Миф о русских в парижских салопах XIX века Брижит Монкло

1. Георг Элшануэль Опиз Русская оккупация в Париже. Две красивые куртизанки и трое солдат перед кафе «Арди» на Итальянском бульваре Тушь, перо, акварель Музеи Карнавале, Париж

2. Неизвестный художник Русский, берущий уроки грации у Бассе, на улице Сен-Жак в Париже. 1814 Цветной офорт Музей Карнавале, Париж


3. Луи-Филибер-Дебюкур по рисунку Карла Берне Прощание русского офицера с парижанкой. 1816 Цветная, акватинта Музей Карнавале, Париж


Россия. открытая Востоку на протяжении трех веков монгольского порабощения, традиционно воспринималась Европой нового времени как варварская страна, раздираемая на части племенами, бесконечно далекими от западной цивилизации, центром которой ощущала себя именно Франция. Сведения о русских, привезенные путешественниками, тоже были не слишком многочисленны, так как решиться на подобное странствие могли лишь авантюристы. Дипломатические отношения с россиянами то и дело прерывались, да и собственно для чего нужна была тогда Россия Западу? Трения между странами возникали и в известном, обжитом европейском мире, так стоило ли искать их в мире совершенно чужом? Ситуацию изменило возникновение на севере, среди болот, города, противостоящего всемогущей Швеции. Строился Санкт-Петербург, росла его известность, и складывался миф о России.

Царь Петр I приглашал иностранных мастеров, прежде всего – архитекторов и градостроителей, и щедро оплачивал их работу. В 1717 году он сам прибыл со свитой в Париж и окончательно укрепил французов во мнении, что россияне – непросвещенные варвары. Многочисленные дворцовые перевороты, предшествовавшие царствованию Елизаветы Петровны, не изменили этого мнения.

Союз Франции с Россией против Пруссии в 1756 году в канун Семилетней войны стал одной из причин увлечения французской культурой в России. Переписка Вольтера сначала с Елизаветой, а затем с Екатериной II положила начало новому этапу российского просвещения. В своих статьях Вольтер, а затем и Даламбер, и Дидро рассыпают похвалы Екатерине и России. При русском дворе отныне находятся постоянные посольства. Дипломаты пишут записки и мемуары о России, создавая особую ауру вокруг этой далекой страны. Подробные отчеты аббата Жоржеля так впечатляли, что будоражили воображение французов.

После декабрьского восстания 1825 года Николай I закрывает границы России. И главными творцами мифа о русских становятся сами русские, высланные императором за границу. Все связи с иностранцами контролирует Третье отделение, тайная полиция царя. Книга Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году», казалось бы, должна была развеять миф о России, но сарказм и критические суждения автора только подогревали интерес к легендарной и таинственной стране. Русские становятся чем-то вроде модной экзотики, в любом парижском салоне есть свой русский, и каждый, считается, владеет по меньшей мере дворцом в Петербурге и загородным имением.

Восшествие на трон Александра II, «царя-освободителя», отменившего крепостное право, ознаменовало новый этап увлечения Россией и русской экзотикой. Теофиль Еотье и Александр Дюма завораживали читателя описаниями белых ночей и горных пейзажей; всякого рода «русские мотивы» привлекали внимание, как только появлялись. XIX век завершается приемом в Петербурге в 1897 году президента Французской республики Феликса Фора. Он закладывает камень в основание Троицкого моста, соединяющего Французскую набережную и Выборгскую сторону. Этот визит был ответом на приезд в Париж Николая II, который в предыдущем году заложил камень в основание моста Александра III. По символической значимости встречу Николая II можно сравнить разве что со встречей Александра I в 1814 году.


Русские в Париже в 1814 году

31 марта 1814 года русский император Александр I вошел в Париж в качестве победителя. На следующий день он повелел развесить на стенах города декларацию, в которой обещал сохранить территориальную целостность дореволюционной Франции: Александр I унаследовал от своей бабушки Екатерины II любовь к французскому просвещению.

Александр вошел в Париж вместе с королем Пруссии через заставу Менильмонтан. Этот момент запечатлел Жан Зиппель, изобразивший на картине бульвар Сен-Дени с ликующей толпой, бросающей цветы императору. Похоже, Зиппель приукрасил действительность, все очевидцы свидетельствуют о мертвой тишине в городе. Русский император остановился не в Елисейском дворце, а у Талейрана: по слухам, на него готовилось покушение и здание королевского дворца проверяли агенты безопасности. Но, возможно, была и другая причина: Талейран мог поселить императора у себя, чтобы было проще вести с ним переговоры.

4 апреля Александр вместе с придворным архитектором Пьером Фонтэном, с которым давно состоял в переписке, посещает Тюильри и Лувр. 10 апреля у алтаря, сооруженного прямо на площади Людовика XV, отслужили пасхальный православный молебен – распорядителем церемонии был тот же

Пьер Фонтен. В своем дневнике он напишет, как растрогали его солдаты, принимавшие причастие 1* . Пять дней спустя на той же площади Александр принимал парад союзнических войск. Сила и могущество России не нуждались в лучшем подтверждении.

Зато армия нуждалась в размещении. «Русские в Париже» означало: солдаты на постое у горожан. Многие дома, в том числе и частные, были реквизированы, что не вызывало энтузиазма у парижан. «Сегодня четырнадцать русских с лошадьми и багажом появились у меня во дворе, давая понять знаками, что готовы разделить со мной и дом, и стол. Я понял, что должен пожертвовать первым, чтобы уберечь от посягательств второй», – пишет Пьер Фонтен 2* , которому император нравится куда больше, чем его солдаты. Он скорее предпочитает переселиться, «чем терпеть тяготы от подобных гостей». Так думает не он один. В префектуру одна за другой поступают жалобы на многочисленные злоупотребления, в частности на «уничтожение пола, который выломали и сожгли для приготовления пищи» 3* .

Ярче всего запечатлел пребывание русской армии в Париже лубок, со вкусом изображавший лагерь казаков на Елисейских полях. В 1814 году на службу к русскому императору поступил курляндец А.И.Зауэрвейд, исполнявший обязанности репортера при армии. Ему мы обязаны многочисленными акварелями, гравюрами и акватинтами. Жорж Эмманюэль Опиз, парижанин родом из Праги, специализировался на изображении парижского быта и нравов. Он с удовольствием рисовал забавные сцены с участием казаков. Дебюкур, начав публиковать в 1814 году отдельные выпуски по рисункам Верне с изображением костюмов, включил в них казачью форму и форму русских офицеров. Лубок охотно посмеивается над оккупантами, но насмешка эта отнюдь не злобная. Русские, изображенные гигантами по сравнению с французами, посещают достопримечательности, например, Пале-Рояль, где, как всем известно, назначаются галантные свидания. Лубок мягко иронизирует над краснеющим казаком, делающим первые шаги по Пале-Роялю, и целомудренно изображает его «отступление».

Офицеров размещали в дворянских семьях, они участвовали в светской жизни, посещали салоны и театры. Николай Тургенев, будущий политический эмигрант в Париже, описывает, как царя встречали овациями во Французской Опере: «Французы удивлены добронравным поведением наших офицеров; что же до императора, то его в самом деле обожают, говоря о нем, забывают даже свою национальную гордость» 4* . Иными словами, «русское» – уже более не миф, но очаровательная реальность.

Несколько месяцев спустя князь Сергей Волконский напишет своему другу Павлу Киселеву: «Я уже десять дней в Париже, обежал весь город, отдал дань всем спектаклям» 5* . Волконский перечисляет салоны, в которых он бывает: легитимистские кружки бульвара Сен-Жермен, салон графини де Ла- валь, урожденной Александры Козицкох!, графини Курляндской, мадам де Сталь, где встречается с Ша- тобрианом и Бенжаменом Констаном, графа Блака, господина де Дюра, герцогини де Рагуз, герцогини де Сен-Ло, «в прошлом королевы Гортензии». Описывает он и знаменитый торжественный парад русских войск в Вертю ан Шампань 10 сентября 1815 года (организация его тоже была поручена Пьеру Фонтэну). На этот апофеоз Александра I были приглашены все союзные государи и военачальники. «Огромная масса людей, чьи способности и возможности подчинены воле одного человека, – зрелище, достойное самого искреннего восхищения» 6* . «Вся русская армия, которая была в 1815 году во Франции, участвовала в этом параде». «Иностранцы: знатоки и просто зрители – были поражены удивительной четкостью исполнения команд», – пишет Волконский. Впрочем, сама эта четкость и дисциплина станут для него поводом для размышлений. Позднее он примет участие в восстании декабристов 1825 года и будет сослан в Сибирь.

Кондратию Рылееву было двадцать лет, когда в сентябре 1815 года он попал в Париж. В Париже Рылеев провел всего неделю, но эта неделя произвела на него огромное впечатление. В одном из разговоров французский офицер сказал ему: «Я говорю с вами как с другом, потому что ваши солдаты и офицеры ведут себя как друзья. Ваш Александр – наш защитник и благодетель, но его союзники – настоящие пиявки» 7* . В 1826 году Рылеева повесят за участие в декабрьском восстании. Никита Муравьев – еще один декабрист, которому суждено было закончить свои дни в Сибири – поселится в Париже у маркиза де Коленкура, герцога Виценского, бывшего посла Наполеона в Петербурге. Здесь Муравьев встречался с Бенжаменом Констаном, аббатом Грегуаром и Сьеесом: их произведения станут для него важным источником идей демократии.


4. Орест Адамович Кипренский Портрет Софьи Ростопчиной, графини де Сегюр. 1823 Бумага, сангина, цветные карандаши, акварель, пастель Музей Карнавале, Париж


5. Дантан Младший Портрет Анатоля Демидова. 1839 Тонированный гипс Музей Карнавале, Париж


Неудивительно, что русские были очарованы Парижем, но чем они очаровали Париж?

Возможно, стоит вспомнить о расположении к русским французских эмигрантов, нашедших убежище в России во время революции и первой Империи. Самый любопытный пример – Арман дю Плесси, герцог де Ришелье, так много сделавший для Одессы в качестве губернатора Новороссии. Став министром при Людовике XVIII, он добился окончательного вывода оккупационных войск и принятия Франции в «Альянс Пяти» в 1818 году. Михаил Орлов, адъютант Александра, пробывший во Франции два года вплоть до вывода войск, объяснял эту симпатию к русским только тем, что она была ответом парижан на восхищение русских всем парижским, так как считал, что «если сравнивать эти два народа, то не найдется ничего менее схожего, чем настоящий француз и коренной русский» 8* .

Расставание было тяжелым и для тех, кто уезжал в Россию, и для тех, кто оставался. Николай Лорер вспоминает в своих «Мемуарах»: «Старая графиня прервала молчание: «Вы покидаете нас»… Мы долго сидели на балконе, ночь была удивительной… я держал руку Сесиль и ловил каждое ее слово… Я слушал ее и целовал ей руки… Я был тогда совсем неопытен, это была моя первая любовь. Мы вошли в дом, я так страдал, что почти не мог говорить» 9* . Для тех, кто остался после 1815 года и чье возвращение растянулось с 1816 по 1819 год, расставание далось еще болезненнее – молодые несостоятельные дворяне едва ли могли рассчитывать, что им еще раз выпадет такая удача – пожить в Париже.


Николай I и русский миф

Богатые русские аристократы охотно проводили часть зимы в Париже. Даже граф Федор Ростопчин, у которого были свои собственные основания ненавидеть французов – в 1812 году он был московским губернатором – выдал свою дочь Софыо за внука знаменитого Луи де Сегюра, посла при Екатерине II – графа Эжена де Сегюра. Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что обращение Софьи в католицизм под влиянием матери делало невозможным ее брак с православным. Вместе со своей женой Елизаветой, урожденной Строгоно- вой, в Париж постоянно приезжал сказочно богатый Николай Демидов, правнук тульских оружейников, владелец серебряных копей на Урале. Госпожа Демидова умерла в Париже в 1818 году и похоронена на кладбище Пер-Лашез. Ее супруг воздвиг ей памятник, соответствующий его огромному состоянию, тем самым питая миф о неисчерпаемых богатствах русских. Их младший сын Анатолий воспитывался в Париже. Следуя традиции, начало которой было положено Петром Великим, многие молодые художники приезжали во Францию либо как стипендиаты, либо, если средства им позволяли, самостоятельно, чтобы «подышать воздухом» современного искусства. Но все переменилось с восшествием па престол Николая I.

Урок демократии, полученный во Франции в 1814 году молодыми русскими офицерами, имел для России трагические последствия. Декабрьское восстание, в котором участвовала российская военная элита, закончилось казнями и ссылками в Сибирь.


6. Александр Иванович Зауервейд Бивуак казаков на Елисейских полях. 1815 Бумага, карандаш, акварель Музей Карнавале, Париж


7. Жан Зиппель Проезд союзников по бульвару Сен-Дени в 1814 году. 1815 Холст, масло Музей Карнавале, Париж


Запад остался равнодушен к восстанию, но Николай I не забывал о нем на протяжении всего своего царствования и учредил надзор над всеми своими подданными, уезжающими за границу. Это тайное или явное наблюдение, сопровождающее русских, также способствовало порождению новых мифов.


Политические изгнанники

В момент восстания не все сочувствующие ему были в Петербурге. Так например, Николай Тургенев в 1826 году был приговорен к отсечению головы заочно – в это время он был в Англии. В 1832 году он окончательно переселился в Париж. Его брат Александр, автор известных в Европе хроник, подолгу жил во Франции и, очевидно, общался с Николаем, несмотря на то, что сам находился в поле зрения царя и посылал ему свои хроники.

Николай Тургенев был известен в Париже, поскольку его часто путали с однофамильцем-писате- лем Иваном Тургеневым, приехавшим во Францию впервые в июле 1847 года вслед за Полиной Виардо. Иван Тургенев поселился здесь значительно позже – после многочисленных отъездов и возвращений. Однофамильцы встретились только в 1858 году. Николай Тургенев помогал политическим эмигрантам, которые часто бывали у него в доме. Часть их принадлежала к дворянским семьям и получила хорошее воспитание. Многих из них принимали в парижских салонах. Так, Ивана Головина, который за свои критические выступления против царского режима, опубликованные в Париже в 1843 году, и за отказ вернуться в Россию по повелению Николая I, был заочно приговорен к ссылке в Сибирь, принимали у графини д'Агу.

В том же 1843 году Петр Долгорукий, представитель одного из древнейших русских родов, издал в Париже «Справку о главных фамилиях России», где назвал Романовых узурпаторами. Хотя издание вышло под псевдонимом граф Альмагро 10* , его авторство не вызвало сомнений, и Долгорукого немедленно вызвали в Петербург. Он повиновался и был сослан в Вятку. Впоследствии, когда в 1860 году его снова вызвали на родину из-за публикации «Правды о России», Долгорукий уехал в Англию. Там он и опубликовал свой ответ в виде брошюры, адресованный послу России во Франции Киселеву 11* . С этого момента Париж стал для него запретным городом.

Михаил Бакунин и Александр Герцен принадлежали к следующему поколению русских политических эмигрантов. Бакунин учился вместе с Иваном Тургеневым в 1840 году в Берлине, где проникся немецкими революционными идеями. В Париж он приехал в 1844 году, через год познакомился с Прудоном, а затем с Жорж Санд. Бакунин преподавал, публиковал анархические статьи и был выдворен из Франции незадолго до событий 1848 года. Он жил в среде экстремистов – русских, немецких, французских – бедно, проводя время в разговорах, много пил, еще больше курил, бодрствуя только ночью. Такой портрет легендарного русского революционера, нашедшего приют во Франции, создан многочисленными свидетелями, в том числе и Герценом. Герцен появился в Париже только в 1847 году. До этого, в России, он побывал в ссылке в Вятке, потом во Владимире, затем получил разрешение уехать во Францию, где и обосновался с семьей. В отличие от Бакунина, Герцена не лишили состояния, что позволило ему жить вполне достойно.


Посетители салонов

В парижских салонах можно было встретить немало выходцев из России. Сюда были вхожи: дипломаты, желавшие приобщиться к парижской жизни в интересах своей профессии; светские люди, политически вполне лояльные по отношению к своей родине, но бежавшие от скуки и запретов режима Николая; осведомители, – некоторые из них, будучи отпрысками самых знатных семейств, находились вне подозрений и проникали повсюду.

Особую группу составляли обращенные в католицизм: их всегда охотно отпускали из России и не настаивали на возвращении на родину. Обращенных в России не жаловали. Николаю I и националистически настроенным властям обращенные представлялись предавшими веру предков и русские традиции, тем более, что часто они принадлежали к древним родам. Несмотря на это, многие русские обратились в католицизм – благодаря четырнадцатилетнему пребыванию в России и влиянию Жозе- фа де Местра. Софья Свечина, урожденная Соймо- нова, обратилась в католичество в 1815 году и покинула Россию в 1817. В 1826 году она окончательно обосновалась в Париже на улице Сен-Доминик. (По случайному совпадению окна ее гостиной выходили на ту самую часовню, в которой в 1843 году отречется от православия Иван Гагарин, приняв католичество с благословения аббата де Равиньяна). Став парижанкой, Софья принимала у себя многих русских, живущих в Париже или приехавших погостить. У нее бывали: ее сестра Гагарина, Александр Тургенев, графиня де Сегюр, урожденная Ростопчина, семья Нессельроде, графиня де Сиркур, урожденная Хлюстина. Кроме того, поскольку беседы в ее салоне были ориентированы на религиозные проблемы, он был открыт и для французов: Лам- менне, Лакордера, Монталембера и Фаллу – министра образования и религии в 1848 году, который станет впоследствии душеприказчиком Свечиной. Русские аристократы, оказавшись в Париже, приезжали к ней в первую очередь. Даже такой гость, как дипломат Виктор Балабин, который предпочитал менее серьезное общество и долго откладывал знакомство, когда наконец посетил салон, был очарован хозяйкой 12* . Сент-Беф писал: «Она – старшая дочь Жозефа Местра и младшая – Святого Августина»13* . В 1833 году Софья была вынуждена приехать в Россию по требованию Николая I и вернулась в Париж в 1835 году по его личному разрешению – уже навсегда.

Русские могли жить за границей, только подав прошение на имя императора и получив его личное разрешение. Западная Европа была недовольна подавлением польского восстания в 1831 году, русские – политикой Луи-Филиппа, в связи с чем даже было отозвано русское посольство. Поэтому император был вынужден тщательно отбирать тех, кого считал достойным представлять Россию: он желал, чтобы дипломаты создавали в глазах французов образ страны, который соответствовал бы его собственным представлениям об этом. Кроме политических эмигрантов и обращенных в католичество, салоны держали те русские аристократы, которым было разрешено жить за границей. «Мещане, а тем более мужики, не могли рассчитывать на поездку за границу. Эта милость была привилегией родовитых. Удивительно ли, что все в один голос восхищались манерами мужчин и красотой и изяществом женщин» 14* . «Русские тщательно оберегают свои границы и посылают к нам только свою элиту, вот почему они пользуются в Париже особым расположением и так высоко ценятся в свете» 15* .

Виктор Балабин, служивший секретарем русского посольства в Париже с 1842 по 1852 год, вел дневник, ставший ценным источником сведений о парижских салонах. Пробыв в Париже полгода и побывав в «Замке» с протокольным визитом, он с воодушевлением перечисляет всех тех, с кем ему предстоит встретиться в новом году: «Графиня Разумовская дает раут в четверг, Ротшильд приглашает на концерт, и между двумя этими великими событиями мелкие сборища у герцогини де Розан, графини де Сиркур, княгини Ливен, графини де Кастелан, утренние визиты к графиням Даркур и де Марселлюс, маркизе де Беллисен,… не считая домов Дельмар, Жираден, герцога де Граммона… а еще мои дорогие соотечественницы Нарышкина, Киселева, Радзи- вилл, Васильчикова, Шуазель, Косалковская, Голицына, Витгенштейн, Давыдова, которые не только не уступают, но, честно говоря, превосходят все, что предлагает Париж по части самого прекрасного и элегантного» 16* . Княгиня Ливен, урожденная Бенкендорф, была сестрой Александра Бенкендорфа, начальника Третьего отделения. Графиня де Сиркур была урожденной Анастасией Хлюсгиной, а госпожа де Лагрене, о которой Балабин будет писать впоследствии, – урожденная Варвара Дубенская, которая учила русскому языку Проспера Мериме. Поток

имен Балабин сопровождает перечислением светских приемов, среди них – знаменитые балы старого князя Тюфякина, у которого «на бульварах напротив пассажа Панорамы был небольшой дом; его разрушили, когда строили проезд Жуфруа. Тюфякин уже умер, и огорчаться из-за потери было некому» 17* . Еще через полгода Балабин напишет: «…мы здесь очень в моде, французы говорят, что русские сегодня – это англичане 1830 года».

К списку Балабина нужно прибавить имя адмирала Чичагова – в царствование Екатерины он был молодым офицером с блестящим будущим, при Павле попал в опалу, при Александре снова вошел в фавор. После 1812 года Александр отпустил Чичагова в бессрочный отпуск, и он поселился в Париже. Позже Николай конфисковал имущество Чичагова за неповиновение указу 1834 года, предписывавшему всем русским, пребывавшим во Франции, немедленно вернуться в Россию 18* .

Мишель Кадо назвал «наглым выскочкой» 19* Анатоля Демидова, богатейшего наследника русских оружейников, женившегося в 1840 году на принцессе Матильде, дочери Жерома Бонапарта. «Царь держал его на коротком поводке, призывая каждый год ко двору. Принцем он был только в Париже, где никто к нему не приглядывался, и в Италии, где он купил себе титул» 20* . В 1845 году принцесса Матильда с разрешения императора получила развод.


8. Cham Карикатура «Женская депутация, отправленная в Санкт-Петербург, чтобы предпринять последнюю попытку сохранить мир и убедить царя не призывать русских, живущих в Париже» для издания «Le Charivari» № 7. 1854 Литография Музей Карнавале, Париж


9. Cham Карикатура «Московская стратегия» для издания «Le Charivari» № 8. 1854 Литография Музей Карнавале, Париж Политический надзор


И салоны, и приемы были связаны с политической жизнью, поэтому под надзором находились и русские, и французы. Доносы писал, например, Яков Толстой: поначалу близкий к декабристским кругам, он в 1823 году приехал на лечение в Париж, а в 1829 году перешел на сторону правительства, сочтя, что это единственный шанс поправить безнадежное финансовое положение. Руководствуясь теми же финансовыми соображениями, в 1835 году Толстой вел активную переписку с Анатолем Демидовым, надеясь завязать с ним более прочные дружеские отношения. В 1846 году эта деятельность была разоблачена Иваном Головиным, который сам пострадал от доноса Толстого. Николай Греч, журналист на правительственной службе, получил право неограниченного пребывания в Париже в обмен на собираемую информацию о земляках-русских. Даже Александр Тургенев, сохраняя видимость полной наивности, сообщил в Россию о публикациях Петра Долгорукого. Письма княгини Ливен своему брату Александру Бенкендорфу, шефу жандармов, имели особый интерес в связи с ее близкой дружбой с Гизо. Знаменитая книга «Россия в 1839 году» маркиза де Кюстина, появившаяся в 1843 году, открыла глаза французам, посещавшим дома русских. Статья в «Illustration» от 15 марта 1845 года разоблачала русский военный, индустриальный и коммерческий шпионаж. За год до этого Эжен Гино уже писал о шпионаже русских. Осуждение русских осведомителей прозвучало из уст его героини: «Лиманов все тот же. И тем же занят. Я знаю все, что он делает, каждый его шаг. Он – ничтожество». В итоге герой романа должен был покинуть Париж в двадцать четыре часа и уезжал с большим огорчением: «здесь так веселятся, а там так скучают» 21* . И тем не менее, эта история о русском в Париже, рассказанная французом, вполне соответствовала той атмосфере таинственности, которая окружала русских во Франции.


Крымская война и парижские салоны

Начало Крымской войны ознаменовалось для всех живущих в Париже русских предписанием срочно вернуться в Россию. Под предлогом защиты турок- христиан 3 июля 1853 года русские войска вторглись в придунайские княжества, а 3 ноября того же года потопили турецкую эскадру. Заботясь о политическом равновесии в Европе, Франция и Англия в качестве союзников Турции объявили России войну и вошли в Крым в мае 1854 года. Эта война была в первую очередь «демонстрацией силы, призванной уничтожить не столько противника, сколько результаты его пропаганды на востоке, в центральной Европе и даже в Германии» 22* союзники поднимались против «русского людоеда, лакомого до турчатины», задумав его проучить. Такова интерпретация событий в работах О.Домье и Шама, публиковавшихся в «Шаривари».

Даже графиня де Сегюр признавала мужество французской армии и доблесть французских солдат, «с которыми бедные русские дерутся, как львы, – упрекнуть их не в чем, – но не могут противостоять дисциплинированным французам» 23* . Крымская война всерьез не поколебала устоявшийся образ жизни парижского света, хотя Альма, Малахов курган, Севастополь были навсегда запечатлены в названиях парижских улиц. Смерть Николая I в самый разгар войны и вступление на престол Александра II сделали возможным прекращение военных действий.


Демифологизация

Подписание в Париже 30 марта 1856 года мирного договора, положившего конец Крымской войне, издание Манифеста об отмене крепостного права, подписанного Александром II 10 февраля 1861 года – все эти события способствовали новому сближению Франции и России.

Красота русских женщин – еще одна составляющая «русского мифа». Герцог де Морни женится на Софье Трубецкой, с которой познакомился в Москве во время коронации Александра II в 1856 году. В свою очередь, русская знать была допущена к участию в празднествах императрицы Евгении, где можно было встретить Варвару Римскую-Корсакову – красавицу, которую прозвали «Северной Венерой», а также госпожу Паскевич, супругу второго секретаря русского посольства. Дюма-сын, безумно влюбленный в «свою русскую», смог жениться на ней после того, как она овдовела.


10. Луи Анри-Жорж Селье де Жизор Франко-русские празднества. Украшение вокзала Ранела 6 октября 1896 года Тонированная, бумага, акварель, гуашь Музей Карнавале, Париж


Начиная с 1860 года в Париже появляется множество русских художников. Они поддерживали «таинственную» репутацию соотечественников: жили замкнуто, общаясь в основном друг с другом, хотя и учились в знаменитых парижских студиях и у прославленных мастеров: Верещагин – у Жерома, Борисов-Мусатов- у Кормона, Мария Башкирцева – у Бастьен-Лепажа.

Россия начинает открывать французам свои интеллектуальные богатства. Одной из центральных фигур был здесь Иван Тургенев: он часто ездил в Европу, подолгу жил в Париже и способствовал установлению тесных связей между творческими элитами двух стран. Издание в 1854 году «Записок охотника» на французском языке, казалось бы, продолжило ту традицию описания России, которая была начата книгой де Кюстина, но в то же время открыло французским читателям не только варварский, но и иной облик России с ее особым колоритом и волнующей добротой. То же самое будут писать о России и Александр Дюма, и Теофиль Готье. Их чрезмерно яркие, но весьма приблизительные картины России еще целый век будут формировать представления о ней. Эти писатели впервые облекли в литературную форму и те расхожие представления, из которых складывался французский миф о русских. Русская тема стала часто встречающимся мотивом французской литературы. Анекдоты о казаках, столь популярные в 1814 году, уступили место повествованию о симпатичном и немного нелепом мужике, которого графиня де Сегюр описала в своем «Генерале Дуракине». Далекая и таинственная Россия приблизилась: свидетельство тому – появление в романе Жюля Верна такого персонажа, как Михаил Строгов, чьи путешествия и приключения знаменитому французскому фантасту помогал описывать Иван Тургенев.

В 1893 году Россия и Франция подписывают военное соглашение, и парижане чествует русских моряков, не скрывая своего увлечения таинственной страной. Спустя три года Париж будет принимать самого императора со всей торжественностью, на какую способна была французская республика.

В то время, как волшебство «Дягилевских балетов», привезенных в Париж в 1909 году, давало возможность приоткрыть завесу мифологии «русского», последовавшие затем события и более чем семидесятилетняя постреволюционная закрытость России способствовали возрождению французского мифа об этой загадочной стране и ее обитателях.

Перевод с французского Марианны Кожевниковой


Примечания

1* Fontaine P. Journal. Paris, 1982, p. 404-405.

2* Ibid, p. 401.

3* ADP, DM, Art. 1.

4* Н.Тургенев – в письме брату Сергею // Pavlioutchenko Е. Les fils de Voltaire en Russie. Paris, 1988, p. 76.

5* С.Волконский – в письме П.Киселеву // Ibid, p. 84.

6* Fontaine P. Journal. Paris, 1982, p. 488.

7* Из письма К.Рылеева // Pavlioutchenko E. Les fils de Voltaire en Russie, p. 91.

8* Ibid, p. 109.

9* Ibid, p. 115 et suiv.

10* Notice sur les principales familles russes par le comte dAlmagro. Imprimerie Didot frиres. Paris, 1843.

11* BNF, Mss n.a.f. 16602, f. 118.

12* Balabine V. de. Journal. 1842-1852. Publies par Ernest Daudet. Paris, 1914, p. 53.

13* Sainte-Beuve. Nouveaux lundis. Paris, 1863-1870.

14* Les Etrangers а Paris // Il Illustration, 15 mars 1885 (статья не подписана).

15* GuinotE. Les Russes // Forgues E. G. Les Etrangers а Paris. Paris, 1844, p. 511.

16* Balabine V. de. Journal. 1842~1852. Publies par Ernest Daudet. Paris, 1914, p. 102.

17* Ibid, p. 200.

18* Amiral Tchitchagov. Memoires 1767-1849 avec notice biographique. Leipsig-Paris, 1862.

19* Cadot M. La Russie dans la ville intellectuelle franзaise. 1839-1856. Paris, 1967, p. 53.

20* Guinot E. Op. cit., p. 518.

21* Ibid, p. 525.

22* Cadot M. La Russie dans la ville intellectuelle fransaise. 1839-1856. Paris, 1967, p. 530.

23* Comptesse de Segur. E Auberge de Г Ange Gardien. Paris, 1864, p. 81.



1. Матвей Федорович Казаков (1738-1812) Интерьер церкви Филиппа Митрополита в Москве. 1777-1788





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх