VII.

Перехожу теперь ко второму основному типу импульсивных преступников, к тем, у которых сложилась уже склонность к образу жизни, более или менее резко уклоняющемуся от трудовой жизни и приспособленному к тому, чтобы доставлять субъекту те чувственные удовольствия, к которым у него имеются особые склонности. У этих преступников представление известного образа жизни, с его особыми требованиями, выступает как особая мотивирующая сила, подкрепляющая их предрасположение к преступлению и распространяющая его на все те поступки, которыми поддерживается данный образ жизни. У преступников этого второго типа мы встречаем те же склонности, что и у описанных выше разновидностей, но подкрепленные большею или.меньшею привязанностью к нетрудовому образу жизни. При этом у них чаще встречается совмещение у одного субъекта характерных свойств отдельных разновидностей импульсивного типа с преобладанием тех или иных из них.

В пределах этого второго типа импульсивных преступников я различаю две разновидности: 1) лиц с наметившейся декларацией и 2) деклассированных. Процесс деклассации первых еще не закончился, а только наметился и идет; они не порвали еще окончательно с нормальным, трудовым существованием и, так сказать, одной ногой стоят на трудовом пути, но не сегодня, так завтра они окончательно порвут с ним. У носителей второй разновидности процесс деклассации уже закончился. Но и начало деклассации практически очень важно отметить. К лицам с наметившейся и закончившейся декларацией принадлежит громадное большинство импульсивных криминолоидов и профессионалов. В пределах каждого из этих видовых типов надо различать еще моральных дегенератов от лиц лишь с чертами морального недоразвития, алкоголиков, эпилептиков, истериков, вообще невропатов – от не алкоголиков и людей, вполне здоровых в нервном отношении. Затем, не лишено интереса отметить, что именно особенно привлекает субъекта в нетрудовом, паразитарном образе жизни: возможность ли неограниченных половых удовольствий и излишеств, злоупотребление наркотиком, алкоголизм, кокаинизм и т. п., или просто беззаботное прозябание изо дня в день, без какой-либо дисциплины и труда, с возможностью предаваться лени, азартным играм и т. д. Сначала остановлюсь на преступниках с наметившейся деклассацией, но все-таки еще кое-чем привязанных к трудовой жизни. Вот один из примеров этого рода состояния.

Влас Васильевич Б., 23 лет, и Николай Николаевич Д., 22 лет, познакомились на вокзале и уговорились вместе напасть на сторожку около станции Бескудниково, Савеловской железной дороги. В сторожке в это время находилась одна гражданка Люляева. Придя к ней часов в 12 дня, 9 октября 1923 года, наши молодцы сначала попросили у нее хлеба, а затем, получив отказ, повалили ее на пол и стали душить. Один из бандитов ударил Люляеву несколько раз стоявшим рядом колуном и нанес ей 5 тяжелых ран, от которых она тут же потеряла сознание. Затем, бандиты собрали находившееся в сторожке имущество в принесенный с собою мешок и пытались скрыться. Но один из них – Д. – был задержан погнавшимся за ним братом потерпевшей и несколькими работавшими в поле крестьянами. Б. успел скрыться, но вскоре был задержан в Москве. В преступлении оба сознались и подвергнуты в наказание за него заключению на 4 года каждый с поражением прав на 3 года.

Оба героя этой драмы – русские и имеют по одной судимости за кражи. Оба – холосты. Оба не знают никакого ремесла и не имели постоянной работы, а пробивались случайным, поденным заработком на железной дороге, разгружая вагоны, нося пассажирам вещи и т. д. В день преступления Б. стоял утром на вокзале и ждал прихода пассажирского поезда. К нему подошел Д., заговорил с ним и предложил пойти украсть или ограбить, говоря, что «так больше выработаем». Оба они в данный момент были трезвы. Кокаина не нюхает ни тот, ни другой. Д. утверждает также, что он и не пьет ничего никогда. Б. признается, что пьет, но не сильно, «так себе» и редко. Д. играл более активную роль в преступлении: он повел Б. в сторожку, он и наносил Люляевой удары колуном.

Николай Д. происходит из бедной крестьянской семьи, которая жила в Слонимском уезде, Гродненской губернии, занимаясь крестьянским хозяйством. Отец, кроме того, прирабатывал на заводе в качестве чернорабочего. Детей в семье было трое. У Николая два брата, из которых один – старше, а другой – моложе его. Отец его пил мало и редко, с женой не дрался, детей бил, но редко и только «за дело». Характер у отца – злой и раздражительный. Несмотря на это, семья жила довольно дружно и особого разлада в ней не было. В 1915 году ей пришлось, при отступлении русской армии, бежать, и она переселилась в Гомель. Здесь, верстах в 50 от города, отец получил участочек земли и кое-как устроился; хотя и бедно жили, но имели свою лошадь, корову, телку и несколько овец. Николай и его младший брат попали на казенный счет в гимназию, но проучились там очень недолго. Николай утверждает, что дошел в гомельской гимназии до 5 класса, но при проверке его знаний оказалось такое полное отсутствие всяких следов гимназического образования, незнание даже названий предметов, которые он должен был изучать в третьем или четвертом классе, что в лживости его уверения, будто он прошел 4 класса гимназии, не остается, ни малейшего сомнения. Его образовательный уровень очень низок, он очень малограмотен. Учился, по собственному признанию, неважно. Умственных интересов не имеет никаких; из литературы кое-что читал в тюрьме: русские сказки, некоторые рассказы Гоголя и Тургенева. Умственно он развит мало, его мышление работает медленно и вяло, с эмоциональной окраской злобного характера. Он – зол, раздражителен, мстителен и жесток, склонен к выражению раздражения в насильственных формах, по-видимому, притом, самолюбив, довольно хитер и очень лжив; в разговоре часто противоречит себе. Его узкое лицо, со злыми, серыми глазами, с небольшим, несколько вздернутым вверх носом, бледное и довольно угрюмое, производит неприятное, отталкивающее впечатление. Покончив с школьными занятиями, которые его нисколько не привлекали, он одно время торговал папиросами и газетами, а в 1918 году, по уговору старшего брата, поступил добровольцем в армию, сражался в Сибири против Колчака, под Петроградом – против Юденича, участвовал в усмирении Кронштадтского бунта, в боях против Антонова и против Врангеля. На фронте пробыл около 4 лет, в боях участвовал часто, участвовал не раз и в штыковых атаках. Сначала бывало страшно, бывали случаи, что он убегал с линии, но потом привык. Бывали случаи, что он добивал раненых. Об одном таком случае он вспоминает не без удовольствия: один раненый поляк долго отстреливался ручными гранатами и Д., сильно разозлившись, с удовольствием его приколол штыком, при чем находит, что процесс втыкания штыка в тело малозаметен и что убить человека вообще ничего не стоит, однако «у всякого есть жалость» и у него, – как у других. За время своей военной службы Д. болел малярией, дважды был ранен пулями, один раз в голень, другой – в бедро и однажды – сильно контужен под Кронштадтом. После этой контузии он вылежал более 2 месяцев и стал страдать эпилептическими припадками. О военной службе он, в общем сохранил недурное воспоминание, только к виду крови он привыкнуть не мог, и она на него всегда производила неприятное впечатление. Его товарищ по преступлению – Б. – рисует его как человека очень злого и рассказывает, что он бил Люляеву топором с большим ожесточением, «даже зубами скрипел». В его прошлом есть один условный приговор к шестимесячному заключению за кражу, в 1922 г., один привод за дезертирство в 1923 году и приговор за дезертирство к 6 месяцам лишения свободы в 1923 году. По поводу истории этих преступлений он дает какие-то путанные и противоречивые объяснения, из которых ясно только одно: в 1922 году он украл у кого-то белье, его догнали, избили и арестовали; его дезертирство также не было случайным опозданием из отпуска, как он хочет представить, а было сознательным уклонением от военной службы. Он производит впечатление человека опустившегося и совершенно обленившегося, отбившегося от своей семьи, которая, по-видимому, порвала с ним всякую связь, безнадежно махнув на него рукой; да и он о семье мало вспоминает. Центральным признаком его является склонность к выражению злобного раздражения в насильственных формах и к бесшабашной жизни, без плана и регулярного труда, со скитанием по улицам и притонам большого города, с удовлетворением своих органических потребностей то путем милостыни, то путем недлительной и неутомительной случайной работы, в роде носки пассажирских вещей, то путем преступления. Он совершил лишь одно бандитское нападение с убийством Люляевой, но в нем чувствуется уже профессионал-бандит, рождающийся из криминолоида. Самое пребывание его в Москве имеет, в сущности, лишь одно основание: желание пых формах, повидимому, притом, самолюбив, довольно хитер и очень лжив; в разговоре часто противоречит себе. Его узкое лицо, со злыми, серыми глазами, с небольшим, несколько вздернутым вверх носом, бледное и довольно угрюмое, производит неприятное, отталкивающее впечатление. Покончив с школьными занятиями, которые его нисколько не привлекали, он одно время торговал папиросами и газетами, а в 1918 году, по уговору старшего брата, поступил добровольцем в армию, сражался в Сибири против Колчака, под Петроградом – против Юденича, участвовал в усмирении Кронштадтского бунта, в боях против Антонова и против Врангеля. На фронте пробыл около 4 лет, в боях участвовал часто, участвовал не раз и в штыковых атаках. Сначала бывало страшно, бывали случаи, что он убегал с линии, но потом привык. Бывали случаи, что он добивал раненых. Об одном таком случае он вспоминает не без удовольствия: один раненый поляк долго отстреливался ручными гранатами и Д., сильно разозлившись, с удовольствием его приколол штыком, при чем находит, что процесс втыкания штыка в тело малозаметен и что убить человека вообще ничего не стоит, однако «у всякого есть жалость» и у него, – как у других. За время своей военной службы Д. болел малярией, дважды был ранен пулями, один раз в голень, другой – в бедро и однажды – сильно контужен под Кронштадтом. После этой контузии он вылежал более 2 месяцев и стал страдать эпилептическими припадками. О военной службе он, в общем сохранил недурное воспоминание, только к виду крови он привыкнуть не мог, и она на него всегда производила неприятное впечатление. Его товарищ по преступлению – Б. – рисует его как человека очень злого и рассказывает, что он бил Люляеву топором с большим ожесточением, «даже зубами скрипел». В его прошлом есть один условный приговор к шестимесячному заключению за кражу, в 1922 г., один привод за дезертирство в 1923 году и приговор за дезертирство к 6 месяцам лишения свободы в 1923 году. По поводу истории этих преступлений он дает какие-то путанные и противоречивые объяснения, из которых ясно только одно: в 1922 году он украл у кого-то белье, его догнали, избили и арестовали; его дезертирство также не было случайным опозданием из отпуска, как он хочет представить, а было сознательным уклонением от военной службы. Он производит впечатление человека опустившегося и совершенно обленившегося, отбившегося от своей семьи, которая, по-видимому, порвала с ним всякую связь, безнадежно махнув на него рукой; да и он о семье мало вспоминает. Центральным признаком его является склонность к выражению злобного раздражения в насильственных формах и к бесшабашной жизни, без плана и регулярного труда, со скитанием по улицам и притонам большого города, с удовлетворением своих органических потребностей то путем милостыни, то путем недлительной и неутомительной случайной работы, в роде носки пассажирских вещей, то путем преступления. Он совершил лишь одно бандитское нападение с убийством Люляевой, но в нем чувствуется уже профессионал-бандит, рождающийся из криминолоида. Самое пребывание его в Москве имеет, в сущности, лишь одно основание: желание ютиться в притонах этого большого города незамеченным, изо дня в день, пробиваясь то преступлением, то милостыней, то случайным заработком. Он – нравственный имбецилл, приближающийся в состоянию полного нравственного вырождения. Он нравственно изуродован атмосферой войны, в которой протекала его юная жизнь. Он не имеет ни особого пристрастия к женскому полу, с женщинами имел лишь нечастые, мимолетные половые связи, не вступая ни с кем в сколько-нибудь продолжительное сожительство и никого не любя. У него нет любви к нарядам, хотя он не прочь иметь хороший костюм; но для добывания его особых усилий прилагать не станет. Он не особенно любит вечеринки, редко танцует, не любит карт. Более других развлечений ему нравятся кинематограф, и пойти поухаживать за женщинами, но и к этим развлечениям его не очень тянет, они кажутся ему лишь сравнительно более привлекательными. Убийство он осуждает, осуждает и свой поступок, но делает это холодно, без живого раскаяния, без сожаления об убитой женщине: его осуждение есть лишь слово, с которым в его эмоциональной сфере не связывается отражения, способного удерживать его от таких насильственных поступков. Он холоден, жесток и чувственно-эгоцентричен.

Его товарищ по преступлению – Влас Б. – несколько иного склада. История его жизни, в немногих словах, такова. Родители его – бедные крестьяне Харьковской губернии, Изюмского уезда. Отец его умер в 1912 году, мать – в 1918 году. Родители часто и сильно ссорились. Отец сильно пил и постоянно бил мать и детей, которых было 5 человек, три сына и две дочери. Влас не любил отца и имел тяжелое детство, из которого в его памяти сохранились тяжелая работа и постоянные побои. После смерти отца мать вторично вышла замуж, и Власу жилось гораздо лучше: материальное положение семьи улучшилось и постоянные побои прекратились. Отношения с отчимом до смерти матери были недурны, но, когда мать умерла, отчим прогнал его и братьев из дому. Учился Влас в сельской школе, ходить в нее не любил, ленился и обладал плохою памятью; мать часто прогоняла его в школу, но он не всегда ее слушал. Умственных интересов у него нет никаких, читать не любит. После того, как отчим выгнал его из дому, Б. поступил в сельские рабочие. В 1919 году «белые» взяли его к себе с повозкою в обоз, затем увезли в Крым, а после эвакуировали в Турцию. Из Турции он попал во Францию, поступил в «иностранный легион» и был отправлен в Африку, а оттуда – в Сирию. За полуторагодичную службу в легионе Б. скопил порядочно денег и мечтал на них, по возвращении домой, купить земли и завести хорошее хозяйство. Надо заметить, что в 3 легионе он служил хорошо и за усердную службу получил нашивки. Однако стремление на родину заставило его бежать, и он, вместе с 15 другими товарищами разных, национальностей, с солидной суммой золотых монет, с золотыми часами и с некоторыми другими вещами пустился в бегство. Дорогой их дочиста ограбили арабы. Оставшись без ничего, он с большим трудом добрался до Турции, а оттуда – в Батум. Здесь он попал в тюрьму, как белогвардеец, а затем был отправлен в Нижний- Новгород. Отбыв 6 месяцев заключения, он кое-как дотащился до Москвы и здесь находил себе кое-какую работу на железной дороге – грузил и разгружал вагоны, носил пассажирам вещи, а иногда – нищенствовал, нередко – голодал. В 1923 году был осужден за кражу белья на 6 месяцев заключения. В злополучное утро 9 октября он стоял на вокзале и ждал прихода пассажирского поезда. К нему подошел Д. и предложил идти на грабеж. Он сперва возразил ему, а потом согласился, но никак не предполагал, что будет убийство. Первый бросился на Люляеву Д., стал ее душить и велел Б. держать ее. Люляева отбивалась и кричала «караул». Неожиданно Д. схватил топор и стал наносить удары. Б. категорически осуждает убийство. Ему не приходилось даже скотину убивать. Никакая нужда, по его мнению, оправдать убийства не может. На фронте он не был, раненых, и крови не видел. По природе он человек не злой, добродушный, не злопамятный, сдержанный, никогда не дрался и храбростью не отличается. Во время преступления сильно волновался и испугался. Один такого преступления он никак совершить бы не мог. Из других черт его характера заслуживает упоминания его любовь к красивым нарядам, особенное внимание, как на часть туалета, он обращает на сапоги. Вечеринок, карт и ухаживания за женщинами не любит; имел лишь мимолетные связи с проститутками и то редко. Не прочь выпить в трактире, но, по недостатку средств, позволял это себе редко. Что касается видов на будущее, то желает уехать на родину, в Харьковскую губернию, и там, при поддержке двоюродных братьев, завести свое крестьянское хозяйство. «Умру, – говорит он, – а больше воровать не буду». Сравнивая его с Д. и принимая во внимание, что он не воспользовался возможностью добраться на родину так же, как он добрался до Москвы, вспоминая его судимость за кражу, его следует признать импульсивным кри-минолоидом со склонностью к бесшабашной жизни и к хищническому добыванию средств для нее.

Вот еще один представитель той же разновидности, но у него к упомянутым склонностям присоединилась склонность к наркотикам.

Иван Васильевич Г., 32 лет, русский, из мещан Сергиевского посада. Его отец – фельдшер – пил запоем и страдал туберкулезом. Мать – эпилептичка. Семья жила бедно на небольшое жалованье отца. Из 9 человек детей 2 умерло в раннем детстве, а 3 – взрослыми, причем один из них от оспы, 1 – от туберкулеза и 1 покончил самоубийством. Иван Васильевич учился в Сергиевской гимназии и, дойдя до 6 класса, оставил ее из-за недостатка средств, пытался сдать при округе экзамен на городского учителя, за 6 классов гимназии, но провалился. Оставив ученье, он поступил на фабрику Келлера конторщиком и одновременно стал учиться на бухгалтерских курсах, которые и кончил. Но устроиться на бухгалтерскую службу ему не удалось, а места у Келлера он лишился, вероятно, потому, что стал сильно пить. Еще 14 лет он потихоньку начал таскать из аптеки спирт, а во время службы у Келлера пил уже сильно. Лишившись места, он до 1913 года жил уроками, а в этом году был призван на военную службу. С 1914 года по 1916 год он был на фронте, но работал, главным образом, в канцелярии артиллерийской бригады. Военная служба оставила у него хорошее впечатление: сначала немного жутко, «а потом чувство притупляется». В 1916 году он получил контузию, в результате которой 3 недели не говорил, потерял ряд зубов, и у него некоторое время было трясение головы и припадки эпилептического характера; все это впоследствии прошло, повторяются только головокружения, но без потери сознания. После контузии он был направлен в Бобруйск в качестве чиновника военного ведомства. При Керенском он был выбран командиром рабочего батальона, который вскоре был расформирован. После октябрьской революции у него начинается бесконечная смена мест: он служил в штабе военного округа в Москве, в земском и городском союзе в 1918 году, в городском совете народного хозяйства, а в 1919 году поступил добровольцем в Красную армию, служил в полевом штабе и в центровоентруд комиссии. В октябре 1921 года был демобилизован и поступил на службу в наркомпрод. К этому времени относится его первая судимость: он зашел как-то на службу к брату, который поручил ему вынести с места службы партию резиновых подошв. За это он был приговорен тогда к 3 месяцам принудительных работ. Нужды он в это время никакой не знал. Еще в 1918 году он женился, и жена его, работая в качестве парикмахера, хорошо зарабатывала. Его семейная жизнь продолжалась с 1918 по 1922 год, когда жена с ним развелась, по его словам, из-за тещи, с которой он не ладил, и по материальным соображениям. После развода с женой он запил горькую и пил все время. С женщинами он сходился мало, а сейчас половой потребности не чувствует и считает себя совершенно бессильным прежде же обладал средней половой силой. Начал вступать в связи с женщинами с 15 лет и считает, что всегда был в половом отношении человеком сдержанным, особой пылкости не обнаруживал. Жену он любил и любит до сих пор. Говорит, что за время семейной жизни он избегал даже наркотиков, к которым пристрастился раньше, – алкоголя, кокаина и морфия. Больше всего ему нравится алкоголь. От кокаина у него наступало удрученное состояние, и появлялась даже мания преследования; под влиянием кокаина он избегал женщин и становился, по его выражению, как бы деревянным. Кокаин он начал употреблять потому, что в то время нельзя было достать алкоголя. От кокаина он старался отучить себя при помощи морфия, который действовал на него, напротив, возбуждающе. После развода с женой он окончательно предался пьянству. В последнее время – в 1923 году – он служил в Подосинках делопроизводителем в авиационной части и постоянно пил и на свой, и на чужой счет… С упразднением должности лишился места. После этого у него бывали лишь на короткий срок места переписчика и случайный заработок на железной дороге, по нагрузке и разгрузке вагонов. Случалось день-другой и голодать. Однако, кокаина он не бросал. Ночуя в Ермаковском ночлежном доме, он всегда доставал там кокаин, даже без денег; поэтому его и тянуло туда. Там он познакомился и с соучастником своего последнего преступления К., который несколько раз говорил: «хоть бы придушить кого-нибудь, только бы достать денег». Под влиянием этих разговоров и у него стала вертеться в голове мысль о преступлении. По обсуждении этой мысли он «предпочел аферу, как способ более чистый и безопасный». Ему вспомнилась одна дальняя родственница жены брата-Телицына,- о которой он знал, что муж ее умер, а сын за границей служит в иностранном легионе. Старушка жила одна в Сергиеве и по соображениям Г-на должна была иметь много ценностей и денег. Он решил выманить у нее деньги следующим образом: написал подложное письмо от ее сына, и, основываясь на этом письме, хотел просить у старухи денег для сына, якобы вернувшегося из-за границы и находящегося в Ташкенте в ожидании денег. Убийства не предполагалось. Но возможность открытого нападения, в случае неудачи с письмом, предполагалась; иначе незачем было брать с собой К. Это подтверждается и ответом Г-на на вопрос: «а что если бы ему не была известна Телицына?» Он ответил: – «Масса таких старичков и старушек, которые сами сидят и другим ничего не дают». Телицына была богата, «у нее еще человек на 50 хватило бы», так что колебаний у него не было. Только уже в доме у нее появились колебания, показалось как будто неблагородно, да перспектива остаться снова ни с чем одержала верх. Иван Г. выдал себя старухе за белого офицера, а К. представил как общего денщика – его и Телицына. Старуха, прочитав письмо, в котором якобы ее сын просил оказать полное доверие подателям этого письма, впустила их, не узнав подделки. Она поставила самовар и напоила их чаем, но, когда речь зашла о деньгах, у нее, по словам Г., повидимому, закралось подозрение, и она объявила, что денег у нее нет. Тогда Г. бросил свою, роль и сказал, что если она сама не даст, то он все равно возьмет, а так как она продолжала отказываться, то Г. связал ей: руки и платком завязал рот; оставив К. сторожить (дело происходило в кухне), он сам пошел в комнаты разыскивать ценности. Ему представлялось, что должна быть какая-то шкатулка с деньгами и драгоценностями. Поиски оказались тщетными, и он вернулся в кухню, где увидел задушенную К. Телицыну. Это было для него, по его словам, полной неожиданностью, так что он «обалдел». На самом же деле, как указано в приговоре, они оба бросились на Т., повалили ее, и связал Г – руки, а К.-заткнул рот платком. Затем он предложил К., чтобы пустыми не возвращаться, захватить шелка. Шелка взяли в 3 мешках червонцев на 130 -150. Шелк был старинной выработки. Уехать же в Москву им не удалось; они опоздали к поезду. На станции Сергиево агент обратил на них внимание и их арестовали. Особенно Г. не волновался, даже когда забрали. «Я сознаю, – говорил он, – что это, конечно, очень подлое дело, но если все детально разобрать, что побудило меня к этому, то много можно найти смягчающих обстоятельств», и он в преувеличенных чертах описывал свою нужду: ходил без подметок, ноги почти отморозил, голодал, денег совсем не было, последнюю гимнастерку продал, на самом же деле у него была и ватная верхняя куртка. Брату стеснялся на шею сесть, у него у самого случайный заработок был. «Когда увидел убитую, – рассказывает он, – неприятное чувство было. Все-таки есть разница между убийством на войне и здесь». «Там все о смерти помышляют и являешься подневольным убийцей, а здесь мирный.человек и не думает о смерти». «Лично бы не стал убивать». О совершенном преступлении Г. старается не думать. Раскаяния у него не видно. «Мне не старуху жалко», – говорит он. «Убить нехорошо, но раз убийство произошло случайно, то я не накладываю на себя особенной вины. Сына Телицыной жаль». «Если он вернется, то окажется ни с чем, так как все имущество поступило в Собес, а старуха отжила свое». В будущем Г. думает уехать в Ташкент, где у него есть знакомые, и там устроиться на службу. За время сидения в тюрьме надеется отвыкнуть от наркотических средств, в чем можно усомниться, а это-то и помешает ему вести нормальный образ жизни. Раньше не хотел уезжать из Москвы, так как надеялся снова сойтись с женой. Нельзя отрицать, что Г. действительно нуждался в период совершения преступления, но все же братья не порвали с ним, и, как это ни тяжело, он мог бы найти у них временную поддержку. В Ермаковский дом его тянула страсть к вину и кокаину. Случайно брошенная фраза К.: «придушить бы кого-нибудь и взять денег» не встретила в его душе никакого протеста. Он развивает эту мысль, «отстраняя только, по его словам, убийство», потому что «афера чище и безопаснее». Он, несомненно, импульсивный криминолоид с чертами алкогольной дегенерации.

Процесс деклассации еще не совсем закончился и у Василия Терентьевича Петрова, 52 лет, жившего в Москве под фамилией Комарова и представлявшего собой в высшей степени яркий тип импульсивного убийцы-профессионала и, вместе с тем, алкоголика-дегенерата, морального идиота. Он прожил в Москве 2 года и за это время совершил свыше 30 убийств; сам он, в разговоре со мной, признавал себя виновным в 27 убийствах. В среднем, по его мнению, приходилось одно убийство в неделю; бывало, что и по 2 – 3 недели он воздерживался, потому что не представлялось подходящего случая. Первое преступление он совершил в конце февраля или в начале марта 1921 года, а второе- месяца через 2, Начиная с 13 марта 1921 г. в уголовный розыск стали поступать сведения о найденных – то на пустыре Конного переулка, то на берегу Москвы-реки, то в подвале одного дома, на дворе и на огороде – мешках с трупами, связанными одинаковым образом. Постепенно раскрылись десятки его убийств. Сам он точного числа их не знает, и, в минуту откровенности, на вопрос о числе убитых им людей, говорил: «да, хрен их знает, нешто я их считал и записывал, ищи в Москве-реке» и при этом заливался своим беззубым, злобным смешком. Техника всех его преступлений была очень проста. Он утром шел на конную площадь, толкался среди покупателей, присматривался к ним, выбирал «провинциала», т.е. не московского жителя, а приехавшего из провинции и приискивавшего себе по сходной цене лошадь. Комаров подробно и с большой аффектацией рассказывал мне и моим ассистентам, по каким признакам он узнавал провинциала, как с помощью разных провокаторских вопросов он убеждался в том, что данный провинциал, действительно, желает и ищет купить лошадь. Выдавая себя за служащего, он говорил такому провинциалу, что может ему доставить по такой-то сходной цене казенную лошадь, вел его к себе на квартиру и там убивал. Его рассказ о том, как он заманивал к себе, свидетельствует о том что, несмотря на видимую простоватость и даже бестолковость, он – человек хитрый, понимающий психологию простого человека, знающий, как быстро залезть в его душу и завоевать его доверие. С одним он, бывало, поругает современные порядки, другому – особенно распишет доверие, которым он пользуется на службе, третьему расскажет о каких-либо вымышленных злоключениях своей жизни, как раз таких же, которыми недоволен его новый знакомый и на которые тот жалуется, и т. д. И все это с необыкновенным простодушием, сопровождая свою речь, горячей жестикуляцией и увеличивая ее красноречие кучей площадных ругательств, столь привычных уху простого русского человека. В результате в короткое время он становился чуть не приятелем своего нового знакомого и зазывал его к себе на квартиру, чтобы «кончить дело» или посвободнее о нем поговорить. Нередко перед этим он заходил со своим новым знакомым в чайную или трактир, выпить с ним самогонки, даже выпивал иной раз на его счет, а затем вел его к себе на квартиру. Приходили обыкновенно часов около трех дня. Здесь уже готова была закуска, иногда колбаска или что-либо подобное, самоварчик и т. д. Посетитель с хозяином усаживались и начиналась беседа, иногда довольно продолжительная, в течение 2 – 4 часов, при чем и гость и хозяин выпивали. На вопрос, а как бывало, если гость не пьет, Комаров отвечал: «а не пьет, дело быстрее пойдет»… Затем, когда, как он говорил, требовала его «алкогольная температура», он поднимался, отходил в сторону, незаметно брал приготовленный заранее очень тяжелый молоток и, приблизившись к ничего не подозревавшему гостю сбоку, наносил ему сильный удар в переносицу или в висок, второй удар наносился обыкновенно ошеломленному гостю из-под подбородка и иногда с такой силой, что лицевой скелет значительно сплющивался. Большею частью жертвы не успевали оказывать сопротивления. Но был один случай, по рассказу Комарова, когда получивший от него удар гость вступил с ним в борьбу, и Комарову пришлось долго с ним возиться, пока он его не одолел. После одного-двух ошеломляющих ударов, Комаров набрасывал на шею жертвы петлю и туго затягивал ее, чтобы уменьшить кровотечение и устранить всякое сомнение, не осталась ли жертва жива. Из убитого он старался выпустить как можно более крови, чтобы труп менее пачкал мешок и был легче. Кровь сначала выпускал на рогожи, но потом приспособил для этого особое оцинкованное корыто, а то расход на рогожи стал уж очень велик. Голова трупа обматывалась тряпками, чтобы кровь не просачивалась чрез мешок. Труп Комаров связывал особым образом: сначала руки назад, а затем притягивал ноги к животу. По однообразному способу связывания агенты розыска впоследствии узнавали, убиты ли найденные в мешках трупы Комаровым или кем другим. Связанный труп запихивался Комаровым в мешок от овса, который он предварительно для этого подшивал и делал шире. Упакованный труп сначала прятался в маленький чуланчик, который был внутри квартиры Комарова, при переходе из комнаты в кухню, а ночью вывозился и закапывался или сбрасывался под откос на набережной.

Не всегда сразу удавалось Комарову найти среди покупателей подходящую жертву. «Иногда и день, и два, и более проходишь»,- говорил он, – пока найдешь такого. О жертвах своих Комаров отзывался презрительно, как о простофилях-дураках, без всякой жалости. На вопрос, помнит ли он лица убитых, Комаров отвечал утвердительно, но никаких кошмарных снов или тревоживших его видений он, по его словам, никогда не видел. Убийства приходились обыкновенно на среду или пятницу, в дни конных ярмарок, а в четверг и субботу иногда Комаров ходил в церковь отмаливать грех. «В среду согрешишь, в четверг – помолишься, греха и нет». Внешняя, наружная набожность у него сохранилась, хотя свою веру он считал сильно поколебленной. Интересно, что он ссылался на то, что на него действовала будто бы неблагоприятная атмосфера, в которой он находился в последние годы: «все чертями стали, ну и я чертом стал» – говорил он. Немногие, зайдя к Комарову на квартиру в качестве покупателей лошадей, выходили оттуда живыми: был один-два случая, не более, когда слишком быстро покупатели ушли, да еще один или двое в комнату не пошли, а предлагали купить и расплатиться на дворе. Особенно недоволен был Комаров девушкой лет 16 – Лопатиной, – единственной женщиной, убитой им: «брата убил, а деньги-то у нее»… «не идет в комнату, насилу затащил». Он был очень недоволен тем, что она двойную работу дала: вместо одного трупа пришлось вывозить два. Свои убийства Комаров совершал по склонности пьянствовать в компании и по склонности к насилию. На указание, что он имел возможность получить деньги на выпивку и без убийства, как извозчик, он ответил: «я уже и сам не знаю, хотелось попьянствовать». А в другой раз сказал: «пришло такое меланхольное дело и запутался». «Если бы я один пил, а то в компании». На вопрос, волновался ли он во время убийства, он, махнув рукой, со смешком ответил: «я спокойно, чего там!». Однако есть указания, что после убийства возбуждение у него проходило, не сразу и сопровождалось головной болью. На это он и сам указывал, и его жена, которая, возвращаясь, когда убийство уже было кончено, заставала мужа в возбуждении ходящим по комнате. Никакими душевными или нервными болезнями Комаров до самого последнего времени не страдал. Болел тифом. В молодости была венерическая болезнь, по его словам, мягкий шанкр. Теперь жаловался на грыжу и на то, что по утрам у него иногда бывает головокружение и, затем, бывает удушье от того, что сердце не в порядке. На вид, он – человек здоровый и сильный, поднимает пудов до 5, а в молодости – до 8 – 10; роста – среднего, с окладистой с проседью бородкой, с морщинистым, простоватым лицом, с карими глазами. Часто морщит брови. В некоторые моменты лицо, особенно глаза, принимают у него злое выражение. Внешним видом своим он напоминает ночного сторожа, дядьку какого-либо учреждения или что-либо подобное. Человек – довольно веселый. Много говорит, с юмором, прибаутками и площадною бранью. Сильно жестикулирует. Отвечает осторожно, вспоминая, не сразу. Хорошо владеет собой. Не теряется. Когда нашли первые трупы его работы, он был в толпе, ничем не выдал своего присутствия и, говорят, даже сам принимал участие в выкапывании трупов. Раз его арестовали по какому-то подозрению, но потом выпустили, так как никаких против него говорящих доказательств не нашли. С видом оскорбленной невинности, он энергично протестовал против всяких падающих на него подозрений: «знать ничего не знаю, ведать не ведаю, работаю на бирже извозчиком, такими делами не занимаюсь» и т. д. Его отпустили. Был у него обыск по подозрению в изготовлении самогона, присудили его за самогонку на несколько месяцев условно, но никаких указаний на убийства у него не нашли. Да и в этот раз, – в мае 1923 г. – не нашли бы, приди немного позднее с обыском; тогда он сумел бы увезти труп. А то пришли и нашли запертый чулан. Потребовали ключи. Жена крикнула сидевшему у окна мужу: «Василий Терентьич, скажи верхним жильцам, чтобы дали»… Тот что-то крикнул, спрыгнул со второго этажа и убежал. Через 5 – 6 часов его арестовали в нескольких верстах от Москвы.

О прошлом этого выдающегося преступника мы знаем следующее. Он – родом из Витебской губернии, русский, из бедной крестьянской семьи. В семье их было 11 братьев и все пили. Жили не дружно и друг другом не интересовались. Василий Терентьевич давно потерял из виду своих братьев и ни с одним из них в дружеских отношениях не был. Ни он им, ни они ему никогда писем не писали: Его жена говорит, что за свои одиннадцать лет супружеской жизни она никогда не видела родственников мужа. О семье своей Василий Терентьевич вспоминал без теплого чувства, даже с раздражением и злобой. Не было у него, в частности, и к матери того теплого отношения, следы которого обыкновенно не трудно подметить даже у очень тяжких преступников. И у Котова, убившего 116 человек, во время беседы о его матери, заметны были следы, если не любви, то все же некоторого уважения и теплого отношения к памяти матери. Мать выделялась в его сознании из всей массы остальных людей. У Комарова я не только не заметил этого, но нашел даже довольно злобное отношение к матери. На вопрос, вспоминает ли он когда о матери, он прямо заявил: «а что она мне хорошего сделала, чтоб мне ее добром вспоминать». Вспоминает, что в детстве отец его сильно колачивал, да и от матери ему доставалось. По-видимому, живя в своей семье, Василии Терентьевич не встречал сердечного к себе отношения и большой ласки. Семья, состоявшая из пьяницы-отца, кучи детей и вечно рожавшей или беременной матери, жила, по-видимому, хотя и без особой гнетущей нужды, но бедно и недружно; внутри нее царили вечные раздоры, наложившие свою мрачную печать на характер Василия Терентьевича. Семье некогда было заботиться о его воспитании. Он остался безграмотным и никогда не учился никакому ремеслу. Алкогольная наследственность, личный алкоголизм и тяжелая атмосфера семьи сделали его крайне раздражительным и злобным человеком. Он никогда не знал чувства симпатии ни в одной из форм его выражения, ни в виде любви, ни в виде дружбы. Больших друзей, с которыми он был бы связан сердечной привязанностью, у него никогда не было. Были лишь приятели-собутыльники, которых он, по его словам, нередко угощал водкой и самогонкой, но к этим приятелям он относился очень легко, без особой привязанности, и полагал, что и они к нему относились так же. Угощал он их не из какой-либо симпатии или склонности сделать что-либо приятное другому, а бахвальства ради, чтобы, так сказать, себя показать: «чувствуй, мол, что могу угостить, и меня уважай». На вопрос, как он относился к гибели своих приятелей на войне, долго ли горевал о них, он, с некоторым даже раздражением, отвечал: «кой черт мне о них горевать, помер и все тут, и они обо мне не стали бы горевать». Василий Терентьевич был дважды женат и недоволен обеими женами. Любви он не испытывал ни к одной, много-много у него было к ним похотливое влечение. С обеими женами он постоянно дрался. Детей также бил постоянно и ремнем, и веревкой, и пьяный, и трезвый. Семейная жизнь его жены представляла жуткую картину непрерывного деспотизма и избиений ее и детей вечно пьяным мужем.

Несколько раз Комаров был на военной службе: в первый раз он вернулся с нее в 1898 г., затем был взят на фронт в японскую войну, а в 1918 – 1919 г. пошел на войну, поступив в Красную армию добровольцем, по причинам, которых он не мог указать и о которых, поэтому, можно разве догадываться. Политических убеждений у него не было никаких, и, поэтому, не политическое сочувствие руководило им при поступлении в армию добровольцем, а что-то другое. Невольно является предположение, что его влекло туда желание постранствовать, а, может быть, и помародерствовать. Все указанные факты из жизни Комарова, с детства и до последнего времени, объясняют нам, как у него постепенно сложилась склонность не останавливаться перед применением насилия для удовлетворения своих чувственных потребностей. С давних пор у него развилась склонность к хищническому, нетрудовому приобретению имущества. В его прошлом есть судимость за кражу: когда ему было лет 40, он судился за кражу яблок. Затем, с 1921 г. по 16 апреля 1922 г. он служил возчиком в центроэваке и торговал фуфайками и другими вещами, похищенными со склада и переданными ему для продажи на условии 50% цены проданных вещей за комиссию. Таким образом, у него постепенно развилась и склонность к хищническому приобретению имущества. Вместе с этою склонностью сплелись в одно целое склонности к выпивке и насилию и образовали чрезвычайно сильное предрасположение, которое и выразилось в его чудовищных преступлениях. Алкоголизму Комаров обязан и своей импотенцией, и особым состоянием своего мышления. Он – не глуп и даже довольно хитер. Но его мышление отличалось своеобразной неустойчивостью. Его память и комбинаторная способность значительно понижены. События какими-то отрывками вставали в его памяти, при чем многое в этих событиях вспоминалось очень плохо и с большим трудом. Связь между событиями находилась им с большим трудом, а иногда не находилась вовсе или найденная быстро исчезала из сознания. Он по пальцам высчитывал года и нередко сбивался в счете. У него заметны юмор алкоголиков, большая болтливость и, вместе с тем, сбивчивость изложения и мысли под влиянием врывавшихся «боковых» ассоциаций, нарушавших общее течение мышления и рассказы запутывавших его мысль в мелочи, из сети которых она потом не могла выбраться. Начав рассказывать об известном факте, с ажитацией, с трехэтажными ругательствами и с видимым интересом к описываемому событию, он быстро сбивался в сторону других фактов, затронутых при описании первого факта и игравших роль, казалось бы второстепенных подробностей; подхватив какую-нибудь из последних, он скоро уходил в сторону и от нее и т. д. В результате получалась какая-то скачка мысли в сторону все новых фактов, свидетельствующая о неустойчивости внимания, о преобладании в мышлении ассоциаций по внешним признакам, об ослаблении связности мышления. Память на места, где он зарывал или бросал трупы, у него оказалась хорошая, вообще память на отдельные факты у него сохранилась, но память связи и последовательности событий сильно ослаблена.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх