Загрузка...


Картина 7. Ваше благородие…

«— Раз, два, — выкрикнул Сухов.

— Взяли! — хором ответили ему гарем и Петруха.

Они все дружно навалились на баркас, стоявший на валках, немного сдвинули его. До воды оставалось еще метров двадцать…

— Раз, два! — крикнул Сухов.

— Взяли!! — дружно навалились жены Абдуллы. Петруха и Сухов вытерли лбы.

— Еще бы человек пять мужиков, — сказал Петруха.

— Десять еще лучше, — согласился Сухов, — да где их взять?

— Раз, два! — крикнул он опять.

Женщины навалились из последних сил.

Баркас сдвинулся еще чуть-чуть.

— Ничего не поделаешь, — сказал Сухов женщинам, — придется потрудиться. Спустим на воду — и в море!

— Может, передохнем? — предложил Петруха. — А то надорвутся с непривычки.

— Перекур! — объявил Сухов».

Кинорежиссер Мотыль предпочел этот эпизод киноповести в фильм не включать. Если бы он мог внятно изложить соображения, которыми при этом руководствовался, то и читатели и кинозрители могли бы стать свидетелями лексического выражения его объективной нравственности, как правило режиссёрами прямо не высказываемой, а скрываемой нравственностью публично декларируемой [74]. Тем не менее объективную нравственность можно “вычислить” через умолчания, вскрывая второй смысловой ряд оглашений. Пока же отсутствие рассматриваемого эпизода в фильме говорит лишь о том, что объективная нравственность Мотыля, в чем-то расходится с объективной нравственностью В.Ежова и Р.Ибрагимбекова.

В Картине 4 “баркас” был определен как символ толпо-“элитарной” библейской цивилизации, у которой есть и свои цели развития. С учетом этого замечания следует помнить, что многонациональное общество Советского Союза оставалось толпо-“элитарным”. Но кризиса национальных отношений, якобы разваливших Русскую цивилизацию, завершавшую очередной этап своего развития в форме государственности СССР, не было, а был создан потенциал неразрешенных своевременно проблем общественного развития, которые после государственного краха СССР были целенаправленно слиты в непрерывную череду межнациональных конфликтов, поддерживаемых “элитарными” кланами как внутри новых “сувенирных” демократий, так и при содействии их зарубежных покровителей, ведущих борьбу с социализмом.

Если же говорить о социализме, как идеале, провозглашенным в СССР целью государственной политики, то в понимании большинства «социализм» оставался словом, в которое различные слои толпо-“элитарного” общества вкладывали смысл, соответствующий их объективной нравственности. Большевизм же под этим словом понимал идеал общества без паразитизма одних на труде и жизни других и в котором, по крайней мере, нет государственно или мафиозно организованного паразитизма меньшинства на большинстве.

Отсюда в последний период существования СССР после смерти Сталина можно было быть недовольным двумя вещами:

· либо тем, что построение социализма избрано целью государственной политики;

· либо тем, что построение социализма сопровождается извращениями и отступничеством от провозглашенного идеала в реальной политике.

Тем, кто осознавал себя в качестве представителей “элиты”, которая якобы обладает “естественным правом” превозноситься надо всем остальным населением во всех смыслах слова «превознестись», идеалы социализма были неприемлемы и целью их осознанной и бессознательной деятельности было изменение социалистической ориентации государства СССР, что неизбежно вело к его расчленению в угоду “элитарным” амбициям национальных и региональных “элит”.

Подавляющее же большинство населения было концептуально всеядно, нравственно безразлично к вопросам организации жизни общества, власти вообще и государственной власти, в частности, и потому по отношению к идеалам социализма справедливости занимало паразитическую позицию: т.е. они не возражали бы против того, чтобы кто-то другой исправил извращения в социалистическом строительстве, а они бы пользовались этими достижениями и в лучшем случае сказали бы победившим защитникам идеалов социализма «спасибо».

Поэтому главную опасность для жизнеспособности социализма представляли национальные “элиты”, привыкшие больше брать от общества, чем давать ему. Большевизм стремился изменить вектор целей общества, порожденный библейской нравственностью, и пытался для этого привлечь интеллектуальный потенциал национальных “элит”, создавая для них даже особые условия существования. Но на призыв большевизма «потрудиться» в ответ всегда раздавалось дружное «взяли!». Конечно, на уровне первого смыслового ряда команда: “Раз, два! — Взяли!” — всего лишь обычное, поддерживающее коллективную энергетику словосочетание, но на уровне второго смыслового ряда, где следует оперировать другими понятиями — процессами и явлениями, слаженный ответ национальной и партийной “элит”, выраженный словом “взяли”, — краткая и точная характеристика их объективной нравственности. Процесс “перестройки” раскрыл их объективную нравственность, долгое время скрываемую декларациями о благих намерениях. “Мы вынуждены были притворяться чумазыми, чтобы иметь власть”, — заявил кинорежиссер Никита Михалков в 1994 году на заседании “Круглого стола” в “Горбачев-фонде”.

Не мог большевизм с такими “помощниками” “сдвинуть баркас”, т.е. изменить вектор целей общественного развития, порожденный библейской нравственностью, и потому вынужден был начать разбираться с “механизмом” их формирования.

«— Я посмотрю мотор, а ты пока сходи туда… — Он указал Петрухе в сторону белого дома, стоявшего на берегу в километре от них. — Царская таможня там была, узнай, кто там сейчас. Вроде мелькнул кто-то…

Петруха отправился в сторону дома, а Сухов полез на баркас, в тени которого прилегли женщины».

Отправив марксизм выяснять отношения с либеральной интеллигенцией, большевизм по сути полез в “генераторную” формирования вектора целей библейской цивилизации. По странному совпадению Верховный Совет РСФСР, состоявший в основном из либеральной интеллигенции, заседал до своего разгона в здании, названным простым народом “белый дом”. И марксисты (их не следует путать с коммунистами) занимали в этом постсоветском законодательном органе власти ведущие позиции. Именно их “законодательные инициативы” положили начало уничтожению всех социальных завоеваний простых тружеников, имевших очень смутное представление о сути проводившихся “демократических” реформ. Наибольшую же выгоду от “реформ” получили “элитарные” кланы, всегда скрывающие свои подлинные цели. Их представители, занимая руководящие посты в партии и правительстве, до августа 1991 года действительно старались держаться «в тени», но рано или поздно библейская нравственность, которой они в душе всегда были привержены, должна была проявить их объективные, а не декларируемые цели, сводившиеся к тому, чтобы у них всё было как на западе: собственные посольства, почетные караулы, персональные самолеты, виллы, яхты, бронированные лимузины. То, что всё это ляжет тяжелым бременем на плечи простых тружеников (сами национальные “элиты” могли «надорваться с непривычки») — это их нисколько не беспокоило.

Есть еще один знаковый момент в этом эпизоде, почему-то выпавший из фильма. Он обозначен в киноповести одной фразой: “До воды еще оставалось метров двадцать…” Первое рукописное издание “Мертвой воды” было подготовлено к печати уже в 1991 году. С выходом в свет в 1995 году экономического раздела концепции Общественной Безопасности под названием “Краткий курс…” можно говорить о её завершении. В 1969 году до её появления действительно оставалось лет двадцать…

«Дом показался Петрухе странным: в выжженном солнцем Педженте совсем не было зелени, здесь же из-за высокого дувала выглядывали густые деревья. Огромные ворота с металлическими кольцами были заперты, на окнах, на ставнях висели замки.

Петруха обошел домик-крепость с трех сторон, но нигде не было никакой возможности пробраться хотя бы во двор…

Когда Петруха, прыгнув с разбегу, ухватился за верх дувала, приоткрылась одна из ставень и показались огромные усы и дуло револьвера.

Петруха спрыгнул в сад. Что-то зашуршало, зашлепало, сбив фуражку с его головы. Это пролетел по саду испуганный павлин. Он опустился рядом с другим павлином на навес в глубине двора.

Петруха вытер вспотевший лоб и огляделся. Двор был небольшой. Посреди двора располагался бассейн, и в нём плавали… осетры. По двору ходили маленькие барашки».

В фильме “содержимое” двора таможни, за исключением “маленьких барашков”, соответствует тому, что описано в киноповести. Если азиатское слово “дувал” заменить русским “ограда”, то получится символическое описание условий существования высших кругов либеральной интеллигенции в послесталинские времена. Клановая замкнутость, жратва, пьянка, ностальгия по “революционному”, а по сути троцкистскому прошлому, выражаемая через песни бардов, типа Высоцкого и Окуджавы, — всё это признаки “застоя”, безвременья и всех видов социального идиотизма, главным из которых является нигилизм, как плата “малому народу” за отрыв от большого народа. Марксизму в пределах своего “дувала” либеральная интеллигенция отводила особую роль.

«Петруха осторожно поднялся по каменной лестнице, ведущей на террасу второго этажа. На двери висел амбарный замок. И снова одна из ставень, на этот раз та, что выходила во двор, отворилась, и в ней показались усы и револьвер.

Петруха опять не заметил этого. И, решив, что в доме никого нет, хотел выбраться со двора. Сделать это было нетрудно, так как лестница на террасу шла возле дувала. Но только Петруха повернулся, как сверху, из окна, раздался голос:

— Стой!… Руки вверх!

Петруха замер и поднял руки вместе с винтовкой.

Кто-то схватил его за запястья и одним мощным рывком втянул в окно.

Оказавшись в комнате, Петруха увидел перед собой огромного, тучнеющего уже, усатого мужчину в казацких шароварах и белой нательной рубахе.

В полумраке (ставни повсюду были заперты!) Петруха разглядел на стенке текинский ковер с саблями, гитару, несколько фотографий, под потолком клетку с птицей, на окнах занавески, цветы, на одном из подоконников пулемет «максим», в углу иконостас, под ним горка гранат и пулеметных лент. В другом углу стояла широкая кровать с цветастым лоскутным одеялом и горой подушек. Под кроватью — другой «максим».

— Ты в чей дом забрался? Отвечай, — сказал усач.

— Не знаю, — вполне искренне ответил Петруха.

На столе он увидел самовар, труба которого выведена была в окно. Возле откупоренной уже бутылки и цветных пиал лежали в тарелках румяные пироги, картошка в мундире, соленые огурцы, пол-арбуза и персики.

— Ты что, не слыхал про Верещагина?! — удивился усач. — Дожил!… Было время, в этих краях каждая собака меня знала. Вот так держал! — усач сжал свой огромный кулак. — А сейчас забыли…»

Да, было время, когда песни из кинофильмов, созданных представителями новой, советской интеллигенции пел весь народ. Никто особенно не вникал к какой национальности принадлежал тот или иной деятель культуры. Все они пользовались искренним признанием и любовью народа, даже не подозревающего, что для либеральной интеллигенции простые труженики не люди, а “собаки”. А “чтобы в этих краях каждая собака их знала” они “вынуждены были притворяться чумазыми”.

«Усач подошел к столу и нарезал пирог.

— Садись, — он пододвинул Петрухе пиалу со спиртом, — пей, коли храбрый.

Петруха отпил немного, сразу задохнулся и схватился за огурец.

Усач залпом хватил свой стакан»

“Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем!” — эти слова из песни не выкинешь. Кино пользовалось в СССР огромной популярностью, но вряд ли можно было найти хотя бы один фильм советских времен, в котором всенародно любимые киноактеры не пили и не курили. А ведь это были кумиры толпы. Толпа же, по определению В.Г.Белинского — “собрание людей, живущих по преданию и рассуждающих по авторитету” своих кумиров. И эти кумиры и их “творцы” несут прямую ответственность за судьбы мальчиков и девочек, начинающих сегодня пить и курить уже в 8 — 9 лет, независимо от того, понимают они или нет, что с помощью “искусства кино” и при их непосредственном участии уничтожается генофонд нации. С позиции же достаточно общей теории управления всё это — показатель эффективного использования оружия пятого приоритета в борьбе противоборствующих мировоззренческих систем. Не лишне напомнить здесь, как тонко использовал этот вид оружия Э.Рязанов в фильме “Ирония судьбы или с легким паром”. После демонстрации предновогоднего “подарка” в 1975 году “бытовое пьянство” с мурлыканием под гитару настолько захватило всю страну, что “ребятам из Лэнгли [75]” можно было больше не беспокоиться по части применения этого вида оружия в условиях “советской действительности”. Но с особой эффективностью этот вид оружия был использован в августе 1991 года, когда пьяная толпа участвовала в фарсе под названием “демократическая революция”.

Что касается марксизма, то он действительно был “втащен” либеральной интеллигенцией в Россию методом культурного сотрудничества в расчёте на то, что идеи материалистического атеизма постепенно будут заполнять идеологический вакуум, возникавший в массовом подсознании, после того как оно начало преодолевать идеалистический атеизм Библии. Однако марксизм, как идеология материалистического атеизма, “привился” в России лишь в сознании либеральной интеллигенции, поскольку психический троцкизм марксизма соответствовал её духу. Соотношение объективной и декларируемой нравственности “элиты” (по оглашению — борьба за народное счастье; по умолчанию — сначала себе — “раз, два — взяли!”, а трудовому народу — по остаточному принципу, то есть — пусть всё остаётся, как было) в марксизме выражается через декларацию красивых лозунгов о “свободе, равенстве и братстве” с полным умолчанием механизма их реализации. Но именно это обстоятельство стало главным препятствием на пути претворения в жизнь ленинского наказа: “Каждая кухарка должна учиться управлять государством”.

Объявленное большевиками и реализуемое Сталиным право на всеобщее среднее образование нарушило монополию либеральной интеллигенции на знания, в основном прикладного характера, создав у неё иллюзию, что её “забыли”. Знаниями же первых трёх приоритетов, помимо прикладных, она и ранее обладала лишь в рамках библейской концепции. Но всё это вторично по отношению к «Языку жизни», который в большинстве своем интеллигенции недоступен.

Можно сказать, что во времена сталинизма либеральную интеллигенцию понемногу стали “забывать” по мере того, как она (не добровольно, а по принуждению) утрачивала свою “элитарность”, но в троцкистко-хрущевскую “оттепель” для реализации её “элитарных” амбиций были созданы все условия. Так что “таможня” никуда не исчезла, но более того, в новом информационном состоянии её приверженность к библейской логике поведения проявилась в ином качестве и по существу она стала тормозом продвижения народов к новой культуре мышления, при которой важна не фактология нового знания, а методология его освоения.

Выйти на методологию можно лишь при условии преодоления в мировоззрении народов России-СССР идеалистического и материалистического атеизма, что в религиозном плане означало бы очищение истинного учения Христа от библейских извращений, а в социальном — очищение коммунизма от догматов марксизма, что по сути своей — проявление единства меры в социальном и духовном планах, которое на арабским языке выражается одним словом — ислам, а в переводе на русский означает — царство Божие на небе и на земле.

Разумеется, речь здесь идет не об исторически сложившемся исламе, а об исламе кораническом, который представлен в фильме образом Саида. О том, что “таможня” привержена библейской концепции управления и бездумно (на уровне стереотипов отношения к явлениям внутреннего и внешнего мира) противостоит продвижению коранического ислама, в фильме показано не прямо, а опосредованно через сцену прямого столкновения Саида и Абдуллы, возникшую на экране сразу же после сцены пьяного застолья Верещагина и Петрухи.









Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх