон.

Если, например, человек предрасположен к краже, то вместе с мыслью о последней, как о способе удовлетворить известную потребность, у него появится ряд представлений, подталкивающих совершить это преступление. У него явится знакомый образ технического выполнения этого преступления, соблазнительная перспектива значительного куша денег, которые таким путем удастся получить, живая антиципация тех чувственных удовольствий, которые на эти деньги можно будет приобрести, – сыграть в карты, устроить хорошую выпивку, покутить с женщинами и т. д., и вся эта вереница образов и антиципации, более или менее живых и ярких, послужит источником для сильного импульса совершить это преступление. Мысли же о моральной и социальной оценке поступка, о возможном суде или наказании и т. п. или не появятся вовсе, или мелькнут в сознании, может быть, даже вызовут некоторые размышления и колебания, но ненадолго и, во всяком случае, достаточной моторной, силой обладать не будут. Благодаря связи известных представлений с живыми антиципациями приятных ощущений или чувств усиливается процесс фиксации этих представлений в сознании и притягательная сила, с которой они вызывают родственные им представления. Вследствие предрасположения к известному преступлению вместе с мыслью о последнем возникает ряд ассоциаций с однородным эмоциональным тоном, поддерживающих и усиливающих стремление к ее осуществлению; мысль о преступлении, при таком условии, оказывается как бы окруженной многочисленной свитой представлений, с разных сторон, разжигающих влечение к воплощению ее в действительность. Если человек зол и пылает ненавистью к кому-либо, то, как скоро ему придет в голову мысль об убийстве объекта своей ненависти вместе с ней у него появится живая антиципация того удовлетворения чувства злобы, внутреннего облегчения, которые он получит от убийства, и ряд злорадных мыслей: что его враг не успеет насладиться каким-либо видом благополучия, что семья этого врага, на которую в известной мере распространилась ненависть данного субъекта, осиротеет, что исчезнет опасный конкурент и т. д. Каждая из этих мыслей, порожденная ненавистью, в свою очередь, вызывает новый и более сильный порыв этого чувства и дает от себя толчок к осуществлению преступления. Если человек убежден, что он должен совершить известное преступление во имя идеи, вместе с мыслью об этом преступлении в его сознании появится более или менее яркая антиципация того внутреннего удовлетворения, которое он получит от его совершения, той славы и благодарности единомышленников, которые достанутся ему в награду за это, и т. д. Благодаря предрасположению мысль о преступлении, так сказать, обрастает рядом представлений о более или менее приятных последствиях этого преступления и тех приятных переживаниях, которые субъект получит от них. А от этого крепнет и развивается стремление к этому преступлению. Каждый из комплексов, входящих в состав предрасположения к известному преступлению, как бы посылает от себя волну психомоторного возбуждения, направленного в сторону преступления. Для того, чтобы понять психологическое значение предрасположения, надо вспомнить ту роль, которую чувства играют в душевной жизни человека, и их влияние на познавательные процессы. В немногих словах, это влияние сводится к следующему.

Восприятия и представления, которые мало затрагивают наши чувства, быстро исчезают из сознания и остаются лишь недолго в наименее, так сказать, освещенных его областях. Чувство выдвигает восприятие или представление в фиксационную точку нашего сознания и удерживает в ней. Оно заставляет нас сосредоточивать внимание на связанных с ним восприятиях и представлениях. Известно, что человек особенно внимателен к тому, что его интересует, а в основе интереса всегда лежит определенное чувство. Так, ревность заставляет подмечать мельчайшие движения и оттенки настроения своего объекта. Влюбленные часто понимают другого без слов и «налету» ловят желания друг друга. Оно сильно влияет на течение ассоциаций, притянут так сказать, в поле сознания представления, отвечающие в способности его поддержать и затрудняет проникновение дистанционную точку сознания представлений и чувств. Когда мы печальны, мы неохотно смотрим на то, что веселит других и веселило нас при другом нашем настроении. При печальном настроении нас часто даже сердит и раздражает то, что вызывает улыбку или смех у других. Радости или веселью трудно пробиться сквозь тоску и печаль. Наоборот, когда мы радостно настроены, мы гоним от себя печальные мысли и им нужно с особой силой навязываться нашему сознанию, чтобы, наконец, омрачить нашу радость и изменить наше настроение. Известно, что человек, охваченный радостным чувством, например, влюбленный, получивший утвердительный ответ, все видит в «розовом свете». Одно чувство, влияя на течение ассоциаций, вызывает другие родственные ему чувства. «Радость вызывает доброжелательное отношение к людям, симпатию к ним, надежду». «Грусть вызывает беспокойство, мизантропию, пессимизм, страх, мрачное настроение духа». «Нежность вызывает сострадание; гнев – жажду мести и т. п.».Конечно, если появляются факты, с большой силой вызывающие иные чувства, наше настроение изменяется, и господство переходит к чувству иного рода, которое, так сказать, переводит нашу психическую жизнь на иные рельсы и изменяет течение ассоциаций. Большое значение, при этом, имеет, как сказывается данное чувство на нашем самочувствии: если – хорошо, мы стремимся его сохранить и продлить, или испытать вновь, а если плохо – мы стремимся избавиться от него. У эндогенного преступника, благодаря предрасположению, мысль о преступлении становится центром ассоциаций, в которых одно за другим развертываются разные кажущиеся ему выгодными последствия преступления, с более или менее живыми и яркими антиципациями приятных чувств и ощущений, которые будут ими доставлены. Если на горизонте сознания у него и появляются представления о разных невыгодных и неприятных последствиях преступления, они более или менее быстро меркнут, и мышление отвлекается от них в русло ассоциаций, поддерживающих развитие стремления к преступлению. Человек подумал было о наказании; о разлуке с семьей, о позоре, которым он покроет себя, совершив преступление, и т. д., но все эти мысли или быстро пронеслись в его голове и исчезли, или заставили его заколебаться, отложить окончательное решение вопроса, но, затем, влечение к близким выгодам и удовольствиям, которые вот сейчас будут доставлены преступлением, благодаря предрасположению с новой силой вспыхнуло у него, – часто вместе с легкомысленной надеждой ускользнуть от рук правосудия, – и он решительно вступил на преступный путь. Благодаря предрасположению, мысль о преступлении долю удерживается в фиксационной точке сознания, завладевает последним, заполняет его родственными ей ассоциациями и затрудняет появление враждебных ей ассоциаций.

Для того, чтобы признать преступника эндогенным, нужно установить:

1) наличность у него таких взглядов, которые предписывают, оправдывают или разрешают совершение данного преступления, или 2) склонности в характере к такому образу действий, с которым данное преступление внутренне связано, как средство к известной цели, или как родственная форма внешнего выражения; 3) совершение субъектом преступления не вследствие сильного давления исключительно неблагоприятных внешних событий, а в силу, главным образом, выросшей у него склонности.

Если эндогенный преступник и действует иногда при тяжелых внешних условиях, то все-таки, главным образом, не вследствие последних. Внешние условия лишь как бы пробуждают дремлющее в нем предрасположение, дают ему почву проявиться. Нередко решение совершить преступление складывается у него даже раньше, чем неблагоприятные внешние условия, так сказать, развернут всю силу своего на него давления. Часто он совершает преступление и при условиях, не представлявших ничего особенного или даже прямо хороших; часто ему достаточно совершенно небольшого внешнего толчка, чтобы соскочить с колеи честной, трудовой жизни и попасть на преступный путь, если только внешние условия не ставят слишком больших затруднений для самого исполнения преступления или не делают последнее слишком рискованным. Таким образом, если выясняется, что человек совершил преступление, находясь в условиях, не представлявших ничего особенного или даже хороших, не будучи приведен к преступлению тяжелым для него, длительным или интенсивным действием внешних факторов, мы вправе признать его эндогенным преступником. Мы вправе отнести к этому разряду всякого преступника, для которого совершенное им преступление служило, – главным образом или исключительно, – средством получить известную сумму наслаждений от самого процесса его совершения или от его последствий.

Вполне очевидно, что, если желают оказать сдерживающее, предупреждающее повторную преступность влияние на эндогенного преступника, то должны, прежде всего, выяснить и мысленно выделить в нем то, что составляет его предрасположение к преступлению, и действовать именно на это последнее.

Вот несколько примеров эндогенных преступников – участников разных бандитских нападений.

I. Первое из этих преступлений – убийство матери и дочери Ширинкиных 31 августа 1921 года. Участвовали в этом деле, в качестве исполнителей, три шофера-В., С. и Е.-и в качестве подводчицы девица О. Один из убийц – В. – от суда скрылся и не был разыскан. Мне удалось познакомиться с двумя соучастниками: с пособницей О. и с одним из шоферов, с самым молодым из них, 17-летним С. Дело было так. 31 августа, в 8 часов вечера, к молодому человеку – сыну крупного, до революции, домовладельца С. – явился его товарищ по службе в гараже В. и сказал, что в эту ночь можно «на одном деле» заработать огромную сумму денег. С. риал, что В., в качестве подсобного источника для добывания денег, занимается воровством и бандитизмом, но все-таки сразу согласился и пошел с ним, не расспросив даже, в чем именно дело. У ворот дома, где жил С., их ждал шофер Е., 19 лет, который также был приглашен В. к участию в этом деле. В. встретился с ним 29 августа и спросил его – есть ли у него деньги? Получив отрицательный ответ, он добавил: «Хочешь заработать, – приходи ко мне 31 августа в таком-то часу». Е. и пришел, а затем они вместе пошли к С. Соединившись у последнего, они все трое отправились к девице О. Это – молодая девушка, 18 лет, дочь следователя, окончившая женскую гимназию в 1918 году. Она служила в уголовном розыске, в канцелярии, и одно время занималась в квартхозе того бутырского района, где жила Ширинкина. Отсюда ее знакомство с последней. О. жила здесь с матерью; отец ее умер. Во время преступления мать О. уехала в Харьков, и Елена О. жила одна. К ней вечером 31 августа и пришли три упомянутые шофера. С ними был чемоданчик С. с револьвером и ножом. В. вошел к О. и с ней совещался, затем посидели в общей компании, потом вышли и пошли все вместе к дому Ширинкиной; было уже часов 11 вечера. О. довела их до ворот, потом отошла с ними на угол, простилась и ушла. У Ширинкиной она много раз бывала в гостях, и только в последнее время их отношения стали натянутыми, так как Ширинкина ревновала ее к своему сожителю Обухову, которого будто бы О. желала у нее отбить. О. отрицала всякое свое участие в этом деле, признаваясь лишь в том, что продавала подложные документы на проезд в Ташкент. Был ли у нее какой-либо роман с бандитом Обуховым и играл ли он какую-либо роль в деле, это выяснить не удалось. Но она жаловалась на плохой заработок и говорила, что старалась приработать спекуляцией и продажей подложных документов. Она хотела по приятнее пожить и получить денег для увеличения своего бюджета и материального комфорта.

В. и С. первыми вошли в дом, где жила Ширинкина; Е. сначала остался у ворот, затем вышла одна из дочерей Ширинкиной и пригласила его войти. В. и С. постучали в дверь и на вопрос, кто там, – С. сказал, что они приехали с вестями от Обухова, который был в это время в Ташкенте. Их впустили, и они в течение довольно долгого времени вели себя как любезные гости. Пили чай. Закусывали. В частности, С. играл на рояли и болтал с девочками по-французски. Потом С. попросил хозяйку разрешить им, за поздним временем, остаться переночевать, на что та согласилась и отвела их в соседнюю пустую квартиру. Здесь вот ночью, по их словам, у них и созрел план убить Ширинкину и ее дочерей. Е. и С. говорят, что план целиком был выработан В., который, затем, скрылся и остался не найденым. С. говорит, что он смертельно боялся В., не мог ему противиться и отказаться от участия в таком деле, иначе В., вероятно, убил бы его; Е. говорит, что он боялся и В., и С, что они могли бы его убить, если бы он, узнав их планы, отказался от участия в их осуществлении. Как бы то ни было, ночью, а может быть, и раньше, было решено убить всех троих, при чем убить Ширинкину по плану должен был С. Он говорит, что эта ночь была для него кошмарная, он был в паническом ужасе от В. «Своя шкура дороже всего», говорит он, «я сразу почувствовал, что мне угрожает страшная опасность». Противиться В. он будто бы не мог и вынужден был принять назначенную ему роль. Однако, оставшаяся в живых дочь Ширинкиной говорила потом на суде, что С. как будто был атаманом, распоряжался всем. Когда Е. рылся в бумагах, С. сказал ему: «шарь лучше». Потом сказал: «ну, это мелочь». Девочку он спрашивал, где деньги и вещи, и грозил ей револьвером. Когда он стал душить ее, он закричал Е. «Ванька, держи ей руки». Но тот этого не выполнил. Е. было назначено убить одну из девочек. Утром часов в 7, вошла Ширинкина, которую они просили разбудить их в это время, и предложила им вставать. С. поблагодарил ее за ночлег и понес матрац в ее квартиру, а Е. пошел туда же умываться. Внезапно С. схватил,-по знаку, данному В.,-Ширинкину и вонзил ей нож в сердце. В. убил одну из девочек, задушил ее и приказал С. зажать рот тряпкой другой девочке и передать ее Е., чтобы тот ее убил. С. стал ее душить, заткнул ей рот тряпкой со словами: «молчать, черт вас возьми», связал ее по рукам и ногам.

и отнес в соседнюю комнату, сказав Е., что теперь его очередь убивать. Но тот не решился убить ребенка, и девочка осталась жива. С. говорит, что, убив Ширинкину, он почувствовал, что больше убивать не может, и отнес связанную девочку Е. У Ширинкиной найдены были золотые вещи, вытаскивали и разыскивали их все – С, В. и Е. Через несколько дней был произведен дележ на квартире у В. Делили на 3 части, при чем на вопрос С, обращенный к В.-а как же 0.7-В. в ответ отпустил ругательство и оказал, что О. их надула, что у Ширинкиной не оказалось, совсем того богатства, о котором она говорила. Однако, в деле есть указание, что у О. было найдено кольцо с драгоценным камнем, относительно которого она давала какое-то путанное показание о какой-то подруге неизвестной ей фамилии, которая будто бы для чего-то дала ей его для заклада. После убийства С. засел за энергичную подготовку к экзаменам: «Ночью, говорит он, были кошмары, а день я брал себе и садился заниматься». Ночью он, по его словам, некоторое время не мог спать, ему все представлялись убитая и ее дочь плавающими в крови. На суде С. старался сделать вид подавленного горем человека, все время смотрел вниз, избегая смотреть в глаза судьям и уклоняясь от изложения подробностей убийства, потому что, по его утверждению, ему очень тяжело об этом говорить. Он старался уверить судей, что действовал «бессознательно», «не помня себя», объятый паническим страхом перед В. Однако, как ему и указывали на суде, в его действиях была та рассчитанность и такое преследование личных выгод, при которых о бессознательности не может быть и речи. Дело о нем было, однако, судом выделено в виду его несовершеннолетия и передано в комиссию по делам о несовершеннолетних. На суде и в беседе со мной С. говорил, что 31 августа, когда к нему пришел В. и сделал свое предложение, ему представилось, что «в эту ночь он должен совершить что-то необыкновенное, с риском, может быть, на 50% за то, что вследствие этого с ним случится что-то ужасное. Может быть, говорил он, я сам должен буду умереть, что-нибудь в этом роде, или вследствие событий этой ночи я буду в силах выбиться из этой обыденной, мелкой жизни, которая меня так угнетала». Ему казались невыносимо тягостными все эти заботы о картошке и муке, вся эта «мелкая обыденщина». Он утверждал, что знал лишь, что идет на какое-то преступление, но не думал, что на убийство, а полагал, что на кражу. В. обещал ему с «дела» 200 «лимонов», т.е. миллионов, что в то время составляло крупную сумму. Другим мотивом, по его словам, послужило его желание избавиться от своих товарищей – В. и Е., – «которые, как он чувствовал, затягивают его на преступный путь». Они хотели, разжившись деньгами, уехать из Москвы, и он будто бы думал, что, получив с данного дела большой куш, они исчезнут и оставят его в покое. Он утверждал, что страшно боялся В., потому что тот – положительно зверь, не знающий пощады и на все способный; незадолго до данного преступления В. убил одного агента розыска, который стал для него опасен, мог убить и С, который знал об этом убийстве агента и о том, что В. с своей машиной совершает бандитские налеты.

Трудно сказать, насколько этот мотив имел действительно руководящее значение, но, во всяком случае, он не был единственным. С. сам признает, что 200 миллионов имели для него, в данном случае, большую привлекательную силу. Для чего же они были ему нужны? С. – холост, жил у родителей и нужды не знал. У него был заработок, так как он служил шоффером в гаражах Наркомпрода и Наркомпочтеля и сам говорил на суде, что зарабатывал хорошо, хотя иногда приходилось трудно, в виду больших разъездов. Он работал иногда и в качестве мотоциклиста. Шоферское дело ему очень нравилось, он охотно ему учился и им занимался. Из других занятий ему нравятся музыка и охота. Он играет на рояли, и мечтал поступить в консерваторию. У его родителей нужды не было, так как его отец и двое дядей также работали в гаражах; хотя С. говорил о том, что нуждался, но он, очевидно, слишком широко понимает нужду. Конечно, он был далек от полного удовлетворения всех своих стремлений к комфорту, имущественное благосостояние его семьи пошатнулось, собственного дома у его отца уже не было, но нужды, в смысле недостаточного удовлетворения первых потребностей, у него не было. И у его семьи, и у него были, между прочим, золотые вещи; у него, например, оказались золотые часы и браслет. Когда, на его ссылку, на суде на нужду, ему указали на это обстоятельство, он мог ответить только следующее: «а вдруг случится что-нибудь особенное, надо же иметь что-нибудь на черный день».

Таким образом, не нужда и не одно желание избавиться от В. толкнули его на преступление. А что же? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, надо вглядеться и в его личность, и в историю его юной жизни. Он – единственный сын зажиточных родителей. Кроме него, у них две дочери. Он учился в одной московской гимназии. В 1917 году он вышел из гимназии и стал учиться шоферскому делу; работая в качестве шофера, он все же сдал экстерном гимназические экзамены и по конкурсу поступил в высшее техническое училище, чтобы стать инженером-строителем. Эту карьеру он выбрал себе не по симпатии к ней, а по холодным соображениям выгоды. «Жизнь – борьба, говорил он мне, чтобы лучше стать на ноги, я должен стать инженером». Если оставить эти соображения в стороне, то он предпочел бы поступить на юридический факультет, так как полагает, что только этот факультет может сделать человека высокоинтеллигентным. По своей охоте он поступил бы на юридический факультет и в консерваторию. Но приходилось думать о солидном заработке, чтобы весело и с комфортом жить, и он решил стать инженером, рассчитывая, таким образом, хорошо устроиться, благодаря связям отца. Каких-либо серьезных умственных интересов у него нет. Он мало читал и не стремился читать; все книги почему-то ему казались бессодержательными, только Тургенева и Гончарова он читал с удовольствием. Он равнодушен к вопросам морали и общественности; из всех мировоззрений ему более всего нравится учение индийских йогов, ноги им он серьезно не занимался, а разве так иногда, «от скуки», поговаривал о нем или что-нибудь недлинное о нем читал. Он просто поклонник комфорта и веселой жизни, при которой можно было бы спокойно и свободно предаваться охоте, автомобильному спорту, потанцевать на вечеринках и т. д., хотя, что касается женщин, он ими не увлекался; так, не прочь поболтать, пофлиртовать, вступить в мимолетную связь, – но и только. Для того чтобы хорошо устроиться, он видел два пути: спекуляцию или преступление. Убедившись, что он – плохой коммерсант, он сложил руки и занимался своей шоферской работой, пока не пришел В. и не предложил ему хорошо заработать. Если бы он много получил от своего преступления, он сократил бы свою шоферскую деятельность, стал бы энергично продолжать свое образование, чтобы потом получше устроиться и жить с комфортом.

С. – юноша вполне здоровый, без признаков наследственного отягощения и неуравновешенности, очень неглупый, со средними способностями, но довольно поверхностный и легкомысленный; для окончившего курс гимназии он мало развит. Он смел, энергичен и решителен, это доказывает, между прочим, и его решение сразу пойти с В. и его роль в деле, и его поведение при аресте. Надо заметить, что, как упоминалось, после убийства он энергично готовился, «чтобы забыться», – к конкурсному экзамену в высшее техническое училище, выдержал его и чуть не в тот же день – 17 октября – ночью был арестован: лег спать, крепко спал, вдруг кем-то был разбужен, почувствовал направленный на него свет электрического фонарика, открыл глаза и увидел агентов уголовного розыска с наведенными револьверами. По их требованию он сначала поднял руки вверх, потом поднялся, стал одеваться и вдруг схватил одного агента, толкнул его на другого, выбежал в дверь, ударил стоявшего на дворе в засаде милиционера, сшиб его с ног и бросился бежать; вдогонку ему была выпущена масса пуль, но он, несмотря на то, что был ранен в ногу, перелез через забор и затем пополз далее. Оказалось, однако, что он попал во двор военного комиссариата и был там схвачен. Надо заметить, что С. физически хорошо развит и силен. Итак, что же заставило этого решительного, сильного и смелого юношу пойти на убийство? Как-то не верится, что он был в паническом страхе от В., во всем ему подчинялся и пошел на преступление, чтобы косвенным путем от него отделаться. Все это выдумано, тем более, что С. ничем не был гарантирован, что В. уедет или что, уехав, он быстро не возвратится. Ведь В. даже не давал ему обещаний уехать, а просто так сказал. Для человека, не предрасположенного к преступлению, итого слишком мало, чтобы пойти с таким страшным человеком, как В., на преступление, даже не спросив его, на какое. Главное значение имело желание получить большой куш денег, чтобы иметь свободные средства на комфортабельную, полную развлечений, жизнь, и желание это у него освобождено, диссоциировано от регулирующего влияния нравственных склонностей. Удовлетворить это желание – главная цель этого молодого человека; она имеет направляющее его жизнь значение, ей он подчиняет все и полагает, что все средства для ее осуществления хороши, если они, по своей рискованности и неприятным последствиям, не являются невыгодными с точки зрения личных интересов. Ради нее он избирает инженерную карьеру, торгует, но скоро убеждается, что он – плохой коммерсант; ради нее он идет на преступление. Для того, чтобы добиться такого положения, при котором он мог бы вести жизнь, полную комфорта и приятных развлечений, свободную от угнетавшей его «мелкой обыденщины», в то время, когда он совершил преступление, ему нужен был большой куш денег, а для того, чтобы вести эту жизнь в дальнейшем, по его мнению, нужно было добиться положения инженера. Он к этому и стремился. Сама по себе такая карьеристическая цель не составляет предрасположения к какому-либо преступлению. Но у него она выбилась из-под нравственного контроля. У него сложилась склонность видеть в этой цели мерило того, что следует делать и от чего следует воздерживаться, и в соображениях полезности для достижения ее видеть регулирующее начало своего поведения. Эта цель приобрела у него как бы автономию от всех нравственных ограничений. В Склонности, при преследовании ее, придавать ей все оправдывающее значение и руководиться ею как мерилом должного и недолжного, дозволенного и недозволенного и заключается центральный признак его предрасположения к преступлению. С этой склонностью и ассоциировалось у него в роковой день представление преступления, как средства для его основной цели. В криминорепульсивной части его конституции мы находим: недоразвитие чувства жалости, слабость нравственного чувства, вследствие которой он, несмотря на достаточный, казалось бы, уровень умственного развития, не вдумался в нравственную и социальную стороны поступка, и недоразвитие честности в имущественных отношениях: ему не было противно украсть, – на кражу, по его собственному признанию, он сразу и без колебаний согласился. Правда, он говорит, что Ширинкина была сожительницей бандита Обухова, с которого В. причиталась «за одно совместное дело» доля, которую он будто бы и шел получать с Ширинкиной, но все это, – даже если это совершенная правда, – не давало ему права участвовать в деле насильственного отнятия чего-либо у Ширинкиной и основания считать убийство Ширинкиной чем-то меньшим, чем обыкновенное убийство. Да и какое было ему дело до расчетов бандитов между собой, если бы у него не было связывавшего его с этим миром предрасположения к преступлению? Во всяком случае идти с В. на кражу он согласился сразу и ранее, чем узнал, куда тот поведет его. Если сравнить С. с описанным выше X., то разница получается очень резкая. X. больной и слабый юноша, несмотря на желание, не находивший себе работы, измученный голодом и холодом, сын- нищей матери. С. – сильный и вполне здоровый юноша, имеющий недурной заработок и приятную для него шоферскую работу, сын достаточных родителей, могущих обходиться без его поддержки. Он не знал ни голода, ни холода, а был разве лишь стеснен в удовлетворении некоторых своих стремлений к материальному комфорту. К моменту преступления не произошло никаких особых внешних событий; как-либо серьезно изменявших ход его жизни. Он находился в сравнительно благоприятных условиях; у очень многих условия были гораздо хуже, но они не совершали тяжких преступлений. Он говорит, что ему нужно было продолжать образование, но, во-первых, этим нельзя оправдывать даже такого преступления, как кража, не говоря уже об убийстве, а во-вторых, разве мало студентов, содержавших себя в высшем учебном заведении уроками, которые оплачивались хуже шоферской работы? У X. нет ни взглядов, ни сложившихся склонностей, прямо влекущих его на преступную дорогу; его нищенство было вынужденное. У С. выкристаллизовалась склонность добиваться такого материального положения, в котором он пользовался бы полным комфортом, и добиваться его всеми доступными мерами, руководясь одними соображениями личной выгоды и риска, и если последние позволяют, то и хищническим, насильственным захватом его.

Интересны и два другие участника: эта девица, которая кончила гимназию, но мало вынесла оттуда, мало развита умственно и нравственно, настолько, что быстро и близко сдружилась с бандитской компанией, называла заведомого убийцу – бандита В., Оськой, а он ее Ленкой, торговала подложными документами, с целью увеличить свой бюджет, и навела на дом, где часто бывала в качестве хорошей знакомой, бандитскую шайку. Она отрицала свое участие в этом деле, но всеми обстоятельствами дела и показаниями других соучастников вполне уличена в этом; ее упорное отрицание говорит только против нее. Последний соучастник – Е. – по-видимому, более всех волновался во время преступления. С. рассказывал, что, когда они вечером пили у Ширинкиной чай и закусывали, то Е. стал, есть с чаем маринованные грибы и вообще в растерянности делал разные несуразности. По сравнению с другими соучастниками Е. играл более пассивную роль и как-то мягче их. Но и он, и В., и О. совершили данное преступление не из нужды, а для увеличения своего бюджета и материального комфорта. То же стремление руководило и С, но у него оно соединялось с известной общей целью и с рядом рассудочных построений, на которых покоится последняя.

II. Ярко выражена склонность к хищническому, насильственному захвату богатства для веселой, полной комфорта, жизни у другого преступника – В., на описании которого я теперь и остановлюсь. У него также представление преступления ассоциировалось с этой склонностью, вошло в круг средств для ее удовлетворения. Он – старше описанного выше С, ему 25лет. Родом из Екатеринбурга. Его отец – латыш, мать русская. Выйдя из 5 класса реального училища, его отец поступил слесарем на завод и дослужился до места управляющего одним провинциальным отделением фирмы. Ни нервных, ни психических заболеваний, ни у отца, ни у матери не было. В февральскую революцию В. был юнкером, позднее – инструктором пулеметной школы в армии Колчака. В 1919 году он сдался в плен и работал в одном из штабов Красной армии в качестве делопроизводителя. В 1920 году демобилизован. На фронте не был. В 1922 году прибыл в Москву, женился и жил без определенных занятий. Эная, что старик К. – хороший знакомый его родителей, – имеет запас платины фунтов в 12, как бывший платинопромышленник, он задумал похитить у него эту платину. Как-то в январе 1923 года он явился к К. с своим знакомым молодым человеком А., и в то время, когда К. стал читать переданную ему газету, В., – к ужасу А,, – взмахнул над головой К. каким-то металлическим предметом. Перепугавшийся А. вскочил и сказал, что им – время пойти в музей, чем и помешал убийству К., очевидно, задуманному В. За это последний назвал своего товарища трусом. В одно из последующих своих посещений, в середине января 1923 года, В. удалось похитить у К. стоявшую под печкой шкатулку, но там платины не оказалось, а нашлось лишь немного золота. Мечта В. разбогатеть оставалась неосуществленной. Своей жертвой тогда он наметил своего друга, Женатого на родственнице К., – Гребнева, рассчитывая найти У него платину. 5 февраля 1923 года, около 11 часов утра, В. пришел к Гребневу. Через полчаса пришел и А. Вскоре из комнаты Гребнева послышались один за другим 3 выстрела и крик Гребнева: «Спасите, грабят!». Затем да комнаты вышел Гребнев, держась руками за голову; по его рукам ручьями текла кровь. Увидевшая Гребнева свидетельница Ф., с целью поднять шум, бросилась в переднюю и здесь столкнулась со вторым посетителем Гребнева, шофером А., который был бледен, но не растерян, и стоял в шубе с заложенными в кармане руками. На вопрос, где же убийца, он указал на комнату Гребнева и вышел; задержать его свидетельница не решилась. Затем Фишер увидела раненого В., который полз по коридору: «Позовите мне Мишу (т.е. Гребнева), сказал он, я хочу сказать ему три слова перед смертью». Свидетельница позвала Гребнева, который, несмотря на 3 раны, пришел и был уложен на постель, а В. – на сундук. Но В. и Гребнев не обменялись, ни словом. У В. был найден браунинг. Шофер А. был арестован на углу Арбата; рука и блуза у него оказались в крови.

Выяснилось, что В., задумав ограбить Гребнева, пригласил в соучастники А., а затем, увидев, что «дело сорвалось», решил покончить с собой. Но он остался жив, хотя в результате выстрела потерял правый глаз. План, который был выработан В. и обдумывался им более двух недель, состоял в том, что А. должен явиться к Гребневу после него, назваться вымышленным именем, притвориться, что он незнаком с В., сказать, что он приехал из Екатеринбурга, где в то время была жена Гребнева, и передать ему поклон от жены. В. же должен был несколько ранее угостить Гребнева снотворными пряниками и конфетами и уйти. По расчету Гребнев должен был заснуть, а проснувшись обнаружить пропажу шатаны и заподозреть в ее похищении неизвестного ему А. В день убийства В. зашел к Л. в 10 часов утра, повел его в пивную, подпоил, – а потом сам пошел к Гребневу, А. же сказал придти приблизительно через полчаса, что тот и выполнил. В комнате у Гребнева произошло следующее. Гребнев стал спрашивать А., с каким поездом он приехал из Екатеринбурга и какова там погода. Так как А. никогда в Екатеринбурге не бывал, то его эти вопросы поставили в затруднение. В. пришел ему на помощь, высказывая разные предположения, которые А. только подтверждал: что поезд, вероятно, вышел из Екатеринбурга тогда-то, что погода там, вероятно, холоднее и т. п. Разговор длился минут 10. Затем В. встал, прошелся по комнате и, подойдя к Гребневу сбоку, ударил его рукояткой револьвера по виску, а затем второй раз и крикнул: «держи его, Гришка, крой». А. бросился к Гребневу, схватил его за горло, но, почувствовав, что по рукам течет кровь, отскочил назад к двери. В этот момент В. произвел в Гребнева несколько выстрелов; последний, согнувшись, побежал к двери, толкнул А. головой в живот и, крича о помощи, выбежал. В. лег на корзинку, приставил себе револьвер к виску и, сказав: «ступай, Гриша, все кончено», выстрелил в себя. Гребнев в тот же день умер. Вскрытие обнаружило у него 2 огнестрельные раны и 2 кровоподтека, нанесенные каким-то тяжелым орудием. Суд приговорил В. к 10 годам заключения со строгой изоляцией, с конфискацией, с поражением прав и с высылкой на 3 года. А. приговорен к 8 годам заключения с поражением прав и с высылкой на 3 года. В. был предварительно отдан в психиатрическое лечебное заведение и содержался там на испытании, при чем конференцией врачей был признан не душевнобольным. После преступления у него было реактивное психопатическое состояние, которое постепенно прошло во время его пребывания в психиатрической лечебнице. Для признания психопатической, невропатической и алкогольной наследственности данных нет. Его отец пьет очень мало, а мать не пьет совсем. Сам В. также мало пьет, «третья рюмка уже противна» ему. Кокаин нюхать пробовал, но не понравилось: «мутило как-то, было скверно, психического впечатления не было» Никакими особенными болезнями не болел; в детстве у него были корь, скарлатина, оспа, позднее он болел малокровием и малярией, – при чем на этой почве у него бывали обмороки, когда он был во втором и третьем классе гимназии. Был у него еще сыпной тиф. Половую жизнь он начал лет с 17, имел мимолетные половые связи; в 1922 году женился и жену очень любит. В характере В. нельзя не заметить, прежде всего, двух черт: он – человек злой и неуравновешенный, с резко меняющимся настроением. Ему, несомненно, присуща некоторая истеричность; по ничтожному поводу он может иногда дня два просидеть у себя в комнате, ни с кем не разговаривая, а иногда может целый вечер хохотать, без серьезных к тому оснований, и других смешить, и самому смеяться, но вместе с тем все время внимательно за собой наблюдать, и, смеясь наружно, в сущности, мало заражаться общим весельем. Способность самоанализа, способность копаться в пружинах своих переживаний, взвешивать и оценивать их развита у него очень сильно. Он болезненно самолюбив, очень недоверчив к людям и чуток к отношению к себе других людей; если он почувствует, что человек относится к нему не совсем доброжелательно, то он замкнется в себе, и тот из него «двух слов не вытянет». Другими людьми он интересуется, лишь, поскольку от них может, что-либо получить для себя. Он рассудочно эгоцентричен. От отца он унаследовал настойчивость в достижении поставленной цели и значительное упрямство. Это сказывалось даже в занятиях его спортом, которые он очень любит и которым занимался с большим азартом: занимаясь спортом, он всегда упорно шел к своей цели и, когда что-нибудь не выходило, готов был несколько раз расшибиться, чтобы только добиться своего. Он увлекался футболом, теннисом, коньками, лыжами, на которых исходил много гор на Урале. Он раздражителен, но раздражительность свою умеет скрывать: «считаю себя сдержанным по воспитанию, говорит он, но характер у меня несдержанный и скорее страстный, чем холодный». Его характеру, несомненно, присущи также решительность и смелость. Из его любимых занятий надо упомянуть о музыке, он играет на рояли и на виолончели. Он любит природу, любит бродить, наслаждаясь природой, любит охоту.

Особых умственных интересов у него нет. Он кончил гимназию, был год на физико-математическом факультете и 2 года в томском технологическом институте; не кончил, по его словам, из-за военной службы. Сравнительно более других предметов ему нравилась механика. Ученье давалось ему легко. Он довольно много читал и особенно любит читать классиков. Прочитанное помнит довольно долго и недурно. Память у него, впрочем, лишь средняя. Его мысль работает довольно быстро и легко комбинирует признаки и факты. Он не глуп, довольно способен, но поверхностен и пуст; от человека, прошедшего среднюю школу и пробывшего 3 года в высшей, можно требовать более серьезного и вдумчивого отношения к вопросам жизни и выработки себе не одного плана карьеры, а и более глубокого жизненного идеала. Политика и философия его совсем не интересуют. Он пробовал читать политические книги, но вынес из них одну лишь скуку, а чтение философских книг привело его к выводу, что философия есть предмет, годный лишь для того, чтобы им забавляться после обеда. В его общих взглядах царит большая путаница; так, он заявляет себя индетерминистом, говорит, что верит в свободу воли, и вместе с тем заявляет, что всякое преступление, в частности и совершенное им, предопределено неизменными свойствами личности: если человек не создан для того, чтобы совершить известное преступление, то он его и не совершит. В отношении других людей он усвоил себе такой основной принцип: применяться к каждому человеку и держать себя с ним так, как он этого требует. Нельзя сказать, чтобы это правило поведения, строго соблюдаемое В., говорило о его моральной высоте.

Всматриваясь в личность В., не трудно заметить, что все его желания концентрируются около одного основного желания: разбогатеть настолько, чтобы «жить барином», т.е. в полном материальном комфорте, легкою и беззаботною жизнью, без лишений и какого-либо скучного и неприятного труда. Своему соучастнику – Григорию Яковлевичу А. – он проповедовал, что учиться не стоит и что он потому бросил Томский технологический институт, что убедился в том, что надо не корпеть над учебниками, а жить полной, красивой жизнью, или не жить вовсе, что надо добыть денег и уехать в Италию, где прекрасная природа и можно хорошо пожить, а если не удастся, то, по крайней мере, «в последний раз ярко вспыхнуть и погаснуть». Незадолго до убийства Гребнева В. писал матери: «Ты знаешь, если не все, то, по крайней мере, хоть часть того, что должно было происходить в моей подлой, паршивой душонке за последнее время», «Борьба всего грязного, подлого, мерзкого с теми хорошими (я боюсь так сказать наверное) задатками, которые ты мне дала при рождении», «Как я завидую тебе, что ты могла мыть сама полы и т. п. и в то же время сохранить свое достоинство и гордость», «Я так делать не мог, ибо во мне всегда оставалась привычка жить барином», «Хочу жить. Так хочется взять от жизни что-нибудь хорошее, урвать, украсть несколько хороших минут», «Если бы я смог как следует жить». В этом письме, он, между прочим, вспоминает слова матери: «лучше застрелись, но не будь негодяем».

Та хорошая жизнь, к которой он так горячо стремится, в его понимании есть богатая жизнь, полная материального комфорта и приятных развлечений. К ней он стремится, как в высшей цели и после того, как он женился, привязанность его к этой цели возрастает еще более. Можно догадываться, что его жена держалась того же жизнепонимания, и только укрепляла его в этом стремлении. Но каков, же путь к этой цели? Карьера инженера? Но на этом пути был поставлен крест еще в Томске, да и путь этот – довольно медленный, а хочется разбогатеть поскорее. Возможно, что за эти годы В. к тому же поотвык от научных занятий и по обленился. Во всяком случае, в беседе с приятелем он, как мы видели, уже презрительно говорит «о корпений над учебниками». Какой же другой путь остается? Аферы? Коммерческая деятельность? В. пробовал силы на этом поприще. Последнее время он жил, что называется, «игрой ума», занимаясь комиссионными операциями и орудуя на черной бирже. Но и путь афер, как оказалось, не ведет к быстрому обогащению. Так он пришел к мысли схватить солидный куш путем преступления, а объектом преступления избрал своих друзей и неделями размышлял, как бы их лучше ограбить. Здесь сказалось отсутствие какой-либо моральной узды, сдерживающей его необузданное стремление к обогащению. В склонности осуществлять это стремление отрешенно от всяких моральных ограничений и заключается основное ядро его предрасположения к преступлению. У него есть ряд прочно установившихся комплексов, из которых слагается его специальная склонность к неограниченному какими-либо этическими рамками достижению указанной цели, его установка на осуществление этой цели всеми средствами, оправдываемыми соображениями личной выгоды. Его рассудочная эгоцентричность, черствость и бессердечие привели к тому, что жертвой своих преступных посягательств он сделал своих друзей и близких знакомых его и его родителей. На них ему было проще и легче напасть, так как у них он был – свой и его, разумеется, не остерегались. К намеченной им цели он шел очень обдуманно и упорно: дважды посягал на К. и раз на Гребнева. Раньше он не судился, хотя, возможно, что эти преступления – не первые его подвига на криминальном поприще; по крайней мере, его соучастник А. говорит, что, сколько он знает, В. пришлось покинуть Томск не в силу того, что военная служба помешала ученью, которое он мог бы продолжать, демобилизовавшись, и не потому, что он разочаровался в науке и намеченной карьере, а потому, что стали раскрываться какие-то его темные аферы. Да и его письмо к матери, написанное до убийства Гребнева, содержит указание на что-то очень темное в прошлом. Как бы то ни было, он проявил не так часто встречающуюся у лиц, впервые предстающих перед уголовным судом по обвинению в тяжком преступлении, – настойчивость и решительность в преследовании намеченной преступной цели. Интересно провести параллель между ним и описанным выше С. Они во многом похожи друг на друга, даже своими вкусами. Оба выше всего ставят комфорт и материальные удобства жизни и хотят завоевать их для себя. Оба хотят не удовлетворения минутной потребном в каком-либо чувственном удовольствии и денег для нее, а прочного материального благосостояния, если не на всю жизнь, то на более или менее продолжительное время. Оба избирают карьеру инженера, как путь, ведущий к этой цели. Но В., по-видимому, уже разочаровался в этом средстве, или обстоятельства преградили ему дальнейшее движение по этому пути; как бы то ни было, но он поставил, по-видимому, крест или, во всяком случае, отодвинул в далекое будущее инженерную карьеру. Хотя он и говорит, что в будущем думает кончить институт, но уже несколько лет он для этой цели не предпринимал ничего. В последнее время у него была другая цель, – разбогатеть и уехать в Италию. С. еще не разочаровался в инженерной карьере, для него она – цель настоящая, над достижением которой он работал в момент преступления. Оба они держатся одного и того же взгляда на жизнь, который выдвигает в центр всех стремлений материальный комфорт. Но В. старше и у него этот взгляд мотивируется подробнее и высказывается с большим апломбом. Но у обоих это жизнепонимание определяет их отдельные жизненные цели и тот угол зрения, с которым они подходят к проблемам жизни. Оба они решительны, смелы, активны и не прочь поживиться чужим. Оба поверхностны в своих нравственных суждениях, но у В. и здесь мы встречаем более подробное резонерство. Если по поводу С. можно говорить о нравственном недоразвитии, то у В. мы встречаем ту ступень нравственного вырождения, которую я называю моральной хаотичностью. И эту разницу не трудно заметить, если обратить внимание, что С. напал на постороннюю ему женщину и, хотя и преувеличивал дурное влияние на него товарищей, под некоторым дурным влиянием, несомненно, находился, и был вовлечен в преступление другим лицом. В. напал на близких ему -людей, на лиц, которым он показывал вид, будто питает к ним дружбу или уважает их, как друзей своих родителей, и, притом, сам вовлек в преступление другого, ловко использовав его слабости для этой цели. Преступный план, долго разрабатывавшийся, целиком вырос у него, не встретив заметной задержки в своем развитии. С. не способен убить близкого друга, по крайней мере, у нас нет фактов, которые давали бы основание признать, у него эту способность; мы видим все-таки, что он остановился перед убийством девочки, не смог и не захотел убить ребенка. У В. некоторые альтруистические чувства сохранились лишь в отношении родителей и жены, остальные люди интересны ему, лишь, поскольку они являются орудиями или жертвами для его эгоистических целей. Однако отвлеченно, умом, он сознает свое моральное безобразие и у него, по временам, просыпается протест остатков нравственного чувства. Этим протестом, в связи со страхом ответственности, по всем вероятиям, было вызвано его покушение на самоубийство; им же, до известной степени, объясняются покаянные нотки приведенного выше письма к матери, да и бывающие у него иногда моменты депрессии. Он не был кем-либо вовлечен в преступление, но ему нужны были деньги, чтобы обставить комфортом жизнь свою и жены: его жена, поскольку удалось узнать, по-видимому, истеричка, нюхала кокаин и с такими же запросами относилась к жизни, как сам В., решительно избегающий, впрочем, что-либо говорить о жене. Весьма вероятно, что стремление угодить ей и доставить ей материальный комфорт усиливало его собственное стремление к тому же. Что жена имела на него влияние, это видно по многому. Так, он не любил танцевать, но танцевал потому, что хотела жена; не любит вечеринок и театров, но посещал их нередко, поскольку этого хотела жена; последняя, по-видимому, определяла своими желаниями весь распорядок домашней жизни. Указанные выше остатки нравственного чувства и альтруистических чувств и минуты раскаяния дают основание признать у него утвердившуюся моральную хаотичность и препятствуют назвать его моральным имбецилом. Продолжая начатую параллель, можно отметить еще следующие черты сходства С. и В. Оба любят природу, но не как мыслители или исследователи, – изучать ее они не стремятся, – а как туристы и охотники; охоту оба любят. Оба любят музыку, играют на рояли и увлекаются спортом, но лишь разными видами спорта. Большой интерес для ознакомления с личностью В. представляют также его отношения к его соучастнику А., тому шоферу, который пришел к Гребневу вторым. Личность последнего и сама по себе представляет большой интерес, так что на ней стоит остановиться. Вот, в немногих словах, его биография.

Григорий Яковлевич А., 21 лет, уроженец Челябинской губернии, сын местного, довольно зажиточного – крестьянина. Отец его сам мало занимался крестьянским хозяйством; он был мельничным мастером – находился в постоянных разъездах. Все хозяйство вела мать и поставила его недурно; у них было 4 лошади, несколько коров, довольно много птицы и хлеба, так что семья не бедствовала. К сожалению, отец сильно пил, и на этой почве между родителями бывали частые ссоры, никогда, впрочем, не доходившие до драк. К детям родители относились не строго; атмосфера в семье была недурная. Детей в семье было одиннадцать человек; многие из них умерли в детстве от разных болезней, в живых остались только 4 сына и дочь. Григорий – второй по счету. Он большей частью пребывал не дома, а у сестры своей матери и ее мужа, верстах в 20 от их деревни державших мельницу. Это были очень зажиточные, но бездетные люди, которые взяли к себе племянника, чтобы веселее жилось. Они отдали его в челябинское реальное училище, в котором он прошел 4 класса затем, по желанию дяди, вызван домой. Новым влечением мальчика к техническим знаниям, его поместили в специальное среднее техническое училище в г. Златоусте. Учился Григорий хорошо по всем предметам, имеющим отношение к технике, остальными же предметами, как, например, историей или русским языком, не интересовался и на этих уроках дремал. Когда началась мировая война, Григорий был близок к окончанию средней школы. Но он поддался патриотическому порыву и, несмотря на уговоры дяди и родителей, поступил вольноопределяющимся в кавалерию. В начале 1915 года он уже был в Тамбове, но, убедившись вскоре в трудности кавалерийской службы, перевелся в артиллерию, и в 1916 году мы застаем его уже на северном фронте, на технической должности при штабе артиллерийской бригады. Участия в боях ему принимать не пришлось, но видеть бой на очень близком расстоянии, видеть убитых, массы раненых и всю боевую обстановку приходилось много раз, при чем все эти картины производили на него очень сильное и тяжелое впечатление. В августе 1917 года, при сдаче Риги, Он, стоя на возвышенности очень близко, видел конную атаку нашей кавалерии и рукопашный бой, который произвел на него ошеломляющее впечатление. Страшное впечатление произвела на него и вся картина беспорядочного отступления от Риги, эти груды убитых и раненых тел, вся картина охватившего людей страха, когда каждый думал только о своем спасении, и санитарные повозки проезжали мимо раненых, оставляя их на произвол судьбы, так что оружием приходилось их останавливать и заставлять подбирать раненых, в чем принимал участие и Григорий. Он говорит, что «в это время в нем угасла всякая вера в самопожертвование». Всюду был виден лишь резко проявлявшийся грубейший эгоизм.

На фронте А. пробыл до начала 1918 года, а затем, почувствовав интерес к авиации, поступил в гатчинскую авиационную школу, занимался там, очень прилежно и изучил авиационное дело довольно быстро. В качестве авиационного механика он совершил несколько полетов, причем на колчаковском фронте ему приходилось летать и на боевые разведки. В середине 1920 года он почувствовал охлаждение к авиационному делу и признаки сердечного недомогания: замирание сердца, дрожь, по временам появлявшееся беспричинное волнение, большую раздражительность. Вследствие этого он достал себе командировку в московское высшее техническое училище, где занимался, в качестве монтера, легкими тепловыми двигателями; затем, благодаря содействию одного профессора, он поступил в это училище студентом. Некоторое время он работал в качестве студента, сдал все необходимые зачеты, но затем заболел острым малокровием и уехал домой на родину. Здесь он застал голод и большую хозяйственную разруху. Мать его умерла еще в 1919 году, отец находился в затруднительном материальном положении; для того, чтобы не обременять собою отца, он поступил делопроизводителем в заготовительную контору Губ-продкома. В начале 1922 года он, наконец, освободился от этого места и явился в Москву, где стал продолжать свое образование в институте инженеров воздушного флота. Так как необходимо было посылать денег отцу, то Григорий, кроме учения, должен был заняться работой. Он зарегистрировался на бирже труда, но от нее никакого места не получил. При содействии одного из профессоров технического училища, давшего ему кое-какие инструменты, он занялся починкой автомобилей. Дело пошло! Сначала работал один, потом к нему присоединилось несколько товарищей-студентов, а затем он уже открыл целую мастерскую и держал до 18 человек рабочих. Зарабатывал хорошо, – и себе хватало, и домой посылал, завелись даже лишние деньги. Взятые у профессора инструменты давно были возвращены, и дело процветало. Но в это время Григорий Яковлевич стал сильно пить. Он и раньше пил, находясь на военной службе, а теперь стал пить сильно: деньги были свободные и товарищи соблазняли, а он человек – компанейский, на уговоры податливый. В результате постоянного пьянства в августе 1922 года в мастерской оставалось уже только 4 рабочих, причем сам он перестал уже ею заниматься, а сдал ее в бесконтрольное ведение механика, который также сильно пил и беззастенчиво его обкрадывал. Пьяная жизнь продолжалась до самого ареста 5 февраля 1923 года. В пьяном виде Григорий Яковлевич склонен к сердечным излияниям, к сантиментальным разговорам и к филантропии. В этот период времени с ним произошло одно событие, которое, на первый взгляд, могло серьезно изменить его – жизнь к лучшему. Но, к сожалению, этого не случилось. (В одну октябрьскую ночь он пьяный шел домой и остановился у Красных Ворот купить папирос. Вдруг он услыхал, что кто-то плачет. Это его поразило: кто же может плакать, когда он, А., пьян и всем доволен? Подойдя к месту, откуда слышался плач, он увидел прилично одетую девушку, которая на все его расспросы просила, только оставить ее в покое. Но, убедившись, что он не имеет в виду ухаживания, она вступила с ним в разговор и сообщила ему, что приехала в Москву учиться, что она курсистка, что у нее нет пристанища и что она уже несколько дней провела на Ярославском вокзале, что мужчины к ней пристают и ей остается или пасть, или броситься под поезд или трамвай и что она предпочитает последнее. На это Григорий Яковлевич убедительно предложил ей третий исход: пойти с ним к одному его только что женившемуся товарищу, обещая устроить ее у него на несколько дней, а там, может быть, удастся что-нибудь придумать. Девушка на это согласилась, но через несколько дней решила уехать от приютивших ее молодоженов, заметив, что сильно их стесняет. Григорий Яковлевич убедил ее переехать к нему и поместиться в его комнате за ширмами, заявив, что пусть товарищи говорят, что хотят, «за это можно плевать на них с высокой лестницы». Об этом периоде Григорий Яковлевич рассказывает с большим подъемом, как о времени, когда было «так дивно». Никаких плотских отношений между ним и его новой знакомой не было. В это время мастерской уже не существовало. Была арендована лишь одна машина, на которой Григорий Яковлевич сначала ездил сам, а затем, занявшись в одиночку ремонтом машин, нанял шофера и отпускал машину по заказам. Пьянство и кутежи с товарищами продолжались. Новая знакомая Григория Яковлевича всячески старалась удержать его от кутежей и отвести от дурных товарищей, но серьезного действия ее слова не оказывали. Ее увещания, – когда она делала их при товарищах, – казались ему даже обидными и вызывали между ними размолвки. В январе 1923 года она ушла из его комнаты, получив другую квартиру в том же доме. Григорий Яковлевич говорит, что ничего, кроме дружбы, к ней не испытывал, но, когда она ушла, почувствовал какую-то особенную пустоту и часто даже не возвращался в свою комнату, которая стала ему если не противна, то как-то неприятна. Вместе с этой девушкой отлетело от него, то хорошее, облагораживающее влияние, которое она оказывала на него, и он совсем отдался своей бесшабашной жизни. К этому времени относится его знакомство с В., который быстро понял, что он легко может использовать А. и сделать его орудием для своих целей. Он сделал вид, что дружески к нему расположен, и систематически подпаивал его. К себе его он принимать, однако, избегал, с женой не знакомил, а когда А. заходил к нему, то уводил его куда-нибудь выпить или выносил ему бутылку и с последней его выпроваживал.

«Ты что, Гриша, коньячку?», спрашивал он и так или иначе его выпроваживал. В. показался Григорию Яковлевичу очень интересным человеком: это был веселый собутыльник, с которым они сразу подружились и перешли на «ты». Он ему проповедовал, что не надо корпеть над книгами и работой, надо уметь жить красиво и т. д., рассказывал об Италии, о красоте ее природы, о приятности жизни там и… подпаивал коньяком… Однажды он заявил ему, что надо украсть большое количество платины у одного старого его знакомого, – друга отца, – и предложил А. играть роль пособника, отвлекающего внимание жертвы, занимающего ее разговором в то время, когда другие соучастники будут совершать похищение шкатулки с платиной. А. согласился, но выше описано, как он испугался, когда обнаружилось действительное намерение В. убить К. своим испугом он «сорвал дело». Однако он пошел с В., которого теперь должен бы был окончательно раскусить, на второе дело, – на убийство Гребнева. Допустим, что он, идя, не знал, что будет убийство, все равно к краже он способен. Он не прочь поживиться чужим и приобрести чужое имущество похищением или обманом. К этому у него есть предрасположение, благодаря которому с представлением о приобретении чужого имущества связываются антиципации известных чувственных удовольствий, антиципация сильной выпивки. Вследствие своего алкоголизма и намечающегося уже у него алкогольного вырождения он с особенной отчетливостью и яркостью предвкушал наслаждение этой выпивки и стремился в силу этого – к преступлению. У него просыпался некоторый протест против последнего, но лишь в первом случае протест этот, – и, то лишь против убийства, – выразился с более или менее заметной силой. Во втором же случае мы этого протеста не видим, а, наоборот, видим, что, когда В. крикнул ему держать Гребнева, он схватил последнего за горло, стал было душить и лишь, потом отпустил. Таким образом, он способен и на открытое нападение на другого человека ради завладения его имуществом. Никаких внешних обстоятельств, которые в момент преступления как-нибудь особенно давили на него, не было. Внешние условия его жизни были, во всяком случае, сносны и открывали ему возможность добиваться их улучшения иными способами! Мы в праве, таким образом, признать у него известное предрасположение к бандитской деятельности, окрашенное примесью сильной наклонности к алкоголизму, но не столь резко выраженное и глубоко укоренившееся как у В. Он еще вряд ли способен сам непосредственно выступить в роли самостоятельного соучастника бандитского нападения; он предрасположен лишь ко вторым ролям, к соучастию с внушенной активностью, под руководством более активного бандита, каковым в данном случае был В. Для того, чтобы он участвовал в бандитском налете, нужно, чтобы кто-нибудь вел его по этому пути, указывал ему и руководил им. С одной стороны, однако, мы наблюдаем в его психической конституции известное ядро комплексов, в которых представление о похищении чужого имущества, даже с насилием, сплелось с живыми антиципациями известных чувственных удовольствий и образовало предрасположение к бандитской деятельности, а с другой стороны, в криминорепульсивной части его конституции мы видим значительное ослабление инстинктивного отвращения к преступлению, ослабление желания приобрести знания, а также расположения и уважения к труду. Он опустился нравственно, за последнее время сильно обленился, погрузился в бесшабашную, нетрудовую, пьяную жизнь и стал морально вырождаться под влиянием алкоголизма. Он гораздое мягче, отзывчивее, сердечнее В., не зол, добродушен, но под влиянием алкогольного вырождения это добродушие стало лишь внешней, показной чертой, вовсе не застраховывающей его от злых поступков. Его характер из двойственного, содержавшего среди господствующих в нем склонностей и склонности высшего порядка, стал на путь превращения в чувственно-эгоцентрический. В его интеллекте почти погасло стремление к знанию, хотя и прежде у него это стремление носило односторонний характер: его интересовали исключительно технические знания. Интересно отметить, что в тюрьме он сильно изменился: к его собственному изумлению у него в тюрьме пропал всякий интерес к техническим знаниям и появился интерес к знаниям гуманитарным, которыми раньше он совершенно не интересовался: к психологии, праву, философии и беллетристике, и он читает теперь книги, относящиеся к этим областям. Развивается у него сейчас и склонность к самоанализу; только сейчас он «стал копаться в себе и разлагать себя на самые мелкие части». Наказание свое он считает вполне заслуженным. Когда его привели в милицию, он там почувствовал себя спокойно и даже весело, потому что понял, что то, что с ним произошло, было неизбежным кризисом, что он совершил преступление не тогда, когда участвовал в убийстве Гребнева, а еще раньше, в августе, когда стал вести бесшабашную, пьяную жизнь. Он понял тогда, что кризис миновал, и для него наступила полоса выздоровления.

Сравнивая А. с его соучастником, нельзя не придти к выводу, что он – сравнительно мягкий человек, склонный по временам, как мы видели, к сантиментальном. Но у него так же, как и у В. и ранее описанного С., есть склонность к нетрудовому обогащению на чужой счет. У В. эта склонность сплетается с известными рассуждениями резонерского характера и с целью перенестись в новые условия жизни в Италии. У С. эта склонность сплетается с его карьеристическими планами. У А. запросы на материальный комфорт ограниченнее, чем у двух вышеупомянутых преступников: ему нужно, чтобы было на что выпить, как следует, и свободно предаваться бесшабашной пьяной жизни; у него упомянутая склонность сплетается со склонностью к пьянству. Интересно отметить, между прочим, в заключение характеристики А., что он предпочитает пить один, без компании, и не раз даже один сидел в отдельном кабинете ресторана и выпивал. Вообще он любит уединение, любит один поиграть на скрипке, чтобы никто ему не мешал. Он вообще склонен к меланхолическим состояниям, всегда казался старше своих лет и все делал с глубокомысленным видом. Центральным признаком присущего А. предрасположения является его склонность удовлетворять свою потребность в выпивке, руководствуясь одними соображениями личной выгоды и риска, отрешенно от всяких или почти от всяких нравственных ограничений. Большого риска в своем преступлении он не видел, рассчитывая на ловкость В. и на то, что Гребнев о похищении такого большого количества платины будет молчать. Выгода от преступления была очевидна. Сладость выпивки им предвкушалась. Он и согласился.

Приведенных выше примеров достаточно в целях общей характеристики, чтобы сделать ясным основное различие между эндогенными и экзогенными преступниками, и мы можем теперь, – сделав предварительно несколько общих замечаний о приемах установления в отдельных случаях принадлежности субъекта к той или иной основной группе, – перейти к специальному исследованию каждого из этих типов.







Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх