Загрузка...


ЛЕВЕЮТ ВСЕ!.. КРОМЕ КОММУНИСТОВ

Русский Журнал: В каком состоянии находится сейчас в России левое движение? Существует ли оно вообще?

Борис Кагарлицкий: Да, именно. Вопрос задается о том, чего, в общем, нет. В России есть левые: довольно много отдельных личностей или групп, которые вполне вписываются в это определение. Но говорить о левом движении в России сейчас не приходится. Хотя движение существовало в 1989-91 гг., и довольно серьезное движение. А с середины 90-х и вплоть до настоящего времени ничего нет. Что в России парадоксально? Мы имеем страну, которая по социологическим опросам, с точки зрения традиционных ценностных ориентаций ("левые" - "правые") является невероятно левой. Большинство населения придерживается левых ценностей, осознанно или неосознанно. Более того, даже если брать группы населения, которые относятся к социальной базе СПС или "Яблока", легко можно обнаружить, что на уровне сознания значительной части правого электората вдруг проявляются абсолютно левые установки. К примеру, люди, которые относятся к социальной базе СПС, когда речь заходит об образовании их собственных детей, начинают страшно бояться, что развалятся остатки советской образовательной системы. Кстати, это классическая ситуация нашей журналистики, которая на 90% является сугубо прорычочной, и в то же время сама она хочет жить вне рынка.

Я могу привести пример, когда представители правых выступают как левые - избирательная кампания СПС 1999 года. Мало того, что ее делали (на коммерческой основе, конечно) люди, известные своими левыми симпатиями. Она по всей своей эстетике, по своему эмоциональному ряду, по терминологии, по лексике, по лозунгам была не просто левая, а левацкая. Кампания шла под лозунгами нонконформизма, вызова истеблишменту, включая эстетические ряды, явно идущие от 20-х годов, от Малевича, от "Окон РОСТа" и т.д. И это была кампания правой партии.

Списывать все это только на рудименты советского строя невозможно: социологическая динамика показывает, что левые тенденции нарастают, особенно после 1998 года. И при всех этих левых настроениях в обществе мы имеем политическую систему, которая является совершенно не левой, в которой левые идеология и идея никак не представлены.


РЖ: А КПРФ? При всем том, что верхушку партии невозможно отнести к левым, по ее социальной базе КПРФ можно назвать левой партией.

Б.К.: На самом деле, КПРФ до недавнего времени даже по социальной базе не была левой партией. В КПРФ некоторые признаки левого электората появляются только сейчас. КПРФ никогда себя не позиционирует как левая партия, ее позиционируют правые как левую партию. Почитайте тексты выступлений Зюганова, документы партии, возьмите даже анализ лексической структуры: какие слова употребляются, а какие - нет. Вся лексика, вся терминология, весь ценностный набор ориентиров КПРФ откровенно правый. Только они не праволиберальные, а праворадикальные. КПРФ еще может восприниматься как левая партия со стороны либералов, потому что она правая партия, но партия антилиберальная. Ее критические выпады против либералов могут совпасть с выпадами левых.

КПРФ очень четко себя определяет как партия государственническая. И относительная левизна КПРФ связана с тем, что она генетически вышла из советского государства. Поэтому для нее государство неотделимо от решения каких-то социальных задач. Но это, во-первых, патернализм, а не левая социальная политика, это представление о государстве, которое является отцом родным для всех граждан. А во-вторых, советского государства все равно больше нет, и КПРФ переживает внутреннюю эволюцию. КПРФ ведь представляет кастовый интерес провинциального государственного чиновника, который в России является не просто исполнителем, а автономной социальной фигурой. Такой персонаж достаточно живуч, он отнюдь не является пережитком советского времени, он эволюционирует, и вместе с ним эволюционирует идеология КПРФ. И в то же время КПРФ должна была опираться на массовую социальную базу, которая настроена ностальгически-консервативно. И эта клиентела должна что-то получать от партии, эта масса пенсионеров должна, когда приходит к власти "свой" губернатор, чувствовать какое-то улучшение.

В последнее время ситуация меняется. Допустим, в Нижнем Новгороде коммунистический электорат практически весь ушел к Склярову. Консервативный электорат теперь ориентируется не на советское государство, постепенно он осознал, что существует новое государство, и встал на свое нормальное место, начал голосовать за кандидатов Кремля. При этом КПРФ оказалась в ловушке: с одной стороны, она функционально является оппозиционной партией, с другой стороны, она ориентирована на государство, на бюрократию.

В это самое время к КПРФ пришел совершенно другой электорат, например, на выборах в Нижнем, похожая картина была в Иркутске и Ижевске. Они выиграли среди более молодых, среди людей средней и высокой квалификации, более образованных, в городских регионах, в университетских центрах. При этом стали проигрывать в деревнях и малых городах, среди пенсионеров, то есть там, где раньше выигрывали. Тот электорат, который пришел к КПРФ в Нижнем Новгороде или Иркутске, - это классический левый электорат, с достаточно высоким образовательным цензом, как правило, со стабильной занятостью. Но это никак не отражается на поведении партии. Этот электорат таким образом выразил свой протест, потому что на левом фланге никого нет, это место не занято, здесь никто реально не функционирует, а ближайшая по внешним признакам, часто даже физически ближайшая организация - это КПРФ. Она это место занимает, но освоить все равно не может, потому что для того, чтобы эффективно освоить этот левый электорат, нужно не просто находиться где-то рядом, нужно реализовывать соответствующую идеологию. Они этого не умеют, и в то же время занять это место кому-то другому очень сложно, потому что КПРФ будет сопротивляться и делать все возможное, чтобы этот электорат не получил свою собственную партию. И как показывает опыт, такая ситуация может сохраняться годами и даже десятилетиями.


РЖ: Почему же левое движение, развитое и действующее в перестроечные времена, в середине 90-х фактически прекратило свое существование?

Б.К.: В начале 90-х были организации, которые насчитывали сотни, а то и тысячи активистов. Была СПТ (Социалистическая партия трудящихся) - ужасно скучная, невыразительная, но тем не менее это была массовая партия. Были леворадикальные организации - несравненно более крупные, чем сейчас. РКРП - очень странное образование, похожее на старые коммунистические партии 20-х годов. Она была сталинистская, отвратительная, глупая, но это мои оценки. А как социолог я могу сказать - да, это была достаточно массовая организация, которую при всей ее несимпатичности я не могу не отнести к левому крылу, в отличие от КПРФ. Были другие левые партии.

Левая волна конца 80-х - начала 90-х основывалась на борьбе за то, по какому пути пойдут реформы. Движение представляло те части советского общества, которые были заинтересованы в продолжении реформ, но которые категорически не были заинтересованы в капиталистическом развитии. В 1993 году все было закончено. Попытки повернуть реформы в сторону демократического социализма были разгромлены. После этого наступает очень тяжелый политический этап, когда левых одновременно громит власть и добивает КПРФ, которая планомерно выталкивает на обочину всех вокруг себя, применяя самые разные методы - от подкупа до увольнений с работы. Поскольку между властью и КПРФ даже в этот период существовало некоторое взаимопонимание, левое движение они общими усилиями подавили.

Гораздо более существенны, конечно, социологические причины. Правила игры изменились. Все эти политические организации, которые были построены для борьбы за исход реформы, оказались совершенно неприспособленными к условиям уже сложившегося российского капитализма.

Если левые являются выразителями интересов рабочих, или наемных работников, или трудящихся классов - как угодно, то встает вопрос: а имеются ли эти самые наемные работники как класс? Как класс и в марксовом, и в веберовском понимании. Класс - это система социальной самоорганизации, горизонтальных социальных связей, класс - устойчивая самовоспроизводящаяся система. Советское общество в принципе было достаточно фрагментированным, и в нем так или иначе выработались какие-то устойчивые группы. В 1992-94 гг. произошло то, что по-английски называется dislocation - массовая социальная дезорганизация. Люди оказываются вне традиционных социальных слоев. Мало того, что они не могут осознать свои социальные интересы, они их не могут сформулировать, потому что их собственный интерес противоречив. Представьте: человек работает на заводе, на котором он ничего не получает, а реально он работает челноком. Простейший пример. Или: человек работает на заводе, но получает зарплату не деньгами, а продукцией - он же не классический наемный работник. Он не пролетарий, а издольщик. И тут дело не в каких-то абстрактных марксистских теориях, это действительно очень существенные экономические вещи. Ну что, он будет устраивать на своем заводе забастовку ради повышения зарплаты? Чтобы большее количество продукции давали, которую он и так с трудом может продать?

Все системы традиционной организации рушатся. Мало того, что у нас нет традиции и культуры движения, которые в Европе накапливались десятилетиями, у нас просто нет почвы, на которую это движение может встать. Нельзя традиционную западную схему построить на этой почве - ведь все отношения другие.

Потом еще одна классическая ситуация. Вся история рабочего движения доказывает, что, как правило, за редчайшим исключением, подъем рабочего движения приходится на время экономического роста. Спад экономики обычно сопровождается резким падением рабочего движения. И мало того, что эти объективные причины были против рабочего движения, все его структуры надо было создавать заново. Но как создавать эти структуры, как создавать независимый профсоюз, если он в любом случае будет неэффективен?

Я думаю, что левые закономерно попали в эту яму, в этот провал. Удивительно даже не то, что все так было плохо, удивительно то, что что-то еще выжило.


РЖ: Это падение в яму продолжается до сих пор?

Б.К.: Перелом начал наступать где-то в 1997 году, хотя в полной мере проявился только в 1998, после дефолта. К тому времени правила игры уже установились - российский капитализм состоялся. Другой вопрос, какой он и как долго он проживет. У людей появились устойчивые социальные интересы. Более или менее с 1997 года началась стабилизироваться экономика.

Следующий этап - это, конечно, дефолт. Банковский сектор, другие компании, которые возникли на гребне либеральной реформы, до него начали выплачивать зарплату если не западную, то позволяющую обеспечивать образ жизни, близкий к западному. Это были очаги экономического роста. Люди, которые работали в этом секторе, были двумя руками за перемены, которые произошли. Они получили массу новых возможностей - ездить за границу, разнообразить свое потребление. В 1998 году эти люди поняли, что они не так уж и выиграли. Если раньше они были двумя руками за то, что делалось, и могли обосновать свое положение следующим образом: "мы хорошие, мы добились успеха, потому что умные, мы образованнее, работоспособнее, эффективнее, чем все остальные, чем те, которые находятся в этом депрессивном болоте", то дефолт 1998 года поставил их лицом к лицу с тем, что в классическом марксизме называется "анархия рынка". В чем проблема анархии рынка? В том, что мой успех и мое поражение не зависит от меня.

Возникшая реакция социологически очень четко видна: средние слои начали бурно леветь на уровне не идеологическом, а ценностном. Этот резкий рост левых настроений тогда списывали на ностальгию по Советскому Союзу, на "пережитки прошлого". Однако чем моложе группа, тем сильнее в ней был заметен этот рост. При этом наиболее сильный сдвиг произошел не в сознании тех людей, которых выгоняли с работы и которые, кстати, к настоящему времени почти все благополучно устроились и восстановили свой уровень потребления. Наиболее заметный сдвиг произошел в настроениях младшего поколения, которое принадлежало к этому же социальному отряду, но еще не успело включиться в систему, тех, кому в 1998 году было примерно от 15 до 20 лет. Не случайно именно с этого поколения мы начали получать новых активистов.

Насколько устойчива и сильна эта динамика? С одной стороны, она может оказаться достаточно случайной. С другой стороны, все не так просто. Три года экономического роста отразились на поведении профсоюзов, на стачечной активности. В первой части этого периода количество забастовок резко сократилось - это, казалось бы, показатель плохой. Но на самом деле при этом количество успешных забастовок выросло. Люди стали протестовать гораздо более осмысленно и эффективно.

Продолжается кризис КПРФ, связанный с тем, что начинает приходить левый электорат, а партия в то же время ушла окончательно вправо, все более и более избавляется от признаков левизны, которые были связаны с советским прошлым.

С одной стороны, все это показатели того, что левое движение будет подниматься. А с другой - абсолютно полный ноль в плане каких-то институтов, организаций, кадров. В предыдущий период движение не только ничего не наработало, но все, что оно пыталось наработать в начале 90-х, было потеряно. Кроме того, сложившаяся в России политическая система очень жесткая. Для левых единственная возможность прорыва в политическую систему - большой кризис, во время которого она начинает трещать и ломаться. Но этот кризис может оказаться и разрушительным. В условиях, когда политические структуры еще не сложились, совершенно не очевидно, что он пойдет на укрепление левых. Ведь для эффективных действий во время кризиса требуются политическая организованность, опыт, кадры. То, что выглядит как некий шанс, одновременно выглядит и как серьезная угроза. Совершенно неочевидно, что сейчас можно что-либо предсказать.


РЖ: Однако вопрос не только в политической практике, но еще и в идеологии. Ведь в настоящее время в России отсутствует левая идеология. С одной стороны - есть кучка "левых интеллектуалов", которые жонглируют терминами и цитатами из модных книжек, но при этом никак не связаны с практикой, никак не анализируют экономическую и социальную реальность. С другой - ряд левых групп и организаций продолжают эксплуатировать марксизм, в той стадии, в которой он находился в начале века, в искаженных формах, как сталинисты, или в более или менее чистых, как, например, троцкисты. Нет ощущения, что эта идеология сколько-нибудь адекватно описывает реальность и способна привести к успеху.

Б.К.: Это картина не российско-московская, а мировая. Это было бы абсолютно точным описанием картины в Западной Европе на 1998 - начало 1999 года. Там произошла радикальная перемена за счет антиглобалистов. Антиглобалисты в Европе и США оказались очень большой силой именно потому, что они возникли в нужном месте и в нужное время. В значительной мере это была спонтанная реакция радикализирующейся молодежи на экономическую сумятицу, скуку, которая была представлена официальными политиками. В России же попытки механически импортировать антиглобализм имели те же последствия, как и все остальные попытки что-либо импортировать.

Проблема не в идеологии, проблема в конкретном политическом проекте, который может основываться на этой идеологии. Этот проект стихийно вырисовывается очень четко. Если мы берем социологические опросы, мы обнаружим, чего хочет массовый левеющий постсоветский гражданин. От 60 до 80% населения - это зависит от того, как именно сформулирован вопрос - высказываются за национализацию крупной промышленности. При этом примерно столько же будут вам говорить, что они за свободу частного предпринимательства. То есть массовый постсоветский человек выступает за какую-то форму смешанной экономики, с достаточно большим государственным сектором, и при этом за сохранение тех сторон рыночной экономики, которые возникли за эти годы. В принципе это вполне рациональная, вполне реализуемая левая социал-демократическая модель. Вопрос в том, почему ни один из российских политиков не взял эту модель на вооружение. И это не вопрос глупости наших политиков. Эта модель может быть реализована только за счет действительно массового слома олигархической структуры, своего рода антиолигархической революции, которая предполагает очень высокую степень радикализма политических действий.

Интервью брал Алексей Бессуднов









Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх