Загрузка...


КУЛЬТУРА КАК СРЕДСТВО КОНКУРЕНЦИИ

Такую тему задал журнал «Родина». Вопрос поставлен в рамках параноидального взгляда на конкуренцию как «наше все». Это временный перекос нынешней идеологической службы России, которой велено создать нашим властям имидж «либералов». Но эта служба, как и многие другие в нашем государстве, работает со спасительной тупостью, которая сводит на нет многие разрушительные замыслы реформаторов. Более того, эта тупость (или бессознательная мудрость) нередко позволяет приспосабливать и разрушительные установки для пользы дела. Чем тратить силы на борьбу с формой, нальем в нее чего-то своего.

Культура — сила, соединяющая людей, создающая основу для сотрудничества. Но раз просят рассмотреть ее через призму конкуренции, так и быть. Вопрос ведь можно поставить так: что в нашей культуре есть такого особенного, что представляет ценность для других культур, что мы можем «вынести на мировой рынок»? Здесь «рынок» — метафора. Скорее, народы несут ценности своих культур в общую казну человечества, а взамен получают доступ ко всем ее богатствам. Ничего не несешь — доступ закрывается, есть такой механизм. Что у нас есть актуального в культуре, чем могли бы воспользоваться другие народы? Какие у нас созданы приемы, чтобы делать что-то важное с меньшими затратами или с особо высоким качеством? Какие средства общественной организации мы изобрели, чтобы с меньшими потерями переживать бедствия? Это ведь одно из ценнейших «ноу хау».

Мне кажется, эти вопросы плодотворны. Как говорят, они обладают эвристической ценностью, запускают цепную реакцию рефлексии, самоанализа. Такая тренировка нам нужна, навыки рефлексии у нас сильно подорваны. Кстати, у нас много появилось людей с синдромом самоотречения. Как только они начинают думать о своей культуре, у них в голове щелкает какой-то выключатель, оживляющий программу отрицания. Это не тот здоровый скептицизм, который ограничивает желание похвастаться, хотя бы перед самим собой. Это болезненная потребность срочно создать маленький черный миф: «Все не так, ребята!» Вероятно, это оказывает на человека какой-то психотерапевтический эффект, но надо уметь помещать эти комплексы в «особую камеру» нашего мозга (так советовал Ницше). А в другой камере пользоваться инструментами рационального мышления и взвешивать явления верными гирями.

Перечислю сгустки, выбранные мною из того потока сознания, который открыл вопрос, поставленный редакцией журнала. Действительно, что особенного и полезного для нас и для других (пусть непризнанного и даже неосознанного другими) возникло в нашей культуре? Я буду говорить о русской культуре, имея в виду, что она создавалась, конечно, не только этническими русскими, но на той матрице, которая была сложена русским народом. Понятно также, что и сама матрица русской культуры, как и всех национальных культур, есть во многом продукт «всеобщего труда», то есть построена в непрерывном сотрудничестве, диалоге и конфликтах с иными культурами. Прежде всего, с культурами значимых «этнизирующих иных».

Такими были для русских и ближайшие соседи, и Византия, и угрожающие «иные» с Запада, и татаро-монголы, а потом все народы Российской империи и СССР, поляки и немцы XVII-XVIII веков, а потом вообще Запад Нового времени с его наукой, купцами, Наполеоном и Гитлером, холодной войной. У всех русские учились, перенимаемые ценности переделывали по своей мерке, с пробами и ошибками. Это вещи банальные, но надо сказать: кризис породил у нас и синдром изоляционизма. Процесс непрерывного этногенеза русских под воздействием «этнизирующих иных» можно рассматривать и как непрерывную закалку и переделку русской культуры, бомбардируемой чужими культурными ценностями.

Здесь надо сделать еще одну оговорку. Интенсивный этногенез, как у русских, это процесс быстрого развития. Быстрое развитие включает в себя кризисы и утраты. Более открытая культура пропускает через себя много «мусора», много полезного отбирает и включает в свои структуры, но многое и уносится с отходами или заражается чужими болезнями. Чем выше пластичность культуры, тем короче жизненный цикл очень многих ее ценностей (мы не говорим об «устоях», отобранных исторически как краеугольные камни фундамента). Когда мы говорим о какой-то из таких ценностей, надо бы уточнять временной диапазон ее действия, но это трудоемкая вещь. Это не снижает познавательной пользы такого разговора, надо лишь учитывать, что многое из того, что еще вчера было специфической сильной стороной нашей культуры, сегодня, быть может, уже исчерпало свой ресурс (хотя, возможно, он будет восстановлен и обновлен в недалеком будущем — если умело «заложен на хранение»).

Например, для русской массовой культуры XX века была присуща любовь к книге и умение читать ее, вступая в диалог с текстом. Это — сильное и ценное свойство, важный ресурс устойчивости в грядущие бурные полвека. Сегодня этот элемент культуры сильно поврежден, большинство населения лишено к нему доступа. Но есть ниши, где этот потенциал сохраняется и воспроизводится, пусть на гораздо более узкой базе. Выйдем из кризиса, и, если будет воля, эта часть культуры может быть возрождена, хотя и в несколько иных формах — тип чтения уже будет видоизменен влиянием компьютера.

Что же выработала в себе русская культура под влиянием интенсивных межэтнических контактов?

Вот первая особенность — высокая адаптивность и умение учиться. Это проявлялось на разных уровнях. В образованном слое были удивительно быстро поняты и встроены в собственную культуру смыслы и нормы Просвещения, прежде всего европейская наука. Это — опыт нетривиальный, тип научного мышления органично встраивается вовсе не во все культуры традиционных обществ.

На уровне массовой культуры это качество проявилось как «уживчивость» русских при культурных контактах с иными этносами. Если типичной установкой англичан при их контактах с народами Африки, Азии, Америки и Австралии было как минимум создать «чисто английскую» культурную нишу (с апартеидом или, в крайних проектах, с полной ликвидацией местного населения), то казаки, первыми заселявшие зоны контакта, повсеместно формировали субкультуру на основе синтеза русской и местных культур.

Мой дед, семиреченский казак, рассказывая мне о своей жизни, постоянно поминал киргизов, с образом жизни и хозяйства которых постоянно соотносили себя казаки их станицы Лепсинской. Когда в 1867 г. было учреждено Семиреченское казачье войско и туда переселили с Алтая часть сибирских (бийских) казаков, эта небольшая общность русских казаков переживала быстрый процесс этногенеза — в новой природной и этнической среде. Прошло всего 30 лет, и семиреченские казаки приобрели новые специфические культурные черты, приспособленные к активной и полноценной жизни в новой среде.

Большое многообразие источников, из которых пополняется арсенал культуры, придает системе очень большую устойчивость. В апреле 1942 г., еще не веря в неизбежность поражения, Геббельс писал: «Если бы в восточном походе мы имели дело с цивилизованным народом, он бы уже давно потерпел крах. Но русские в этом и других отношениях совершенно не поддаются расчету. Они показывают такую способность переносить страдания, какая у других народов была бы совершенно невозможной».

Геббельс видел «не поддающиеся расчету» свойства русских через призму войны, как способность переносить страдания. Но это — частное проявление фундаментального свойства культуры. Его можно определить как способность выполнять очень крупные задачи при такой нехватке материальных ресурсов, что в других культурах эти задачи оценивались бы как невыполнимые. Иными словами, у нас имелась способность заменить материальные ресурсы духовными — мотивацией и творчеством, как техническим, так и организационным.

Если считать войну крайним вариантом конкуренции, то факт исключительно эффективной мобилизации культурных ресурсов советского народа во время Великой Отечественной войны должен был бы стать предметом хладнокровного и деидеологизированного исследования. Раз уж делают конкурентоспособность критерием в стратегических решениях при выборе путей развития России, то именно собственный опыт представляет для нас самую большую ценность.

Конечно, трудно взвесить значение каждого фактора в сложной системе. Мне кажется, что значение мотивации у нас часто преувеличивают. Так отодвигаются в тень другие культурные ресурсы. И во время индустриализации 30-х годов, и во время войны и послевоенного восстановления мотивация людей играла очень большую роль. Но она была условием реализации потенциала других культурных средств, которые надо изучать и как самостоятельные сущности. Их утрата (в том числе по незнанию) может сделать бессильным и мощный духовный подъем. Тут, по-моему, в отечественной истории культуры есть большие пробелы.

Так, во многие энциклопедии вошло имя Алексея Стаханова — знаменитого шахтера, который в 1935 г. выполнил 14 норм по добыче угля (что породило «стахановское движение»). Его достижение представляется читателю как феномен сталинской индустриализации, как результат энтузиазма (или фанатизма — в зависимости от идеологической призмы). Но разве в этом суть? Пусть бы попробовали эти писатели на энтузиазме выполнить 14 норм на работе шахтера, землекопа или косаря. Физическая сила и ловкость («материальный» ресурс) такого результата обеспечить не могут.

Стаханов был великий мастер, сумевший перенести в индустриальный уклад труда тот тип отношений работника с материалом, который был развит в ремесленном доиндустриальном труде (он описан, например, в сказах Бажова). Эта часть культуры была утрачена в современном западном обществе при возникновении фабрики, а в советское время неожиданно возродилась — лет на двадцать-тридцать.

Стаханов был стихийный творец «философии нестабильности» в приложении к пласту угля. Вглядываясь в пласт и начиная его чувствовать, он находил в нем критические точки, центры внутреннего напряжения. Говоря современным языком, он видел пласт не как гомогенную или ламинарную систему, а как систему крайне неравновесную, с множеством «точек бифуркации». Легкий удар в эти точки обрушивал массу угля. Стаханов использовал энергию внутренних напряжений материала.

Этот культурный ресурс был важной частью «советского стиля», когда на заводы и в НИИ пришли люди, сохранившие крестьянское космическое чувство и в то же время освоившие культурные нормы и навыки, порожденные Просвещением. Это проявилось во время войны в способе мысли и действия солдат и офицеров на фронте, работников и управленцев в тылу. Энтузиазмом никак не объяснить того факта, что во время войны более 73% раненых не просто излечивались, но и возвращались в строй. Более того, Конрад Лоренц, попав в плен и будучи назначен помощником советского врача в прифронтовом лагере военнопленных, был поражен способом лечения раненых немцев. Врач отказывался делать ампутации, которые в немецкой медицине считались неизбежными. Лоренц полагал, что врач сознательно обрекает немецких раненых на смерть — в качестве мести за их злодеяния. А им сохраняли конечности, потому что сам подход к военной хирургии был иным.

Энтузиазмом не объяснить того факта, что в середине 80-х годов один научный работник в СССР был обеспечен эквивалентными «приборными возможностями» в среднем примерно в 200 раз хуже, чем его коллега в США. В официальном документе «Комплексная программа научно-технического прогресса СССР на 1991-2010 годы» (М., 1988) не решились сообщить эту величину, здесь написано «в 80-100 раз хуже», но это дела не меняет. Для нас важен тот факт, что исследования и разработки советских ученых обеспечивали паритет с Соединенными Штатами Америки в области вооружений, а на их создание в США были направлены усилия 60% всего их научного потенциала. Это значит, что советские ученые располагали несоизмеримо меньшим количеством материальных ресурсов, но их «продукт» на главных направлениях был соизмерим.

Как можно сегодня говорить о конкурентоспособности или хотя бы восстановлении России, не поняв, какими ресурсами советская научная система компенсировала такую нехватку материальных средств. В 90-е годы, взяв курс на имитацию всего социального и культурного уклада американской науки, российские реформаторы, вероятно, уничтожили конкурентные преимущества отечественной системы, даже не поинтересовавшись ее «анатомией и физиологией». А может быть, уничтожили еще не до конца — тоже благодаря своему невежеству. И даже не знаешь, стоит ли говорить вслух о том, что нам стало известно о русском (советском) «научном стиле» за годы кризиса.

То же самое можно сказать и о школе, и о высшем образовании. Эти институты есть порождение отечественной культуры — и в то же время являются той «генетической матрицей», на которой эта культура воспроизводится. Наша школа и вузы «производили» тип образованного человека и специалиста, который не производится конвейером западной школы и университета. В чем-то он был лучше, в чем-то хуже западного, но это был особый культурный тип, который очень высоко котировался на западном рынке интеллектуальной рабочей силы. Существенно и то, что советская школа и вуз давали образование высокого элитарного («университетского») типа при очень скромных материальных ресурсах. Например, в середине 80-х годов учебные расходы (материалы, реактивы, технические средства) за все время обучения одного студента-химика в МГУ составляли 560 руб., а в университетах США — 31 тыс. долларов. Но выпускники химфака МГУ в целом не уступали своим сверстникам в США. В чем тут дело? В особой педагогической культуре советской школы.

Да, за последние 16 лет мы свои преимущества, в общем, утратили. Наш студент по типу мышления и по навыкам обучения стал похож на типичного западного студента. При гораздо более низких расходах на материальные средства обучения это ведет к утрате конкурентоспособности. Можно ли восстановить былые культурные особенности нашего образования? Ответить пока трудно, ибо мы этих особенностей по-настоящему не изучали. Если бы утраты этих богатств хотя бы побудили нас к такому изучению и вообще к такой постановке вопроса, это в какой-то степени окупило бы наши потери. Потому что мы перечислили здесь лишь отдельные, лежащие на поверхности примеры, а системный взгляд открыл бы нам множество скрытых, но вполне актуальных богатств.

Но открывать эти богатства можно только в том случае, если будет выставлена их надежная и трезвая защита. Иначе реформаторы, которые пока что правят бал, сразу же их уничтожат. Огонь по площадям уже выдыхается, а укажи им невидимые цели, и на них обрушатся смертоносные «усовершенствования».


2009 г.









Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх