6. ВОЗМУТИТЕЛЬ СРОКОЙСТВИЯ В РОДНОМ КРАЮ

Вся эта суетная жизнь столицы до середины шестнадцатого столетия была практически неизвестна европейцам, которые с начала татаро-монгольского нашествия почти полностью потеряли Россию из вида. Впрочем, ради справедливости, надо заметить, что несколько отважных путешественников все же проникли в эту страну Один из них, барон Сигизмунд фон Герберштейн, был направлен в Москву в 1517 году в качестве посла императора Священной Римской империи. Отношение русских к гостям с Запада было наглядно продемонстрировано во время приема фон Герберштейна Великим князем Василием. Вся церемония оказалась довольно унизительной для достоинства посла. Фон Герберштейну пришлось длительное время просидеть в полном молчании, и его внимание привлекла большая серебряная лохань, стоявшая на столике у локтя правителя. В ней была вода, и по окончании церемонии приветствия посла Великий князь совершил омовение рук после общения с нечистым католиком с Запада.

Герберштейн дважды посетил Россию, а, вернувшись в Европу, с удивлением и ужасом описал странные обычаи русских «варваров»: он рассказывал о страшном холоде, о том, что женщины воспринимают побои от своих мужей как доказательство супружеской любви, что русским нравится ощущать себя рабами и они не стремятся к свободе. Из книги Герберштейна, опубликованной в 1549 году, европейцы почерпнули основные представления о России, оказавшиеся столь сильными, что их веками воспринимали как абсолютную истину. Некоторые из тех представлений бытуют и сегодня.

В середине шестнадцатого столетия англичане ничего не знали о России. Московия представлялась им далекой и чрезвычайно загадочной. Во времена Шекспира верили, что русские поклоняются идолу, в виде золотой женщины, и что у них процветает людоедство. Ходили слухи, что страна наводнена странными созданиями, похожими на «баранцев», или растительных барашков — существами, по форме и внешнему виду напоминающими ягнят, но произрастающими на стеблях. Говорили также, что страну населяли «скифы», которые устраивали чужеземцам теплый прием, а затем, убив гостей, пили их кровь, смешивая ее с молоком.

Но в 1553 году, во времена Эдуарда VI, англичане, с завистью наблюдавшие за тем, какие богатства доставались испанцам и португальцам в Новом Свете, вознамерились и сами отправиться на поиски сокровищ. Отважный исследователь Себастьян Кабот, возглавлявший компанию предприимчивых купцов-землепроходцев, был уверен, что можно найти новый путь к сказочным богатствам Китая и Индии, обогнув с севера норвежский мыс Нордкап. Вдохновленные Каботом, английские купцы, затратив немалые средства, снарядили три судна — Bona Esperanza[6], Confldenza[7] и Edward Bonaventure[8].

Этим судам предстояло пройти под парусами за самый северный форпост цивилизации, за который не заглядывал ни один английский корабль, если не считать мифического путешествия в дни короля Альфреда. Их трюмы были заполнены английским сукном, всевозможными огнестрельными орудиями и провиантом — чаем, галетами, беконом и сыром — с расчетом на долгие месяцы пути. Капитаном Bona Esperanza и адмиралом этой маленькой флотилии был сэр Хью Уиллоби, доблестный моряк и настоящий джентльмен, участвовавший в сражении с шотландцами при короле Генрихе VIII. Другим судном — Bonaventure — командовал Ричард Ченслер, вдовец с двумя маленькими сыновьями.

Несмотря на то, что Кабот строго-настрого наказывал капитанам не упускать друг друга из вида, у побережья Норвегии, недалеко от Лофотенских островов, при ураганных ветрах и сильных туманах судно Уиллоби и Confldenza куда-то исчезли. Ченслеру так и не довелось их снова увидеть. После бесплодных поисков он и его спутники, небольшая команда из 48 человек, в которой были священник, два купца, лекарь, плотник и «семеро искателей приключений», решили продолжить плавание, чтобы убедиться в существовании северного пути и испытать судьбу.

И так, Bonaventure в одиночестве шел под парусами по незнакомым ледяным водам среди безмолвных и необитаемых островов с неприступными скалами, выступавшими над поверхностью воды. Три месяца спустя, 24 августа, Ченслер достиг того места, «где никогда не наступала ночь; было все время светло, и солнце не заходило, ярко освещая огромное величественное море.» В свете нескончаемого дня он вошел под парусами в огромный залив. Рыбаков в лодках, заметивших странное судно, охватил ужас, и когда капитан сошел на берег, люди падали пред ним ниц, порываясь поцеловать его ноги.

Но где же он оказался? Когда Ченслер спросил о местном правителе, ему сообщили, что он причалил у Холмогор на реке Двина, что страна, куда он случайно попал, называется Московией и что всей ее огромной территорией от края и до края правит их могущественный царь. Ченслер попросил, чтобы его проводили к правителю, и был вынужден ждать несколько недель, в которые воевода посылал тайных курьеров, чтобы справиться, будет ли на то разрешение. Наконец Ченслер и его спутники получили приглашение. К тому времени земля покрылась толстым слоем снега, и их повезли по этой загадочной стране в санях бородатые ямщики в овечьих тулупах, говорившие на совершенно непонятном наречии.

По снегу и льду, через тундру и дремучие леса они спешили в неизвестность. В пути, во время этого «странного и утомительного путешествия», Ченслер заметил множество рек, бесконечные леса с высокими деревьями, «огромное количество елей, — прекрасный материал для строительства домов» и «дикое зверье, расплодившееся в этих лесах — лосей, медведей и серых волков, а также неизвестных животных, которых местные жители называли росомахами». Стало очевидно, что таинственный правитель этой бескрайней страны был чрезвычайно могущественным. На почтовых станциях путешественникам сейчас же давали лошадей, как только узнавали, что они едут по приказу царя.

В конце концов, преодолев более двух тысяч километров, англичане приехали к месту назначения — с удивлением смотрели они на странный деревянный город — «Моско» с огромным «замком», возвышавшимся над ним. Пораженный Ченслер записал, что город показался ему «столь же большим, как Лондон», и что его населяло 200 000 человек. Казалось, он был построен «наспех и без всякого плана», и в нем было множество необычных, но «довольно красивых» церквей. Так неожиданно, в поисках пути в Китай, Ричард Ченслер со своей командой наткнулся на другой мир, который и изумил, и ужаснул путешественников.

В этом необычном городе им снова пришлось долго ждать, под охраной и без общения с простыми людьми. Наконец, через двенадцать дней путешественников провели в крепость на прием к самому царю. Спутники Ченслера были поражены неожиданной роскошью, которая вдруг предстала их взорам. «Мы вошли в хоромы, где сидело много знатных придворных, чуть ли не сотня, все разодетые в золотую парчу до пят, а отсюда нас ввели в приемную, и наши люди не переставали дивиться могуществу Государя. Он сидел на возвышении, на роскошном королевском троне, с золотой короной на голове, вся одежда его была расшита золотом, а в правой руке он держал скипетр, усеянный драгоценными камнями; и помимо всех прочих знаков и внешних примет власти, его лицо выражало величие, приличествующее исключительности его государства. По одну сторону от него стоял главный министр, а по другую — начальник тайной канцелярии, оба в расшитых золотом одеждах, присутствовали также члены совета, числом сто пятьдесят, выглядевшие примерно так же.»

Путешественников настолько поразило это блестящее зрелище, что они «чуть не потеряли сознание». Но благодаря необычайной выдержке Ченслер сумел сохранить самообладание и, «не поддавшись оторопи», церемонно приветствовал царя «в английской манере». Он протянул послание, привезенное от юного Эдуарда VI двадцатичетырехлетнему царю Ивану Васильевичу, которому предстояло войти в историю под именем Ivan The Terrible (Иван Грозный).

* * *

Правитель, столь поразивший Ченслера и его спутников, был самой неординарной фигурой среди государей Московии.

В России Царя Ивана называют не the Terrible, то есть ужасный, а несколько иначе — Грозный, от слова гроза. У этого слова есть оттенок могущества и даже внушающее благоговение патриотическое звучание. Оно имеет значение «достойный уважения или внушающий страх». Иван — Царь выдающийся; его правление, длившееся 51 год, было самым долгим в русской истории. Он вселял уважение, страх и жалость. Иван был противоречивой натурой, его часто мучили угрызения совести, а к концу жизненного пути он, вполне вероятно, стал душевнобольным.

Многие эпизоды жизни этого государя похожи на легенды. У его отца, Великого князя Василия, от первой супруги не было детей. По причине бесплодия Василий разошелся с женой, когда ей было 47 лет, и заточил ее в монастырь. Во второй раз он женился на юной литовской княжне красавице Елене Глинской, которая в то время жила на положении беженки при русском дворе. Когда 29 августа 1530 года она разрешилась от бремени, родив сына, наследника престола, повсюду на Руси царило всеобщее ликование. Но в час рождения младенца, согласно преданию, случилось нечто зловещее, воспринятое как дурное предзнаменование: гром грянул среди ясного неба и сотряс землю до основания.

Новорожденный князь был торжественно окрещен в Троицком монастыре у раки Святого Сергия. Мальчика нарекли Иваном в честь Иоанна Крестителя и вверили его особому покровительству Святой Троицы. Но едва ребенку исполнилось три года, умер его отец, не чаявший в нем души. В восьмилетнем возрасте мальчика постигло новое горе: неожиданно и при весьма странных обстоятельствах скончалась мать, которой не было еще и тридцати; возможно, ее отравили. Смерть матери потрясла Ивана. В те годы Русью управляли два соперничавших боярских рода, вырывавших другу у друга власть, «яко дикие звери», как записано в летописях. Иван навсегда запомнил, как бояре-регенты, невзирая на его высокое происхождение, унижали и мучили его, обращаясь с ним и его единственным, глухонемым от рождения, братом Юрием, как со своей челядью. Иван вспоминал то время, когда бояре разворовывали царскую казну: «Я страдал от нужды, мне недоставало даже пищи и одежды.» Однажды один из этих бояр в присутствии царевича нагло разлегся на постели его отца, не сняв даже сапог. Закадычному другу Ивана угрожали смертью, а затем отправили его в далекую ссылку в монастырь. Пробудившись однажды ночью, будущий государь был сильно напуган тем, что в его опочивальне толпилось множество стрельцов. Но они пришли не за тем, чтобы убить его, как показалось Ивану, а для того, чтобы схватить митрополита, который пытался скрыться от гнева боярина-регента.

Эти бояре подавали Ивану примеры бессмысленной жестокости, за что впоследствии и им, и всей нации предстояло дорого заплатить. В детстве Иван не видел ничего, кроме зверства, интриг и предательства. Он все замечал и выжидал, хорошо осознавая свою истинную власть. В тринадцать лет мальчик вдруг проявил себя. Однажды, когда тогдашний регент зашел позвать его без свиты, Иван схватил его и приказал отвести на псарню, где того забили насмерть.

Мальчиком Иван читал все, что попадалось ему под руку — историю церкви, римскую историю, русские и византийские летописи. Его любимыми героями были библейские цари Давид и Соломон и императоры Римского и Византийского государств — Август, Константин и Феодосий. Во время подготовки к своей коронации он велел московскому митрополиту Макарию изучить исторические материалы и ритуалы византийских правителей и сам погрузился в исследование этих вопросов. В шестнадцать лет он заявил боярской думе, что собирается быть коронованным не только как Великий князь, но и как первый в русской истории царь и самодержец.

Коронация Ивана состоялась 16 января 1547 года. Толпы бояр, одетых в платья из золотой парчи, во время церемонии трижды осыпали его дождем из золотых и серебряных монет в знак предстоящего процветания страны в годы его царствования. Русь ликовала, колокольный звон звучал по всей стране. Не прошло и трех недель, как Государь женился, выбрав невесту из сотен девушек, привезенных в Москву на смотрины. Согласно легенде, царь уже был влюблен и, чтобы избежать критики, приказал собрать подходящих претенденток со всей страны. Его выбор пал на Анастасию Захарьину-Романову, девушку из известной, но не очень знатной боярской семьи. Романовы происходят от славянского князя Кобылы[9], который в тринадцатом веке переехал в Россию из земель, позже названных Восточной Пруссией. Во время венчания Иван и Анастасия стояли на красном дамасском ковре, отороченном соболями. По обычаю, Иван отпил вина из кубка, бросил его об пол и раздавил каблуком. Через две недели после свадьбы, в свой медовый месяц, молодая чета в сопровождении свиты отправилась в пешее паломничество в Троицкий монастырь. Там они провели первую неделю Великого поста, отстаивая долгие службы и усердно молясь у раки Святого Сергия.

Анастасия была красавицей, кроткой и умной. Иван обожал ее. Он всецело доверял супруге, и, уезжая на поля сражений, при всем честном народе целовал Анастасию на паперти кремлевского собора и вручал ей ключи от темниц. В юношеском возрасте Иван был упрямым и своенравным, а Анастасия, по мнению английского посла Джерома Горсея, «была мудрой, благочестивой, добродетельной, но вместе с тем властной, так что все подданные ее уважали, любили и побаивались. Когда Иван был молод и горяч, она умела руководить им чрезвычайно доброжелательно и мудро».

У них было шестеро детей: три дочери и три сына. Две дочери умерли в младенчестве, а старший сын, Дмитрий, стал жертвой ужасной трагедии, которыми, казалось, была наполнена вся жизнь Ивана. Когда ребенку был всего год, няня, державшая его на руках, поскользнулась на сходнях, соединявших царский струг с берегом реки; мальчик упал и, хотя его тотчас вытащили из воды, умер. Анастасия родила еще двух сыновей и дочь, и это несколько смягчило печаль царской четы. Но самым страшным горем для Ивана стала смерть самой Анастасии, наступившая в 1560 году после тринадцати лет супружеской жизни. Анастасия, пораженная неизвестным недугом, угасла за шесть месяцев.

Сердце Ивана было разбито. На ее похоронах он так горько и безутешно рыдал, что едва держался на ногах; сопровождавшим приходилось его поддерживать. После смерти супруги царь чрезвычайно изменился и начал вести рассеянную жизнь, пристрастился к вину. Он становился все более подозрительным. В те времена тщеславные и завистливые придворные часто использовали яд, и Иван полагал, что бояре отняли у него любимую жену. Его глубокая скорбь обратилась в злобу, с годами все более овладевавшую им и превратившуюся в навязчивую идею мщения. Ему казалось, что он окружен предателями. Государь неумолимо преследовал их, не разбирая, кто прав, кто виноват. Через много лет в своем знаменитом письме князю Курбскому, который обвинял царя в чудовищных злодеяниях, Иван воскликнет: «А и з женою вы меня про что разлучили? Только бы вы у меня не отняли юницы моея, ино бы Кроновы жертвы не было».[10]

Описывая царствование Ивана, историки часто говорят о «светлых» и «темных» периодах его правления. «Светлый» период совпал с тринадцатью годами, когда он был счастлив в супружестве. После этого царь еще семь раз вступал в брак, трижды официально и четыре — без пышных церемоний, но Анастасия так и осталась его единственной любовью и, быть может, единственным настоящим другом за всю жизнь.

Иван от природы был наделен многими дарованиями. Его отличали необычайная память и большие литературные способности. Письма Ивана 1564–1579 годов к князю Курбскому, изобилующие страстными излияниями чувств, свидетельствуют о его писательском даре. Иван был одним из самых образованных людей на Руси. Он без труда цитировал по памяти многие библейские и исторические тексты, хорошо знал русскую историю и постоянно интересовался европейскими событиями. В обширной библиотеке царя хранились книги Ярослава Мудрого, греческие, латинские и древнееврейские рукописи, собранные по всей Европе и на Ближнем Востоке. Он поручал иностранным ученым переводить редкие рукописи, чтобы продемонстрировать миру, какие литературные сокровища хранились на Руси, и ему удалось опровергнуть мнение, что Русь — невежественная страна с низкой культурой. Именно в годы правления Ивана, в 1554 году, был привезен в Россию первый печатный станок.

В течение всей своей жизни Иван любил музыку. Он восхищался многоголосным пением, был знатоком хоровой музыки и даже сочинял стихиры. Две стихиры с уверенностью приписываются ему; обе были созданы им в юношеском возрасте, обе величественны и исполнены глубокого религиозного чувства. Одна посвящена «преставлению Петра, митрополита Московского и Всея Руси», который почитался русской Церковью как святой. Вторая стихира написана во славу чудотворной иконы Владимирской Божией матери, которую Иван особо чтил и перед которой не раз усердно молился. Эта стихира — гимн, предназначенный для исполнения 23 июня, в день, когда праздновалось Сретение Пречистой Владимирской иконы. В гимне чудотворной шесть достаточно длинных строф, каждая из которых звучит торжественно и величественно. В нем он обращался к Богоматери ласково, как один властитель к другому, уверенный, что его мольба будет услышана. Исполняемая на напев двенадцатого века «О дивное чюдо», эта стихира содержит следующие строки:

О дивное чудо
Дивно Твое милосердие, Владычице:
Егда бо християне припадоша Ти избавитися пагубного заколения,
Тогда невидимо Сыну си молящеся, честеным же си образом люди спасающе, християне, возрадуитеся поюще:
Обрадованная, радуйся, с Тобою Господе, подаяи намо Тобою велию милость.
Твое славяте заступление архиереи и священицы, царие и книзи,
Иноки же и причетницы, и весе народное множество, со женами и младенцы,
О святей иконе Твоей хвалящеся,
Припадаюте велможи с воинестве рускими, зовуще:
Обрадованная, радуйся, с Тобою Господе, подаяи намо Тобою велию милость.

Царствование Ивана Грозного стало золотым веком развития русского музыкального искусства, и ключевую роль в этом сыграл сам Государь.

Иван был страстным коллекционером предметов ювелирного искусства, изделий эмальеров и златокузнецов. Он обладал особым даром открывать талантливых мастеров и вдохновлять их на создание совершенных произведений. Он приобрел множество золотых и серебряных сосудов в Германии и призвал из Новгорода в Москву даровитых иконописцев и ремесленников.

Благодаря интересу, который Царь Иван проявлял к искусствам, назначение Оружейной палаты Кремля, созданной как арсенал в конце пятнадцатого века, изменилось, и роль ее существенно возросла. Она превратилась в целую сеть мастерских, в которых трудились иконописцы, а также золотых и серебряных дел мастера.

Шестнадцатый век стал на Руси веком творческих экспериментов. Архитектура, иконопись и прикладные искусства достигли небывалого расцвета. Художественные достижения того столетия обогатили сокровищницу русского национального искусства и оставались источником вдохновения для художников последующих веков.

В царствование Ивана мудрый и просвещенный московский митрополит Макарий осуществил большое дело — создание энциклопедического свода разнообразных сочинений на русском языке. Этот колоссальный двенадцатитомный труд, называемые «Великие так Четьи-Минеи», завершенный в 1552 году, представлял собой солидное собрание историко-литературных памятников и религиозно-дидактических сочинений. Были переписаны летописи, редактировались жития, шла работа над переводной литературой, немалое внимание уделялось фольклору. Выполненная в мастерских дворца царя Ивана, эта энциклопедия включала десять тысяч миниатюр, многие из которых цветные, а также рисунки и гравюры с изображением архитектурных сооружений, костюмов, различной утвари, вооружения и доспехов как князей, так и простого люда. Всего в ней было 27 тысяч страниц большого формата.

В честь победы, одержанной над казанскими татарами в 1552 году, Иван приказал возвести величественную церковь. Из всех произведений искусства, созданных по его велению, это самый великолепный собор. Новый храм освятили во имя Покрова Богородицы, поскольку в этот праздничный день, первого октября, войска Ивана взяли Казань, одну из последних татаро-монгольских твердынь. Иван был молод, счастлив в любви и ему сопутствовала удача в сражениях. Его первый сын родился в тот же день, и церковь должна была стать гимном радости, свидетельством благодарения Богородице и веры в ее защиту.

Царь остановил свой выбор на двух псковских зодчих, Барме и Постнике. Им было поручено возвести на Красной площади, на месте существовавшей небольшой церкви двенадцатого столетия, нечто доселе невиданное. Иван повелел поставить храм на огромной рыночной площади, где собирался весь народ, чтобы она служила доминантой для всех малых церквей и часовен, построенных там ранее. Царь решил, что собор должен иметь форму восьмиконечной звезды Богородицы и состоять из восьми отдельных столпообразных храмов, различных по высоте и цвету, соединенных между собой галереями. Каждую малую церковь задумано было освятить в честь святого, чей день памяти совпадал с одной из восьми решающих побед над монголами. Предполагалось, что будет освящено восемь отдельных алтарей, но в конце концов зодчие возвели собор с девятью престолами.

Строительство церкви началось в 1555 году, а в 1560 состоялось ее освящение. Зодчим удалось воплотить в камне лучшие черты русских деревянных церквей. Результат оказался ошеломляющим. Одно из преданий повествовало о том, что Иван приказал ослепить зодчих-строителей этого храма, чтобы они никогда уже не смогли создать что-либо более красивое, но эта яркая легенда исторически не подтверждена.

В народе этот собор получил известность как храм Василия Блаженного, поскольку юродивый Василий был похоронен на кладбище рядом со стоявшей на том месте церквушкой. Юродивые воспринимались простыми людьми как пророки и чудотворцы, и их было немало на Руси в те времена. С развевающимися волосами и всклокоченными бородами, часто полуобнаженные, они носили вериги и бродили по миру, бесстрашно обличая замеченную ими несправедливость, не боясь говорить правду самим князьям. Иван чтил Василия и вместе с Анастасией посетил его в 1552 году, когда Василий лежал на смертном одре. После отпевания старца Иван вслед за похоронными дрогами шел до маленького кладбища рядом с Троицкой церковью. Новый храм предстояло возвести на месте этого кладбища, но царь приказал не тревожить останки Василия и не трогать его кости и не касаться вериг, положенных на могильный холм. После смерти Ивана Грозного Василия Блаженного канонизировали, а возведенная в память о нем часовня была пристроена к храму. Со временем и весь храм стали чаще всего называть именем Василия.

Декоративное убранство собора было выполнено позже в пышном стиле конца шестнадцатого-начала семнадцатого столетий. Несмотря на то, что архитектурный облик этого храма практически не изменился, во времена Ивана Грозного собор воспринимался как более строгое сооружение. Позднее были добавлены разноцветные луковичные главки, каждая со своей особой отделкой, аркады и своды над галереями и островерхие шатровые крыши над лестницами. Яркий облик собора вызывает в памяти русские народные вышивки. В семнадцатом веке в оформлении храма были использованы цветные изразцы. Все восемь куполов и одиннадцать золоченых крестов, его луковки с чешуйками, похожие на ананас, колокольни, подобные артишокам, спирали луковиц, окрашенные в цвета мякоти разных плодов, — все это придает зданию вид, который очаровывает и потрясает зрителя. Храм Василия Блаженного настолько не похож ни на один другой, что для западного мира он превратился в символ самой России.

* * *

В годы правления Царя Ивана Москва стала процветающим городом, самым большим на Руси. В отличие от своих соотечественников, Иван хорошо понимал и правильно оценивал значение иноземных культур, как западных, так и восточных. Именно этот молодой Царь, опьяненный радостью победы над казанскими татарами, принял Ричарда Ченслера и его спутников, когда они совершили «открытие» России. Ченслер впоследствии еще раз посетил Русь и благодаря своей выдержке и дипломатическому такту вернулся в Англию вместе с русским послом, который привез английскому королю богатые дары, включая изделия из золота и меха ценных соболей, а также двух живых соболей с золотыми ошейниками. У посла был такой странный и экзотический вид, что в Лондоне его постоянно сопровождала толпа зевак.

В последующие годы, привлеченные возможностью расширения торговли, вслед за первыми отважными англичанами устремились другие. Царь Иван пригласил в Россию трех английских врачей и аптекаря. Было выработано соглашение, предоставлявшее англичанам особые торговые привилегии. Суда во время правления английской королевы Елизаветы уходили из России тяжело нагруженные пеньковыми веревками, считавшимися лучшими в мире.

Эти первые гости одобрительно отмечали, что русские воины отличались необыкновенной выносливостью, во время военных походов могли довольствоваться немногим. Они писали также, что русские были замечательными шахматистами. Однако, не зная языка и истории, презирая обычаи, которые казались им недостойными уважения, они приходили в ужас от многого увиденного в Московии и редко находили доброе слово, рассказывая об этой стране. Русская музыка казалась странной — экзотической и «лишенной красоты», в православной вере они не видели ничего, кроме идолопоклонства и суеверий. Как и многие другие западные путешественники, приезжавшие сюда позднее, они были настолько уверены в превосходстве своей культуры, что отзывались о России пренебрежительно, как о «грубом и варварском царстве», погруженном во тьму и невежество, нецивилизованном и не достойном войти в семью народов Запада.

Однако Царь Иван был настроен совершенно по-иному. Он превратился в такого англофила, что соотечественники иногда в сердцах называли его английским царем. В последние годы своего правления он вел оживленную переписку с королевой Елизаветой и, по мере того, как развивалась его мания преследования, вел с ней переговоры о взаимном предоставлении убежища. Иван задумывался над тем, чтобы переехать в Англию, и даже предложил английской королеве стать его супругой — она отказалась. Незадолго до смерти он просил Елизавету отправить в Россию одну из своих родственниц, Мери Гастингс, чтобы та стала его восьмой женой.

* * *

Во время пребывания в России Ченслер и его спутники присутствовали по приглашению Царя Ивана на пышных пирах. В Московии праздники вообще играли важную роль в жизни любого сословия. Общественная жизнь вращалась вокруг многочисленных пиршеств, устраиваемых по праздничным дням, когда родственники и друзья веселились вместе, иногда напиваясь до бесчувствия. На пиры приглашали фокусников и музыкантов, а в сенях кормили нищих. Даже повседневные обеды на Руси были столь обильными и продолжительными, что нерушимым национальным обычаем стал долгий послеобеденный сон.

В пирах проявлялась любовь русских к изобилию и роскоши. Празднества устраивали не только для того, чтобы произвести впечатление на окружающих, но чтобы самим насладиться их великолепием. Они были очень зрелищны, и та же любовь к пышности, нарядности проявилась в декоративном искусстве того времени.

На Рождество 1557 года Ченслеру довелось присутствовать на пиру для 1700 гостей, и всем подавали вино в золотых сосудах. Рядом с царем Иваном сидел двенадцатилетний ханский сын из Казани, завоеванной Иваном Грозным за пять лет до этого. В трапезе принимали участие митрополит, царские родственники мужского пола, множество посланников и иноземцев, «и христиане, и язычники». При этом в соседних залах обедали две тысячи татар, прибывших, чтобы предложить русскому царю свои услуги в качестве воинов.

Царь Иван регулярно устраивал пиры для сотен и даже тысяч гостей. Он был любителем ярких зрелищ и сценических эффектов; его пиршества напоминали спектакли. В огромных палатах, своды которых опирались на разукрашенные многоцветными орнаментами пилоны, ставились столы длинными рядами, в каждом по десять, и за каждым столом помещалось по двадцать человек. В конце зала на возвышении располагались особые столы для царя и его приближенных. Бывало, что царь Иван вкушал пищу за столешницей из чистого золота.

Длинные скамьи, на которых сидели приглашенные, покрывали парчовыми тканями и бархатом, а иногда по воле Государя гостей обряжали в расшитые золотом длинные кафтаны и охабни, отороченные горностаем. Царь Иван восседал на высоком резном троне, украшенном жемчугами и бриллиантами. Трон опирался на резные львиные лапы, а на его спинке был изображен позолоченный двуглавый орел с распростертыми крыльями. На стене висело множество икон.

В центре парадного зала устанавливались большие дубовые столы на массивных резных ножках. На них выставляли множество золотых и серебряных блюд из царской сокровищницы. Если пир устраивался в большом зале Грановитой палаты, то такую коллекцию располагали на огромном столе вокруг центрального пилона. Некоторые бронзовые, серебряные или медные чаши были столь велики и тяжелы, что нести их было под силу лишь дюжине или даже двум десяткам мужчин. Множество сосудов имели необычную форму различных животных и птиц: единорогов, львов, петухов, павлинов, аистов, страусов и даже носорогов. Они были изготовлены из золота и серебра и инкрустированы драгоценными камнями. Некоторые кубки были из сердолика, другие — из страусовых яиц, третьи — из кокосовых орехов или из оленьих рогов в золотой оправе.

При появлении царя все застывали перед ним в глубоком поклоне. Царь Иван был высокого роста, широкоплечий и широкогрудый. Его борода была рыжеватой, а взгляд голубых глаз, по всеобщему мнению, столь пронизывающим, что он мог привести в дрожь даже крепкого мужчину. Он носил длинные расшитые золотом одежды, украшенные жемчугом и драгоценными камнями, а на ногах — красные сапоги из мягкой кожи, отделанные серебром. Плечи Государя покрывали золотые бармы, украшенные миниатюрными эмалевыми иконками с изображением Христа-Спасителя, Богородицы, апостолов и пророков. На груди Государя висел на массивной цепи тяжелый золотой крест. Царь медленно шествовал мимо гостей к своему месту, затем кланялся на все стороны, громко читал длинную молитву и, осенив себя крестным знамением, благословлял трапезу. Перед началом пира он, преломив хлеб, передавал ломоть каждому знатному боярину, назвав его по имени, со словами: «Иван Васильевич, Царь Всея Руси и великий князь Московский, жалует тебя хлебом». Принимая хлеб, каждый гость вставал, и таким образом, по словам Ченслера, царь мог установить, кто присутствует у него на пиру.

В палате прислуживало множество стольников. Вдоль длинных поставцов с золотыми блюдами стояли попарно чашники с белыми салфетками на плечах; у каждого в руках был золотой кубок, украшенный жемчугом и драгоценными камнями. Перед тем как подать Царю, вино из кубка пробовали, а затем Иван Грозный осушал сосуд до дна. Все бояре, подававшие Государю еду, были в парчовом платье. Во время больших пиров стольники по несколько раз в течение обеда переодевались. В тот день, когда Ченслер был приглашен на пир, он заметил, как перед трапезой царь Иван сменил венец, а во время пира он еще раз сделал это, так что Ченслеру за один день довелось видеть Царя в трех разных венцах. На стольниках сначала были красные кафтаны, расшитые золотом. Они в два ряда направились на кухню и вернулись оттуда, неся на огромных золотых подносах несколько сотен жареных лебедей. Стольник вместе со своими помощниками разрезал их на куски. Перекрестившись, Царь предложил лакомые куски особо почетным гостям и затем следил, чтобы и другие приглашенные не остались обойденными. Подходя к каждому месту, стольник, назвав гостя по имени, провозглашал: «Царь жалует тебя», и гость поднимался со своего места. Та же церемония происходила, когда разносили напитки. После лебедей подавали несколько сотен жареных павлинов, лежавших на блюдах, с распущенными веером хвостами. Потом наступала очередь разнообразных кулебяк, а затем приносили сыры и пироги с яблоками.

Утолить жажду гости могли, окликнув одного из стольников, разносивших большие золотые украшенные финифтью ковши с медовыми напитками, вишневыми и можжевеловыми настойками. Потом подавались разнообразные чужеземные вина: французские бургундские и французские белые, мускат, венгерские и канарские вина, аликант и мальвазия. Гость из учтивости должен был выпивать до дна каждый предложенный ему кубок, и это было тяжелым испытанием для многих иноземных посланников. Во время трапезы шуты развлекали гостей, а музыканты увеселяли их игрой на гуслях и инструменте, напоминающем цитру. К переменам блюд стольники, переодевшись в яркие парчовые кафтаны, приносили подносы, прогибавшиеся под тяжестью аистов с цукатами, тетеревов в шафране, журавлей с пряностями, гусей с пшеном, петухов в имбире, рябчиков со сливами и цыплят. Далее подавались супы, уха и куриный бульон. Затем наступала небольшая передышка, гости пили меды, черносмородиновую настойку и сладкие ликеры. Потом приходил черед жареному мясу и рыбе гигантских размеров, которую отлавливали в Белом море и живую в огромных бочках неделями везли через полстраны. Большие осетры, подававшиеся на золотых блюдах целиком, были похожи на крылатых драконов с широко разинутой пастью. А потом появлялись еще и зайцы с лапшой, перепелки и жаворонки с луком и шафраном. Перед подачей десерта стольники опять переодевались, на этот раз в белые бархатные кафтаны, шитые серебром и отороченные соболями. Некоторые из них несли золотистые и разукрашенные деревца, с которых свисали пряники и цукаты, другие разносили блины, оладьи, кисель и сливки и сахарные фигурки, изображавшие львов, орлов, разных птиц и даже миниатюрный Кремль. Посреди этого птичьего царства и сахарных городов лежали грудами яблоки, ягоды и орехи в сахаре.

Для гостей такие пиры были подлинным испытанием на выносливость, так как длились они обычно пять-шесть часов. В честь победы над Казанью царь Иван устроил пир на три дня. В конце трапезы Государь снова обращался к каждому участнику праздника по имени, и на Ченслера такая уникальная память самодержца произвела глубокое впечатление.

* * *

По канонам православной церкви бесплодие супруги не считалось основанием для развода, и патриарх Иерусалима выступил против женитьбы отца Ивана IV на его будущей матери, произнеся страшное проклятие: «Если ты совершишь это нечестное дело, у тебя родится нечестивый сын; на землях твоих воцарятся ужас и слезы; потекут реки кровавые; падут с плеч головы могучих; города твои пожжет пламя.» За последние шестнадцать лет правления Ивана все эти зловещие предсказания сбылись. Тревога и непреодолимое чувство страха у царя все усиливались. Он был одержим мыслью, что его предназначение — избавить мир от дьявола; вокруг себя он видел лишь предателей и злодеев.

Государь создал отряды опричников. Преданные лишь ему одному, они совершали убийства и грабежи в разных концах страны под предлогом уничтожения с корнем «изменников». Чтобы покорить независимых новгородцев, Иван устроил в городе кровавую резню, 60 тысяч жителей были убиты. Он грабил и убивал всех без разбора. Даже в ту эпоху, когда кровопролитие и жестокость захлестывали Европу, о зверствах Ивана ходили легенды. В связи с удаленностью России они обрастали все новыми ужасами и зловещими подробностями о диких выходках русского царя, который вымещал свои кошмарные ночные видения на собственном народе.

С годами царь становился все мрачнее. Приступы безудержного гнева посещали его все чаще; когда он выходил из себя, на губах его, как у жеребца, появлялась пена, и он выглядел безумным.

Однажды в Александровской Слободе, Царь вступил в спор со своим любимым старшим сыном и наследником, тоже Иваном, которому тогда было 28 лет. В одних летописях говорится, что отец обвинил сына в измене, другие повествуют о том, что Царь оскорбил его беременную жену. Спор становился все жарче. В ярости Государь поднял тяжелый железный посох, с которым не расставался, и занес его для удара. Борис Годунов, один из самых преданных придворных царя, бросился вперед и схватил Ивана за руку. Тот ткнул посохом в Бориса и ранил его. Затем, все еще в бешеной злобе, он обрушил тяжелый конец посоха на голову сына, поразив его в висок. Молодой Иван упал, обливаясь кровью. Оглушенный, потрясенный содеянным, царь Иван кинулся к сыну и начал обнимать и целовать его и дрожащими руками пытался остановить кровотечение. Царь закричал, чтобы позвали лекаря. Когда тот появился, он увидел смертельно бледного Ивана Грозного, который между рыданиями восклицал: «Я убил своего сына!»

Царь и его свита, одетые в черное, вслед за телом царевича покинули слободу. Все сто километров до Москвы Иван шел за гробом пешком.

После отпевания в соборе Святого архангела Михаила драгоценные камни дождем сыпали в открытый гроб. Царь Иван, распростершись над телом, громко рыдал. Джайлс Флетчер, английский посланник, оставивший свои заметки о России, описывал страдания Государя так: «Он не имел намерения убить своего сына, когда наносил страшный удар, и это было ясно по его стенаниям и скорби после смерти сына, с которой царь не мог смириться до самой кончины.»

Царь Иван потерял сон. По ночам он так беспокойно метался в постели, что не раз падал на пол. Ему представлялось, что он взбирался по ступеням храма и изо всех сил колотил в дверь, которую никто не открывал. Многие месяцы Царь Иван не показывался на людях. Два последних года жизни он выглядел мрачным и потерянным. Бывало, что во время беседы с ним вдруг случался приступ истерического хохота или рыданий.

В конце жизненного пути Царя опять были зловещие предзнаменования. В 1584 году на небе появилась странная комета в форме огненно-красного креста, неподвижно застывшего над Кремлем. Увидев комету, Иван сказал: «Это предвестник моей смерти.» В Москве появилась огромная черная птица и начала летать с карканьем над городом. Иван вызвал шестьдесят шаманов из Лапландии, но все их колдовство и заклинания не помогли, и они мрачно предрекли, что Царь умрет 18 марта.

Перед самой смертью, уже больной и ослабевший, Иван ежедневно любовался своими сокровищами, где среди гор золотых тарелок, чаш и кубков, украшенных самоцветами, сверкали россыпи жемчуга, изумрудов и рубинов. Русские любили драгоценные камни и относились к ним с благоговением, почти как к живым существам. Они ценили драгоценности не только за присущую им красоту, но наделяли их мистической силой.

Сэр Джером Горсей, английский посланник при дворе Царя Ивана, поведал впечатляющую историю о том, что перед смертью Иван позвал его и своих бояр в сокровищницу. Он приказал принести драгоценные камни и ювелирные изделия и стал рассказывать об их загадочных свойствах. Царь показал собравшимся камни, которые обладали «огромными скрытыми силами». По его повелению, ему принесли спицу, и драгоценные камни нанизались на нее, образовав цепь. Затем Государь сказал: «Возьмите этот красивый коралл и бирюзу в руки. По своей природе, они по-восточному ярки. Положите их мне на ладонь. Я поражен болезнью, вы видите, что они проявляют свои чудесные свойства: камни изменили цвет и посерели — они предвещают мою смерть». Многие сотни лет люди верили, что бивень единорога может нейтрализовать яд и вернуть здоровье, поэтому Иван приказал принести ему его «царский посох из бивня единорога, украшенный бриллиантами чистой воды, рубинами, сапфирами, изумрудами и другими драгоценными камнями». Он велел своему лекарю нацарапать посохом на столе круг и поместить внутрь него несколько пауков. Один за другим пауки в круге издохли, а те, которые оказались за его пределами, быстро расползлись. «Слишком поздно, — промолвил Иван, — меня это не спасет.»

Потом, продолжал Горсей, Царь Иван сказал: «Внимательно посмотрите на эти драгоценные камни. Этот бриллиант — самый дорогой из восточных алмазов и самый ценный. Я никогда не касался его руками; он сдерживает ярость и стремление к роскоши, дарит воздержание и целомудрие. Мельчайшая частица его может отравить лошадь, и тем более человека». Затем он показал на рубин: «О, этот камень лечит сердце, мозг, восстанавливает силы, очищает застоявшуюся и испорченную кровь. А теперь взгляните на изумруд. Он берет начало от радуги. Этот драгоценный камень помогает сохранять чистоту… Сапфир я особенно люблю; он придает смелость, веселит сердце, укрепляет жизненные силы, бесценен для глаз; он очень помогает сохранять зрение, очищает взор, уничтожает кровоподтеки, укрепляет мышцы и тем самым придает силу». Потом Иван взял в руку оникс. «Все это чудесные дары Господа Бога, таинственные по своей природе и тем не менее доступные человеку; они друзья добродетели и враги порока. Силы покидают, уведите меня, отложим до следующего раза.»

Так в последний раз Царю Ивану довелось полюбоваться своими драгоценностями. После этого посещения сокровищницы Иван Грозный испытал новый краткий прилив сил. Вечером он приказал принести шахматную доску и пригласил сыграть с ним бояр, среди которых был и Борис Годунов. Во время игры он внезапно потерял силы, покачнулся и упал навзничь. Поднялась суматоха. Один из приближенных послал за водкой, другой за календулой и розовой водой, кто-то позвал священника и лекарей. Все было слишком поздно. 19 марта 1584 года, почти в строгом соответствии с предсказанием колдунов, Иван Грозный, по словам Горсея, «испытал удушье и умер.»

Один из современников, подводя итог трагическому завершению его кровавого и жестокого царствования, писал: «А потом было так, будто бы ужасная буря, пришедшая из далеких краев, смутила покой его доброго сердца, и он стал возмутителем спокойствия в своем родном краю». Историки до сих пор спорят о различных сторонах правления Ивана Грозного, но один факт несомненен: чаще, чем другие цари, он упоминается в народных сказаниях. О нем пели песни, слагали легенды, к нему относились с почтением и даже оплакивали его уход. В воображении народа этот царь видится героической и вместе с тем трагической фигурой, контуры которой расплывчаты, и весь его образ предстает в полумраке.


Примечания:



1

frustration — разочарование, крушение надежд.



6

Bona Esperanza — Добрая надежда (исп.)



7

Confldenza — Доверие (исп.)



8

Edward Bonaventure — Эдвард путешественник (исп.)



9

Кобыла — Это имя впервые появилось в исторических документах в 1347 году, когда Андрей Кобыла был доверенным слугой при дворе Великого князя Симеона в Москве. В этой ветви рода несколько раз менялись прозвища. Пятый сын Кобылы известен под именем Федора Кошки, а его сыновья — Кошкины. Родословная ветвь этой семьи, начавшаяся от Захарина Кошкина, позже стала известна просто как Захарины. У Романа Захарина, жившего в шестнадцатом веке, был сын Никита Романович, и его потомство стало носить имя Романовы.



10

Кроновы жертвы — жертвы Кроноса, кровожадного титана, пожиравшего, согласно греческой мифологии своих детей. Современные ученые считают, что Иван Грозный имел в виду «казни бояр как отмщение на гибель Анастасии». — Прим. перев.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх