Россия в восприятии французов

Элен Каррер д'Анкос

Член Французской Академии

Чтобы жить в России, надобно быть русским, это безапелляционное утверждение маркиза де Кюстина, побывавшего в Петербурге в 1839 году дает исчерпывающее представление о том, как даже в XIX веке, не говоря уже об эпохах более ранних, французы воспринимали Россию. И тем не менее эта далекая страна, которую путешественники описывали, противореча один другому и впадая в крайности, постоянно давала пищу их воображению.

Исходной точкой во взаимоотношениях двух стран можно считать 1050 год, когда французский король Генрих I взял в жены киевскую княжну Анну. Однако, хотя Киевская Русь в ту пору была сильна и могущественна, этот брак не стал основой для тесного взаимодействия двух стран и двух цивилизаций. Дело, возможно, в том, что несколько десятилетий спустя Киевское княжество начали раздирать феодальные междоусобицы, а затем наступила эпоха татаро-монгольского ига. Понятно, что о браке французского короля и русской княжны очень скоро забыли; о России теперь помнили лишь то, что эту страну покорили степные завоеватели. Для Сюлли Россия – не более, чем «земля сарматов», населенная «азиатскими племенами»! Таким образом, при добром короле Генрихе IV французы даже не подозревали, что Россия уже больше ста лет, как освободилась от ига и, борясь с внутренними смутами, пытается обрести политическую стабильность и законную власть. Капитан Маржерет, француз на службе у Бориса Годунова, пожалуй, знал о России больше других. Однако в его пространном повествовании о «настоящем положении России и переменах, приключившихся в этой стране с 1590 по 1606 год» он не слишком расходится с Сюлли и описывает варварскую страну, населенную безграмотными невеждами, пьяницами и бездельниками.

Итак, французы издавна привыкли считать Россию страной, которую европеец понять не в силах и которая далека от какой бы то ни было цивилизации; тем не менее эта далекая страна вызывала у них любопытство. Вдобавок с конца XVII века Россия выходит на европейскую политическую сцену. В 1697 году Людовик XIV, пребывая в плену у мифа о варварской России, не позволил Петру Великому посетить Францию, однако после целого ряда блистательных побед, одержанных честолюбивым царем, французы сменили гнев на милость и сочли необходимым присмотреться повнимательнее к стране, к которой до тех пор относились с презрением. Русский царь прибыл во Францию. Разумеется, его поведение, подчас слишком резкое и даже грубое, поразило французов. Однако его любознательность, его интерес к научным открытиям, желание основать в России Академию наук по французскому образцу способствовали пересмотру мифа о русском варварстве. Большую роль в этом процессе сыграл Фонтенель, видный член Французской академии и бессменный секретарь Академии наук. В «Похвальном слове Лейбницу» и, главное, в речи 1725 года, сочиненной после смерти императора, он не просто воспел величие и мощь Петра, но и изобразил Россию, которая по воле своего государя, приучающего ее к подражанию европейским образцам, приобщается к мировой цивилизации. В эту эпоху, благодаря Фонтенелю и французам, которых Петр пригласил в Россию (таких, например, как архитектор Леблон), во французских представлениях о России, раньше видевшейся французам исключительно страной дикарей, главенствующую роль начинают играть два мотива: прославление добродетелей Петра и рассказ о России, его стараниями покончившей с варварством.

Тут-то за дело и взялись философы. Они – прежде всего Вольтер и Дидро – по примеру Фонтенеля отождествили страну с ее правителем (в данном случае Екатериной II) и провозгласили Россию державой европейской, семимильными шагами продвигающейся по пути прогресса. Вдохновленные их идеями, многочисленные французы – дипломаты, писатели, художники, купцы – отправились в Россию, чтобы предложить тамошним жителям проекты реформ (назовем, например, юриста Мерсье де Ла Ривьера), чтобы сделаться посредниками между государями двух стран (роль, которую при Елизавете играл шевалье д'Эон); вернувшись на родину, они, как правило, отзывались о стране, где они нашли теплый прием, весьма лестно.

Однако за похвалами императрице в их отзывах сквозит ужас перед ее подданными. Шевалье де Корберон, с 1775 года поверенный в делах при посольстве Франции, пишет о русских: «Все они в сущности настоящие мужики. Они стараются измениться внешне, но внутри остаются такими, как были: природа берет свое».

А Бернарден де Сен-Пьер изображает русских в следующих безжалостных словах: «Они непостоянны, нечисты на руку, грубы и уважают лишь то, чего боятся».

Россия, приобщающаяся к цивилизации, и русские, к этой цивилизации почти не приобщенные, – эту картину дополнит с дотошностью энтомолога аббат Шапп д'Отрош, выпустивший во Франции в 1768 году удивительное и безжалостное сочинение – «Путешествие в Сибирь, в 1761 году по приказу короля совершенное». Король и Академия наук, членом которой состоял астроном Шапп, поручили ему отправиться в Тобольск для наблюдения за солнечным затмением. Аббат, однако, не ограничился выполнением этой строго научной миссии и в течение своего путешествия по всей России внимательно присматривался к установлениям и нравам местных жителей. Что касается установлений, то в этой области он увидел одну лишь тиранию и страх, внушаемый ею всем сословиям без исключения. Русское общество, пишет Шапп, есть «общество рабов», управляемое «правительством феодалов». Русские безропотно покоряются тирании, потому что природа и климат принуждают их к единообразию. «Кто объехал одну губернию, может сказать, что знает всю Россию. У русских повсюду одинаковый рост и одинаковые страсти, одинаковый образ мыслей и одинаковые обычаи». «Встретить русского с развитым воображением так же трудно, как отыскать русского, наделенного гением. Однако все они наделены недюжинными способностями к подражанию». «Любовь к славе и отечеству русским неведома. Деспотизм, царящий в России, не дает развиться ни талантам, ни каким бы то ни было чувствам. Здесь никто не смеет мыслить. Униженная и забитая душа теряет саму способность к размышлениям. Единственная пружина, приводящая в движение эту нацию, есть страх». Что же касается повседневной жизни русских, то ее главными и неизменными особенностями аббат называет пьянство, лень, развращенность нравов.



1. Жерар Делабарт Вид Поднавинского предместья в Москве. 1795

Гравюра 1799 Фрагмент



2. Жан Батист Лепренс Калмык

Гравюра 1810-х



3-4. Жерар Делабарт Вид Старой площади в Москве. 1795Гравюра 1799 Фрагменты


Хотя аббат Шапп путешествовал по России еще до восшествия на престол Екатерины II, императрица, узнав о тех обвинениях, которые он бросил ее державе, пришла в ярость. Задетая, оскорбленная, она ответила французскому аббату сочинением, написанным частично ею самой, а частично по ее указаниям. Называется оно «Антидот, или Рассмотрение роскошно изданной дурной книги, "Путешествием в Сибирь" именуемой». «Антидот» был опубликован в России, но на французском языке и, следовательно, обращен к французской публике. Причина этой высочайшей контратаки совершенно ясна. «Путешествие в Сибирь» имело во Франции большой успех и существенно поумерило не только русофилию, вошедшую в моду с легкой руки энциклопедистов, но и восторги по поводу «Северной Семирамиды». Не важно, что в эпоху, описываемую Шаппом, Екатерина еще не начала осуществлять свои политические реформы. Немецкая принцесса, ставшая российской императрицей и отождествившая себя со своей державой, не могла примириться с тем нелестным изображением России и русских, какое предъявил французской публике аббат Шапп. Поэтому она последовательно опровергает каждое из обвинений, брошенных французом ее стране, и постоянно уличает его в невежестве. Отвечая «любезностью на любезность», Екатерина напоминает Шаппу о французских национальных пороках – тщеславии, легковесности, надменности. В этом она идет по стопам Гримма, который писал, что французы убеждены: «все, кто не принадлежат к их нации, питаются сеном и ходят на четырех ногах». В конечном счете ответ Екатерины II – речь в защиту русского национального своеобразия и против определенных черт французского национального характера, крайне неприятных и способных вызвать у русских острые приступы галлофобии (что в дальнейшем подчас и происходило). Почему Екатерина, которая прежде так дорожила общением с французскими философами и так сильно интересовалась французской литературой, что приказала перевести «Велизария» Мармонтеля и сама перевела значительную часть этой поэмы, – почему она так резко изменила свою позицию? В сущности, она последовала в этом за просвещенной частью русского общества, которую раздражала неумеренная галломания вельмож и которая из патриотических соображений оскорблялась постоянными напоминаниями о превосходстве Франции во всех сферах человеческой жизни. Много ли читателей нашлось во Франции у «Антидота», сказать трудно. Очевидно, однако, что книге Шаппа, несмотря на всю ее популярность, не удалось окончательно истребить ту «моду на русских», которую ввели во Франции энциклопедисты. Прием, оказанный в Париже великому князю Павлу Петровичу, будущему императору Павлу I, свидетельствовал о том, что, пусть даже рассказы побывавших в России не слишком располагают к восторгам, эта северная страна продолжает пленять умы. Россия была далеко, и тамошняя деспотическая власть не слишком тревожила французов, что же касается до пороков, которыми, если верить путешественникам, страдали русские, они казались нереальными, сказочными. Последним всплеском русофилии Франция была обязана графу Луи-Филиппу де Сегюру, которому выпала честь сопровождать Екатерину в путешествии по Крыму. Благодаря его описанию этой поездки, больше похожему на сказки «Тысячи и одной ночи», чем на путевые заметки, французы уверовали в существование безмерно щедрых русских, которые любят роскошествовать и тратят деньги без счета.

После французской революции и наполеоновских войн отношения между Россией и Францией портятся, и это вносит радикальные изменения как во французский миф о России, так и в представления русских о Франции. Русские еще при Екатерине порывают с галломанией, чему сама императрица немало способствовала. Революция, поставившая под вопрос авторитет верховной власти и неприкосновенность монарха, а главное, казнь Людовика XVI, окончательно убедили Екатерину в том, как опасно принимать на веру идеи просветителей. Философы из любимцев императрицы превратились в людей в высшей степени подозрительных, их сочинения были в России запрещены, а эмигранты, которым подданные Екатерины оказывали самый теплый прием, своими рассказами о пережитых бедствиях внушали русским неприязнь ко всему французскому. Что же касается французов, то они прониклись неприязнью ко всему русскому немного позже. Появление русской армии на берегах Сены, претензии Александра I, а затем Николая I на исполнение роли гарантов «европейского порядка», их осуждение либерализма – все это привело к тому, что французы смотрели на Россию с разных, подчас противоположных точек зрения, но всегда страстно и неравнодушно. Либералы видели в ней страну, отвергающую идеи Просвещения, а значит, угрожающую свободе. Легитимисты – последний оплот ценностей, уничтоженных революцией. Когда Бурбоны вернулись к власти, а вслед за ними на родину возвратились эмигранты, нашедшие приют в России, французские правящие круги выступили за политический союз с Российской империей. Народ, однако, не забыл ни нашествия казаков, ни унижения, испытанного во время разгрома наполеоновской армии. Июльская революция 1830 года, польское восстание, которое французы приветствовали, и его разгром, который они оплакивали, – все это надолго испортило отношения между Парижем и Петербургом и еще сильнее скомпрометировало Россию в глазах французов. Только убежденные монархисты, вроде Кюстина и Шатобриана, продолжали лелеять мечты о порядке, установлению которого поможет российский император. Что же касается французского общественного мнения, то оно пребывало в нерешительности: слишком противоречива была информация о России. Оставалось не ясно, чего следует ждать от этой страны, которая после Венского конгресса окончательно заняла место на европейской политической сцене, и как ее понять.


Жан Батист Лепренс

5. Бытовая сцена

Около 1760 Бумага, тушь, сангина, перо



6. Русская ярмарка

Около 1760 Бумага, тушь, кисть


Ответ на все эти вопросы дал в 1843 году маркиз де Кюстин, выпустивший «Россию в 1839 году» – описание своей поездки в эту страну, имевшее оглушительный успех. Собираясь в Россию, Кюстин был настроен самым благожелательным образом. Аристократ, пострадавший от революции, человек, враждебный буржуазному духу, восторжествовавшему во Франции после 1830 года, маргинал по причине своих сексуальных пристрастий, получивших скандальную огласку, Кюстин отправился в Россию, чтобы найти там «аргументы против всего того, чем сделалась его родная страна». Токвиль, опубликовавший в 1835 году книгу «Демократия в Америке», которая также имела шумный успех и в которой он воспел политическую систему Соединенных Штатов, предсказал Франции будущее, сходное с американским. Возможно, в пику ему Кюстин, презиравший американский демократический дух, решил воспеть русский консерватизм.

Однако между первоначальными намерениями и теми выводами, к каким пришел маркиз по возвращении из России, пролегла пропасть! Путешествие не оставило камня на камне от его иллюзий; апологет консерватизма возвратился во Францию убежденным в преимуществах представительного правления, которое прежде ненавидел. В России Кюстин увидел только изъяны и пришел к выводу что будущего у этой страны нет. В материальном отношении, пишет Кюстин, повседневная жизнь русских ужасна; зная ее, нетрудно понять, почему все русские – пьяницы, буяны и распутники. Главное, что не устраивает Кюстина в русских, – это сама их природа; люди, населяющие эту страну, безнадежны. Ни на что не способные, они по своей натуре «либо бунтовщики, либо автоматы, либо заговорщики, либо машины», в первую же очередь все они рабы. Как можно надеяться на то, что они переменятся? Ведь «цивилизация, которая в других странах возвышает души, здесь их развращает. Русские были бы лучше, останься они большими дикарями. Приобщение рабов к цивилизации гибельно для общества. Культура на пользу лишь людям, наделенным добродетелью». По мнению Кюстина, деспотизм, лежащий в основе российской политической системы, – не что иное, как логическое следствие этого чудовищного «национального характера». С подобным человеческим материалом никакое иное политическое решение невозможно. Россия, утверждает Кюстин, обречена повиноваться тиранам, обречена замыкаться в своих собственных пределах и с недоверием и ненавистью смотреть на иностранцев: ведь для ее политической системы всякий посторонний представляет серьезную угрозу. Россия, пишет Кюстин, «выбилась из колеи на великой дороге цивилизации, и никто не в силах ей помочь». Этот страшный итог был способен отбить у всякого француза желание познакомиться поближе с этой загадочной страной! Книга Кюстина, сразу сделавшаяся очень популярной, укоренила в умах французов представление о России как о государстве, в котором жители никчемны и подлы, а политический режим губителен и для личностей, и для народа. «Да здравствует Польша!» – повторяют все французы вплоть до окончания Крымской войны.



7. Бытовая сцена

Гравюра, по рисунку Ж.-Б.Лепренса 1810-х (см. им. 5)



8. Казак. 1805

Французская раскрашенная гравюра


Однако ненависть к России, которая после выхода книги Кюстина распространилась во Франции почти повсеместно, не смогла полностью вытеснить из умов французов другие образы, связанные с этой страной: французы помнили и о красоте русских пейзажей (прежде всего, о великолепии Петербурга), и о том теплом приеме, какой оказывали в России французским художникам; наконец, они были благодарны русским за их стремление европеизировать свою страну. II вот, уже после Крымской войны, отношение французов к России, которая по-прежнему продолжает возбуждать любопытство и притягивать к себе взоры, постепенно начинает меняться. В шестидесятые годы книга Кюстина перестает быть единственным источником, из которого черпаются представления о русских. Эти перемены во взгляде на Россию (а мало можно назвать стран, чья репутация изменялась так часто и так радикально) объясняются несколькими причинами. Во-первых, улучшились средства сообщения между странами. При наличии железных дорог и пароходов поездка в Россию перестает быть долгой и утомительной экспедицией. Под пером Теофиля Готье или Александра Дюма Россия предстает вовсе не столь устрашающей, какой она казалась читателям Кюстина. Переменам в отношении французов к России способствует и международная обстановка. Германия, стремительно двигающаяся к объединению, вызывает у французов немалую тревогу. Они предчувствуют опасность, которой чревато возникновение в непосредственной близости от них этой новой мощной державы, и обдумывают возможность заключения с Россией союза, который позволил бы обеим странам совместно противостоять Германии, чьи амбиции грозят разрушить европейское равновесие. Однако, прежде чем заключать союз, следует выяснить, готова ли к нему Россия, изменилась ли она, перестала ли быть тем островом, отрезанным от всего остального мира, который описал Кюстин.

Война 1870 года усилила антинемецкие и прорусские тенденции во французском общественном мнении; в результате в период между 1880 и 1914 годом представления французов о России изменились самым радикальным образом: теперь Россия считалась страной европейской, а ее жители – людьми цивилизованными или приобщающимися к цивилизации. Историки – Анатоль Леруа-Болье, Рамбо – стремятся исследовать прошлое России, ход ее развития с максимальным беспристрастием. Они рисуют страну, которой выпали на долю многочисленные испытания, по которая тем не менее продолжала считать себя частью Европы и видела свою цель в приобщении к европейской цивилизации. Мифу о России, отклонившейся от нормального исторического пути, – мифу, который был навязан всей Европе Кюстином, – приходит конец. И названные выше историки, и французская публика, жаждущая узнать побольше о России, твердо знают: эта страна ничем не хуже всех прочих. Русских, как выясняется в это время, отличает наличие «славянской души», однако отличает не в худшую, а в лучшую сторону. О «славянской душе» первым заговорил Эжен Мельхиор де Вогюэ в книге «Русский роман»: она вышла в 1887 году и имела успех ничуть не меньший, чем тот, какой четыре десятка лет назад выпал на долю книги Кюстина.



9. Русская крестьянка

Гравюра по рисунку Ж.-Б.Лепрепса 1810-х



10. Жерар Делабарт Вид Подиавинского предместья в Москве. 1795

Гравюра 1799 Фрагмент


Триумфально избранный во Французскую академию через год после выхода «Русского романа», Вогюэ использовал обретенную благодаря этому известность для того, чтобы придать еще больший вес своим идеям. Теперь французы уже не считают Россию страной ни на что не способных пьяниц и бездельников; Россия – это родина Пушкина, Тургенева, Толстого и многих других писателей, воплощающих в себе русский дух; Вогюэ надеется, что они окажут влияние на французскую литературу и помогут ей противостоять гибельным обольщениям натурализма. Итак, в конце XIX столетия Россия не только не кажется больше исключением из исторических правил, страной отсталой и страдающей от недостатка культуры, но, напротив, служит символом культурного расцвета, а то и образцом для подражания. Важную роль играют также экономические реформы, начатые в царствование Александра III и позволившие России до начала Первой мировой войны развиваться с неслыханной скоростью и интенсивностью. Таким образом, Россия привлекает французов сразу по трем причинам: в ней видят, во-первых, выгодный объект для вложения денежных средств, во-вторых, незаменимую союзницу в борьбе против Германии, которая с каждым днем становится все более и более опасной, и наконец, страну, которая благодаря «славянской душе», окончательно пленившей французов, сумела создать замечательную культуру. До самого начала Первой мировой войны во Франции царит мода на Россию, причем зачарованность русской культурой играет в этом далеко не последнюю роль. Чтобы понять, какую существенную эволюцию претерпело отношение французов к России в течение столетия, достаточно заглянуть в Кюстина, а еще лучше – в книгу Жермены де Сталь «Десять лет в изгнании», вышедшую в 1821 году и описывающую Россию, какой она предстала писательнице в 1812 году. Сталь утверждает, что в России нет «ни поэзии, ни красноречия, ни литературы». А ведь она нашла в России защиту от наполеоновского деспотизма и сохранила об этой стране самые счастливые воспоминания. Однако русской культуры эта в высшей степени культурная женщина разглядеть не сумела.

Конец неустанным стараниям французов понять далекую Россию кладет война 1914 года. В этот момент все мифы о России, каким французы верили начиная с XVII века, утрачивают свое влияние; их место занимает уверенность в необходимости союза с Россией. Хотя в начале XX века русское искусство переживает неслыханный расцвет, ставящий Россию в этом отношении впереди всех прочих европейских стран, об этом никто не вспоминает; теперь главное – военная мощь России. Катастрофа 1914 года наступила так быстро, что французы не успели вполне осознать, как далеко ушла Россия Серебряного века в своих художественных поисках, как сильно она опередила Европу. Россия как страна ультрасовременной культуры – этот миф не смог укорениться во французском общественном мнении до Первой мировой войны, а революция 1917 года заставила надолго забыть о том уникальном периоде в истории русской цивилизации, каким стало начало XX века.

В течение семи с лишком десятков лет искусство серебряного века, забытое, оболганное, пребывающее под запретом, интересовало лишь одиноких ученых, влюбленных в Россию. И только сегодня это русское чудо смогло занять свое место в представлениях французов о России и внести последний, чрезвычайно важный штрих в облик этой страны, которая никогда не оставляла французов равнодушными.

Перевод с французского Веры Милъчипой



7 7. Жерар Делабарт Вид Моховой и дома Г.Пашкова в Москве. 1795

Гравюра 1799



12. Жерар Делабарт Вид Старой площади в Москве. 1795

Гравюра 1799 Фрагмент







Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх