Загрузка...


  • МОРСКАЯ ПОЛИТИКА РОССИИ
  • ЯПОНСКАЯ МОРСКАЯ ПОЛИТИКА
  • ПЕРВАЯ МОРСКАЯ КАМПАНИЯ
  • Введение

    МОРСКАЯ ПОЛИТИКА РОССИИ

    Для состязаний в гонке морских сил необходимо, чтобы соперников было минимум двое. Пока Тирпиц своим Морским законом не сделал Германию главной угрозой британскому морскому владычеству, Королевский флот примерял себя к Франции и России. Принцип «мощь двух флотов» требовал, чтобы военно-морской флот Британии был по крайней мере равен объединенной мощи двух других следующих за ней по силе флотов. В конце XIX века это означало соединенные флоты Франции и России.

    В области эскадренных броненосцев Россия в 1885 году среди морских держав была на пятом месте, оставаясь позади Англии, Франции, Италии и Германии. Однако Россия уже давно занималась оружием, могущим применяться под водой, и в области миноносцев в 1885 г. она была первой.

    В начале 1886 г. Россия имела 138 первоклассных миноносцев, Англия — 130. Россия, которую по традиции заботила защита Петербурга от нападения с моря, возлагала большую надежду на эти малые, дешевые, но обладавшие большой разрушительной силой суда.

    Однако царя Александра III не устраивало пятое место России среди линейных флотов мира. Он, ви­димо, подозревал, что по-настоящему ударная морская сила России в этом списке находится еще ниже. Из современных первоклассных эскадренных броненосцев водоизмещением свыше 8,5 тыс. тонн и толщиной брони 9 и более дюймов Россия обладала только одним, Англия имела 22, Франция — 10. Если царь признавал стратегическую важность Транссибирской железной дороги, то тем более понимал он значение морских сил для нации, стремящейся к экспансии на Дальнем Востоке. Конечно, мины и торпеды могли защитить Петербург, но они были малопригодны, когда речь шла о мировой, глобальной политике.

    Итак, в 1880 году сонное Морское ведомство было разбужено требованием подготовить двадцатилетнюю программу морского строительства, которая сделала бы Россию одной из лидирующих военно-морских держав. Одобренная в 1882 г., эта программа предусматривала расходы почти в 18 миллионов фунтов стерлингов, из которых 850 тыс. могли быть покрыты ежегодными ассигнованиями на адмиралтейские нужды, остальные же обеспечивались чрезвычайными кредитами. Учитывая, что эскадренные броненосцы стоили полмиллиона фунтов без вооружения, было очевидно, что на эту сумму можно построить весьма солидный флот. Однако тут есть одно «но». Россия была уникальной морской державой: она должна была разрываться между двумя своими флотами, которым никогда не было дано соединиться. По договору русские военные корабли не имели свободного прохода через Босфор. Это означало, что в войне с любым из противников (кроме Турции) Россия могла оперировать только частью своих морских сил. Более того, на Черном море Россия должна была держать флот более крупный, чем турецкий, так как в случае войны с Турцией ее союзникам ничего не стоило бы ввести туда свои корабли через турецкие проливы.

    В конце 1880-х годов русский флот пополнился новыми броненосными кораблями; были среди них и те, которые впоследствии, уже старыми судами, принимали участие в Русско-японской войне 1904—1905 гг.

    Среди них были два 6000-тонных крейсера «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах» (оба в процессе достройки), линкор второго класса «Император Николай I» (в состоянии постройки, которому суждено было, несмотря на почтенный возраст, стать флагманским кораблем в Цусимском сражении) и броненосный крейсер «Адмирал Нахимов». Последний (также в состоянии постройки) был замечателен тем, что корпус его был целиком изготовлен из русского металла. Это соответствовало программе 1882 г., один из пунктов которой гласил, что корпуса броненосцев и крейсеров должны быть полностью отечественного изготовления.

    «Адмирал Нахимов» был построен на Балтийском заводе, его конструкционная сталь поставлена Путиловским заводом, а броневой лист изготовлен на Колпинском сталелитейном заводе, где компанией «Каммел-Лэр» был смонтирован стан для проката брони. Машины были привозными, как привозными они были для большинства судов русской постройки вплоть до 1904 года, хотя к этому времени политика «русские машины для русских судов» уже по­немногу давала о себе знать.

    За десятилетия, предшествующие Русско-японской войне, полной самообеспеченности в военном судостроении так и не достигли, однако производительность русского судостроения неуклонно возрастала. Не считая Черноморского флота, который строился главным образом в Николаеве, русские военные корабли более крупных типов строились на шести верфях Петербурга и его окрестностей.

    В 1874 г. Балтийский завод отошел от частной компании в ведение Морского ведомства и присоединился к двум другим государственным судоверфям: Новому адмиралтейскому и Галерному. К казенным относился также Ижорский завод (4000 рабочих), производивший броневые плиты, машины, котлы и торпеды, и Обуховский, на котором наряду с торпедами и гребными валами собирались и орудия. Обуховский завод был основан в 1863 году, и к концу века три тысячи работавших там людей могли похвастать тем, что за это время не было ни одного случая взрыва сделанного ими орудия.

    Вообще политика заключалась в том, чтобы заказывать корабли за границей только в том случае, когда собственные судоверфи были заняты или когда считалось целесообразным приобретать суда, могущие служить прототипами для создания собственных. Машины для кораблей собственной постройки обычно закупались в Шотландии или Англии, но покупок целых кораблей на британских верфях старались избегать. (Известным исключением были миноносцы, покупаемые на заводах Ярроу, Лэйрда и Торникрофта, изделия которых одно время не имели себе равных.) Пушки, отливавшиеся в России, были, как правило, заграничных образцов, изготовленных по чертежам французской фирмы «Канэ».

    Сообщения о неполноценности кораблей русской постройки являлись, по-видимому, преувеличением и, может быть, даже намеренно инспирировались зарубежными судостроителями. Однако несомненен тот факт, что русские корабли стоили дороже: один линкор, построенный в США в начале XX века, обходился России на 21% дешевле, чем такой же, построенный дома. Во-вторых, само время сборки отечественных кораблей было чуть ли не вдвое больше, чем у кораблей, строившихся за границей. Крейсер «Аврора», например, строился шесть лет, и это не исключение. Все это означало, что русские корабли, едва сошедшие со стапелей, оказывались в итоге устаревшими. Главной причиной такого отставания была плохая организация работ, а также задержка поступления комплектующих частей. Немаловажным фактором был и климат. Хотя петербургские судоверфи были обнесены огромными стенами и имели крыши, и работы, стало быть, могли вестись круглый год, если корпус судна не успевали завершить до ледостава, он должен был для спуска на воду дожидаться весны. Третьим серьезным тормозом в строительстве русских кораблей был тот факт, что в ходе постройки Морское ведомство, воплощая новые идеи, вносило в чертежи бесконечные поправки (благо его чиновники сидели в двух шагах от судоверфи). Заграничные подрядчики были избавлены от такого вмешательства, которое обычно приносило больше вреда, чем пользы. Два других недостатка, имевших место в русском судостроении, — отсутствие стандартизации (суда одного класса не могли использовать общие детали) и практика назначения команды на еще недостроенные корабли. Эта необычная процедура, на первый взгляд сулящая выгоду, в действительности приводила к разделению ответственности: судостроитель всегда мог в любом возникшем дефекте обвинить команду, команда же в этом могла обвинить судостроителя.

    Морские ассигнования, составлявшие в 1881 г. 31 миллион рублей, выросли до 45 миллионов (около 4 млн фунтов стерлингов) в 1886 г., до 55 миллионов (свыше 6 млн фунтов стерлингов) в 1895 г. и, так как напряженность на Дальнем Востоке нарастала, поднялись почти до 100 млн рублей (свыше 10 млн фунтов стерлингов) в 1902 году. В 1898 г. была принята новая программа морского строительства, предусматривавшая общие затраты с 1898 по 1904 год на сумму 51 миллион, из которых 16 млн предназначались для нового строительства.

    Предстояло построить 8 новых эскадренных броненосцев, в результате Россия в отношении основных боевых кораблей должна была стать одной из ведущих морских держав.

    Реформы, прямо или косвенно вытекавшие из морской программы 1882 г., включали в себя организацию морского корпуса, начальник которого отвечал за боеготовность флота, создание нескольких специальных комитетов, основание новых или расширение существующих минных и машинных школ (а также школ водолазного дела, в котором у русских был большой опыт), составление новых и пересмотр старых корабельных и дисциплинарных уставов, а также других регламентирующих документов. Появился и новый план относительно командного состава, по которому надлежало сократить чрезмерно раздутый штат офицеров (на флоте, например, было 100 адмиралов, а по службе требовалось всего 55). Продвижение теперь предполагалось только в связи с вакансией или с непосредственным нахождением в море. (Последнее имело в Русско-японской войне негативные последствия, так как к 1904 году все адмиралы, имевшие опыт плавания в Дальневосточных водах, служили на береговых должностях в Европейской России. Их заменили офицеры, лишь только набиравшие опыт плавания. Та же ситуация сложилась и с офицерами нижнего звена. Так, командир минного заградителя «Енисея», подорвавшегося на собственной мине, был специалистом-взрывником, почти не имевшим плавательного стажа.)

    Изменения коснулись и системы экипажей. Поскольку команды кораблей проводили большую часть времени на суше, их штаты были изменены в соответствии с жизнью в береговых казармах, а не на кораблях. Основной единицей являлся экипаж. Его ядро обычно составляла команда линкора или броненосного крейсера, но он мог включать и команды более мелких судов, насчитывая в итоге около тысячи человек. По реформе 1885 г. командиры кораблей должны были оставаться со своими людьми и в период их пребывания в экипаже.

    Полная численность личного состава Императорского Русского флота (включая Черноморский) составляла в 1889 г. 23 634 человека. Сюда входили 11 полных адмиралов, 197 других высших офицеров, 546 строевых офицеров, 228 внештатных, 71 артиллерийский офицер, 246 штурманов, 231 инженер-механик, 105 судовых врачей, 118 интендантов, 24 судовых священника, 349 гардемаринов, 20 984 матроса и 524 вольнонаемных. В 1903 году в целях пополнения недостающего офицерского состава был расширен прием на флот курсантов, и личный состав флота вырос до 65 054 человек, что уже позволяло считать Россию второй морской державой, поскольку Франция в составе своих морских сил имела только 53 247 человек (Британия к этому времени имела 122 666, Япония — 31 000 человек). Однако эти цифры были далеко не соизмеримы: французские моряки, например, обладали гораздо большей эффективностью и боеспособностью, чем русские.

    Кадровый состав Русского флота лишь частично напоминал состав флота других стран. Здесь существовало резкое различие — обычное в то время — между так называемыми строевыми и нестроевыми офицерами. Последние, в свою очередь, делились на несколько корпусов, хотя начало их упразднению было положено отменой в 1885 г. орудийного и штурманского корпусов. Существовал хорошо отлаженный Табель о рангах, вполне достойный флота, основанного еще Петром Великим. Так, строевой капитан приравнивался к полковнику артиллерии или навигации, или полковнику службы Адмиралтейства, флотскому инженеру-механику, старшему кораблестроителю (судовому архитектору) или главному заводскому конструктору.

    Как и на других флотах того времени, в русском существовала определенная враждебность между строевыми командующими офицерами, с ностальгией вспоминавшими эпоху парусов, и офицерами «технарями», презиравшими реакционеров-белоручек юта. Эти последние в самом деле заслуживали критики. Большинство их придавали слишком большое значение внешнему виду — выскобленным добела палубам и сверкающей краске — и слишком мало внимания учениям и боеготовности. Офицер, должным образом относившийся к важным для морского дела вещам, имел меньше шансов продвинуться по службе, чем равнодушные к этим вещам его коллеги-чистоплюи.

    Как и в Королевском флоте, натянутые отношения между офицерами-механиками и командирами — строевыми офицерами основывались отчасти на той идее, что «функция руководства выше функции производства». Все это помимо прочего имело, конечно, и классовую почву: в то время как в Морской корпус, готовивший строевых офицеров, поступала молодежь из дворянских фамилий, курсантами Инженерно-морского училища становились сыновья служащих и разночинцев (среда, между прочим, отличавшаяся более передовыми политическими взглядами).

    Несмотря на эти различия, когда Балтийская эскадра совершала в 1904—1905 годах свое кругосветное плавание, в кают-компаниях, похоже, царило согласие. Общие опасности и лишения (а может, и общее возмущение Морским департаментом), объединив души людей, создали атмосферу товарищества. Во всяком случае, тип строевого офицера «голубых кровей» к 1904 году стал относительно редким. Например, на эскадренных броненосцах типа «Бородино» было 18 строевых офицеров (командир, старпом, 8 лейтенантов, 8 мичманов), но семь из них были специалистами (артиллеристы, торпедисты и т.д.), да вдобавок еще четырнадцать «практикующих» строевых офицеров (судовые врачи, капелланы и др.). Нижние чины, в свою очередь, делились на строевых и нестроевых. Последние в основном составляли персонал машинных отделений и котельных.

    Законом 1874 г. устанавливалось число людей, ежегодно призываемых на флот. Этот призыв первоначально шел за счет приморских областей страны, но позднее распространился и на сухопутные губернии и сопровождался параллельным, но более крупным набором в сухопутную армию. В начале 1890-х годов в матросы ежегодно призывались 7000 человек. Эта цифра постоянно росла и в 1897 г. составляла уже 11 000. Набор осуществлялся по жребию и касался годных к службе молодых людей, достигших 21-летнего возраста. Попавшие на флот должны были прослужить семь лет действительной службы и три года в запасе. Во время действительной службы не разрешалось жениться, не было никаких шансов на повышение, матросов плохо оплачивали и зачастую плохо кормили.

    Хотя у многих матросов море, как говорится, было в крови, ежегодное восьмимесячное пребывание па берегу делало почти невозможным повышение личной выучки и отработку взаимодействия. На Балтике учебная эскадра всего четыре месяца, с мая по сентябрь, проводила в море для практики судовождения и учений, а также для ознакомления команд с кораблем и особенностями плавания в условиях Балтийского моря.

    В 1898 г. в эту эскадру входили два новых корабля береговой обороны — «Адмирал Сенявин» и «Адмирал Ушаков», три старых броненосца и пятнадцать мелких судов. Сюда входили также учебный минно-торпедный отряд, учебно-артиллерийский дивизион из пяти малых старых единиц и дивизион испытаний — несколько новых или недавно реконструированных кораблей. В 1898 г. в этот дивизион вошли три новых эскадренных броненосца. Однако в условиях тогдашней приемки, которая могла длиться лишь четыре месяца, вновь построенным кораблям для завершения всех испытаний одного сезона часто бывало мало. Поэтому «в приемке» не обязательно означало «в море».

    Наилучшую возможность для воспитания умелых, опытных судовых экипажей давали Средиземноморская и Тихоокеанская эскадры. До обострения русско-японского соперничества русский флот сохранял на Тихом океане «Сибирский экипаж». Его корабли пользовались гостеприимством японцев. Русские имели даже свою базу близ Нагасаки, и русские офицеры часто «бросали якорь» на берегу, живя с временными японскими женами.

    Позднее «Сибирский экипаж» был усилен несколькими кораблями Балтийского флота, выполнявшими долговременную задачу за границей. В летний период Тихоокеанская эскадра, в состав которой входили и эскадренные броненосцы, стояла во Владивостоке, занимаясь ремонтом и совершая короткие выходы в море. Зимой эскадра крейсировала в более теплых китайских и японских водах.

    В последние годы XIX века Тихоокеанская эскадра доставляла больше хлопот Англии, чем Японии, и вполне естественным было беспокойство англичан, встревоженных растущей конкуренцией русской Средиземноморской эскадры. Эта эскадра, не имевшая постоянной базы и обычно включавшая корабли, идущие на Дальний Восток или обратно, пополнялась кораблями, временно откомандированными с Балтийского флота. В 1894 г. Средиземноморская эскадра зашла с дружеским визитом в Тулон, чем доставила немало волнений Лондону (визит этот высветил давно установленный, но игнорировавшийся факт, что даже без русских друзей французский средиземноморский флот был сильнее британского).

    Балтийский флот периодически выходил на маневры. В свете дальнейших событий интересно отметить, что маневры эти всегда связывались с атакой превосходящего по силе флота, когда более слабый флот укрывается в гавани или под прикрытие береговых батарей и совершает случайные вылазки. Так, в 1880-х годах в районе Кронштадта происходили маневры, имевшие целью установить, возможен ли прорыв неприятельского флота с потушенными огнями в Финский залив. В следующих маневрах уступавший в силе русский флот блокировался противником в Свеаборге. Попавшие в блокаду корабли совершали вылазки на корабли противника, заставляя его отступить, затем уходили под прикрытие кронштадтских батарей, закрывая проход к Петербургу. Последующие маневры на Балтике строились по такому же сценарию, но в 1902 г. уже использовались новинки: высадка людей, артиллерии и применение радио.

    Оглядываясь назад, можно утверждать вполне определенно, что психологически такого рода учения оказали дурную услугу: в ходе Русско-японской войны самыми пагубными чертами русского флота были нежелание покидать защищенные гавани и стремление как можно быстрее в них укрыться. Тяга к беспечному спокойствию, метко выраженная в русской поговорке «сидеть на печи», плюс балтийский оборонительный стереотип — вот те причины, по которым в 1904 г. русская эскадра в Порт-Артуре упустила лучшие свои шансы.

    Вмерзание военных кораблей на Балтике в зимнее время не только сокращало собственно морскую службу их команд, но также означало, что дорогостоящие боевые корабли ничего не стоили в течение значительной части года. К примеру, если бы на Дальнем Востоке обозначился кризис, то подкрепления туда могли бы дойти не ранее весны. Вот почему было начато строительство незамерзающего порта в Либаве, который позднее был назван портом Императора Александра Третьего, по имени его начинателя. Строительство порта было начато в 1893 г. и закончено десятью годами позднее, хотя к этому времени уже был приобретен ледокол «Ермак», способный расчищать ото льда каналы Кронштадта.

    Развивался и Владивосток. Там появились новые военные корабли, строились бараки, а в 1897 г. был сооружен 600-футовый сухой док.

    В 1898 году России достался Порт-Артур, более удобная незамерзающая база. Прежде Порт-Артур использовался китайским военным флотом, но в ходе Японо-китайской войны он отошел к победителю, впрочем, ненадолго. Под давлением ряда правительств, включая правительство России, Япония была вынуждена отказаться от своего военного приза, и через два года Китай уступил Порт-Артур России.

    Обладая вновь отстраивающейся базой, имея железнодорожную линию Москва—Владивосток, Россия чувствовала себя достаточно подготовленной для борьбы с Японией за влияние в Маньчжурии и Корее. Вместе с тем 1500-мильный маршрут по внутренним водам Японии, маршрут, который связывал эскадру в Порт-Артуре с Владивостоком, был, по мнению многих русских офицеров-моряков, очень невыгоден и уязвим.

    В 1895 г., когда новая программа флотского строительства шла полным ходом, были предусмотрены мероприятия для оборудования на случай войны особых вооруженных торговых крейсеров. Они должны были частично прийти из Русской морской пароходной компании, но главным образом из Добровольческого флота. Для западного слуха это название звучало несколько жутковато, но оно просто означало, что суда были построены по народной подписке. Английские судоходные компании имели с британским правительством точно такие же или почти такие же соглашения, как и Добровольческий флот с Русским. Единственной разницей было то, что Добровольческий флот после 1885 г. управлялся специальным комитетом под непосредственным надзором Морского ведомства. Добровольческий флот имел субсидию шестилетний почтовый контракт на линии Одесса-Владивосток. Субсидия в середине 1880-х годов составляла 600 тыс. рублей (81 100 фунтов стерлингов), выплачиваемых при прохождении в год судами 161 000 морских миль.

    Пароходы Добровольческого флота все были английской постройки. Обладали приличной скоростью и были рассчитаны на установку на них в случае необходимости легких артиллерийских установок. В мирное время суда выполняли обычные торговые рейсы, добирались в чайный сезон до самого Ханькоу или же употреблялись для перевозки войск (19-узловой «Петербург» и однотипные с ним суда могли брать на борт 1500 солдат). Орудия к ним хранились в Одессе и Владивостоке.

    Иногда история Русского флота кажется вереницей сплошных неудач. На Балтике, например, сесть на мель считалось обычным делом. Обыкновенно отделывались легкими повреждениями, но случались и серьезные ЧП. Новый эскадренный броненосец был полностью потерян, к счастью, без человеческих жертв, когда он выскочил на камни вблизи Выборга. Корабль береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин» в результате посадки на мель помял корму. Имели место множество столкновений, а также чрезвычайное происшествие в самом Петербурге: пожар на судоверфи уничтожил крейсер на стапелях. Катастрофу иного рода потерпел корабль «Сисой Великий», базировавшийся в Канее во время Критского кризиса. В ходе артиллерийских учений с полузарядами казенник одного из четырех 12-дюймовых орудий оказался не полностью закрытым. В момент производства выстрела взрывом сорвало крышу орудийной башни, при этом погибли 23 человека, находившиеся в башне и на мостике. Как выяснилось, устройство затворов на 12-дюймовых орудиях имели между собой некоторые различия: роковое орудие казалось готовым к выстрелу. Фактически же этой готовности не было. Выяснилось также, что на установках не было никаких предохранительных устройств для предотвращения подобных случаев.

    Все эти неудачи часто приводились как свидетельства русской неумелости в военно-морском деле, хотя часть их действительно происходила из-за плохой подготовки и безответственности офицеров. И все же есть две уважительные причины, которые нельзя не упомянуть. Во-первых, Балтика с ее туманами и мелководьем всегда была вечным испытанием для навигаторов. Во-вторых, ни в коем случае не верно, что в сравнении с другими русский рекорд по авариям был значительно выше. Ведь не секрет, что один из линкоров Королевского флота (на котором тоже были некомпетентные офицеры) был направлен прямо на скалы острова Ланди, вследствие чего судно безвозвратно погибло. Японский броненосец «Асахи» (позднее принимавший участие в Цусимском бою) начал свою карьеру посадкой на камни во время учений в Южном море. Таких случаев было немало.

    Известно, что морская администрация России была коррумпирована. Менее известно, как и в какой степени. Наиболее громким стал севастопольский процесс 1900 года. Когда Черноморский флот Достаточно вырос, его штаб переместился из Николаева в Севастополь. Севастополь перестал быть торговым портом, а пост коменданта города вместо генерала теперь занимал адмирал. В ходе процесса стало известно, что сорок офицеров из состава севастопольского командования были замешаны в денежных махинациях или по крайней мере брали взятки от подрядчиков. Для флота это означало, что за уголь, смазочные масла, лес, железо уплачивалось сполна, но на флот они не попадали, а если и попадали, то самого низкого качества. Трудно судить, были ли вскрытые факты лишь верхушкой айсберга, но можно допустить, что, как и в других государственных ведомствах, взяточничество и денежные аферы были обычным делом.

    После войны с Японией существовала тенденция приписывать поражение русского флота продажности Морского департамента, и здесь, легко впадая в преувеличение, можно было не отличить продажности от подлинной недееспособности. На деле же коррупция морской администрации, похоже, мало влияла на фактический исход войны на море. В конце концов Британский флот одержал несколько своих самых крупных побед именно в тот период, когда его адмиралтейство кишело взяточниками и казнокрадами.

    Надо думать, что злом еще более серьезным, чем взяточничество в высших эшелонах, была коррупция нижних палуб. Всегда бывали корабли, где лень и беспечность комсостава давали способ удобно пристроившимся средним чинам грабить простых матросов и солдат. Это имело место в баталерках интендантов и судовых провиантских: там, где старшие офицеры бывали слепы, можно было недодавать людям их рациона, а излишки изымать в свою пользу. На русском флоте служили честные офицеры, но приживались и мерзавцы, и у нас нет причин не верить, что существовал и такой сорт воровства. Это было серьезным фактом, потому что вредно сказывалось на моральном и физическом благополучии экипажей.

    Из всех линейных кораблей (эскадренных броненосцев), имевшихся в распоряжении России к моменту войны с Японией (т.е. кораблей за пределами Черного моря), самыми старыми, но еще годными кораблями были «Император Николай» и его Sistership, т.е. судно близнец, собрат по стапелю. К 1906 году водоизмещение этих кораблей (10 000 тонн) было меньше, чем у более современных броненосных крейсеров, а их вооружение (два 12-дюймовых орудия в передней башне голос четыре 9-дюймовых и восемь 6-дюймовых орудий) уже сильно отставало от позднейших дредноутов разных флотов с их четырьмя 12-дюймовыми орудиями и различными комбинациями пушек более мелких калибров. Кроме того, 12-дюймовые орудия вышеназванных кораблей были короче (35-й калибр против 40-го калибра ствола более новых орудий).

    Более новыми кораблями были «Наварин» и «Сисой Великий». Первый из них, несколько странного вида судно с четырьмя, по две в ряд, трубами, был спущен на воду в 1891 г. и имел четыре 12-дюймовых орудия.

    Эскадренный броненосец «Цесаревич» французской постройки был одним из самых удачных конструктивных решений своего времени. Казалось, что пять последовавших за ним кораблей этой же серии должны были стать отличными судами, однако большинство комментаторов сходится в том, что этот класс кораблей вышел неудачным. Может быть, они заслужили такую оценку лишь потому, что сама жизнь их получилась слишком уж короткой и неудачливой. Четыре корабля были введены в бой при Цусиме преждевременно и разделили участь, которую можно было предвидеть. Этой четверкой были «Князь Суворов», «Император Александр Третий», «Бородино» и «Орел». Пятый корабль к войне не успели достроить.





    Хотя их конструкция много и живо критиковалась (особенно после Цусимы, когда специалисты старались понять причины поражения русского флота), с технической точки зрения не было повода считать эти корабли хуже, чем современные им аналоги других флотов. С конструктивной точки зрения они были интересны тем, что, как и на «Цесаревиче», их 6-дюймовые пушки размещались в башнях — явное преимущество перед заливаемыми морской волной казематами, все еще продолжавшими существовать на других флотах. Корабли имели так называемую английскую систему бронирования — непрерывный, одинаковой толщины пояс по ватерлинии, за которым была бронированная палуба, отгибавшаяся вниз таким образом, что ее края приходились на нижнюю кромку бортовой брони.

    Хотя согласно проекту эта серия кораблей была по 13 500 тонн водоизмещения, фактически же из-за бесконечных сиюминутных «рационализаций» каждый превышал 15 000 т. Это сверхутяжеление четырех самых эффективных русских кораблей, участвовавших в Цусимском бою, нуждается в подробном рассмотрении, потому что оно было одним из наиболее часто упоминаемых факторов, приведших к катастрофе. В сущности, его значение преувеличено, хотя, конечно, оно каким-то образом все же сказалось на боеспособности «Суворова», «Императора Александра Третьего», «Бородина» и «Орла».

    Несмотря на различие в отдельных деталях, утяжеление «Орла» можно считать типичным для всех четырех кораблей. «Орёл» по выходе из России весил на 1800 т больше, чем первоначально заложили в него его создатели-конструкторы. Две трети этого избытка надо отнести па счет груза. «Орел», например, имел 370 тонн добавочного против нормы угля (нормальный запас был 780 тонн, дававший автономию 2200 миль при 9-узловом ходе). На борту было 335 тонн лишней котельной и питьевой воды, 65 тонн машинного масла вместо положенных десяти тонн, лишних 91 тонна боезапаса (на 20% больше нормы) и 205 тонн продовольствия вместо положенных 95. Конструкционный или «встроенный» привес достигал 635 тонн, из которых 185 приходились на дооборудование жилых отсеков (в военное время добавлялись против штата 160 матросов и 8 офицеров) и еще 135 тонн на всевозможные доделки в связи с плаванием в тропиках.

    По одному сообщению, на выходе из Индокитая утяжеление «Орла» достигало уже 3000 тонн. Это было следствием принятого на борт значительного запаса угля. При таком водоизмещении судно могло идти со скоростью не более 13,5 узла (при 100 об/мин), и в этом замедлении главную роль играло увеличение осадки. На испытаниях в августе 1904 г. «Орел» показал скорость 17,8 узла вместо проектных 18, и это был прекрасный результат в сопоставлении с его весом; правда, корабль не имел тогда полного экипировочного (снаряженного) веса.

    Не говоря уже о влиянии на скорость, перегрузка означала уменьшение остойчивости и защищенности корабля. В самом деле, осадка «Орла» с полными бункерами составляла 28 футов 10 дюймов, т.е. на 2 фута и 10 дюймов глубже расчетной. По этой причине большая часть броневого пояса у ватерлинии ушла под воду, где броня бесполезна. Мало того, скорострельная противоминная артиллерия, которая размещалась низко в борту и вела огонь через специальные порты, в свежую погоду оказывалась неработоспособной, так как при крене орудия бывали всего в десяти футах от воды.

    С точки зрения остойчивости большой неудачей был тот факт, что значительная часть лишнего груза размещалась высоко на судне. Это означало, что метацентрическая высота (теоретическая величина, выражающая тенденцию судна к опрокидыванию) была снижена до опасно низкого значения. «Бородино» по выходе из России имел метацентрическую высоту два с половиной фута вместо проектных четырех, а «Орел» со своими 2,9 был не многим лучше. Наверное, можно было увеличить метацентрическую высоту, выбросив за борт лишний груз перед боем, но этого не сделали.

    Все это означало, что с этими четырьмя линейными кораблями нужно было обращаться предельно осторожно. Первый законченный корабль этой серии, «Император Александр Третий», совершая поворот на скорости 17 узлов, дал крен более 15 градусов, при этом порты его 75-мм пушек буквально касались воды. Несмотря на отдельные изменения киля и другие изменения, выполненные по указанию Крылова, всемирно известного русского гидродинамика, было установлено, что на этих кораблях опасно выполнять поворот на скорости более 12 узлов, когда их пушечные порты открыты. Известно, что в Цусимском бою «Орел», совершая циркуляцию, едва не перевернулся, сократив свою остойчивость, когда расстрелял большую часть боезапаса (расположенного глубоко внизу) и принял при тушении пожаров много тонн воды на верхние палубы. Двое из трех его братьев по серии во время боя перевернулись.

    Как бы то ни было, к 1904 г. Россия по линейным кораблям (эскадренным броненосцам) могла претендовать на звание третьей морской державы, хотя США и Германия быстро ее догоняли. Что до крейсеров, то здесь Императорский флот был явно слаб. И это удивляло: во-первых, многие считали, что в войне с Англией — возможным противником — крейсерские операции на торговых морских путях станут наиболее действенной формой активности; во-вторых, русские крейсера, хотя и малочисленные, обладали порой столь прогрессивными чертами, что даже влияли на зарубежное кораблестроение. Например, в то время когда британские крейсера были защищаемы только броневой палубой, русские уже имели на бортах вертикальный броневой пояс — новинка, которую переняли позднее и британские конструкторы. Русская политика в отношении крейсеров оказала определенное влияние и на превращение броненосных крейсеров в квази­линкоры (линейные крейсера).

    В 1892 г. был спущен на воду крейсер «Рюрик», имевший для того времени неслыханное водоизмещение — 11 700 тонн. И хотя «Рюрик» как боевая единица, может быть, несколько переоценивался, британское Адмиралтейство, встревоженное появлением корабля достаточно быстроходного, чтобы уйти от линкора, и достаточно вооруженного, чтобы «разобраться» с обычным крейсером, было вынуждено начать строительство собственных громадных крейсеров, чтобы пресечь такую угрозу.

    Как ни странно, «Рюрик» не выглядел слишком грозно: наряду с такой существенной слабостью, как незащищенность орудий, он вдобавок имел еще набор парусов.

    За «Рюриком» последовала «Россия», бывшая его улучшенным вариантом (на ней появились щиты, укрывавшие орудийные установки), и третье судно — «Громобой», прекрасный боевой корабль. Эти три крейсера в 1904 г. образовали достаточно однородный отряд, имея каждый по четыре 8-дюймовых и шестнадцать 6-дюймовых орудий при скорости хода 18—20 узлов. Крейсера стояли во Владивостоке и своими вылазками доставили немало бед и неприятностей японцам.

    Из других крейсеров, участвовавших в войне, трое были ветеранами 80-х годов. Броненосный крейсер «Адмирал Нахимов» водоизмещением 8500 тонн имел восемь 8-дюймовых и десять 6-дюймовых орудий при скорости хода 16,5 узла. «Владимир Мономах» и аналогичный ему «Дмитрий Донской» водоизмещением по 6000 тонн имели шесть 6-дюймовых орудий и номинальную скорость 16 узлов.

    После спуска на воду этих трех кораблей в строительстве крейсеров был десятилетний перерыв, если не считать «Рюрика» и «России» и двух других, которым не довелось принять участие в войне. Лишь в 1898 г. был спущен первый современный крейсер «Светлана». Это было судно водоизмещением 3700 тонн и скоростью хода 21 узел, главной достопримечательностью которого была великолепная внутренняя лестница красного дерена. (Судну предназначалось быть яхтой великого князя Алексея Александровича, «дяди Алексея» царя, и этот трап вел в его личную курительную комнату. Сама курительная комната была крошечная, т.к. почти все имеющееся пространство заняла роскошная лестница.) На вооружении «Светланы» было шесть 6-дюймовых пушек

    Программой 1898 г. предусматривалось строительство большего количества новых крейсеров, чем могли осилить русские верфи, поэтому некоторые из них были заказаны за границей. «Ла Сэн» построила маленький (7700 тонн) броненосный крейсер, одновременно несколько зарубежных и отечественных заводов приглашались разработать проект постройки серии крейсеров, способных нести двенадцать 6-дюймовых орудий при скорости хода 23 узла. Остановились на проекте германского судостроительного завода «Вулкан»; второй корабль этого типа, «Олег», был заложен на Невском заводе.

    Американский «Крэмпс» и немецкий «Крупп» должны были поставить свои варианты судна с указанными характеристиками. Серия из трех кораблей была заложена и в Петербурге. Эти корабли, одним из которых была «Аврора», по водоизмещению равнялись «Олегу», но несколько уступали ему в скорости (19—20 узлов). Были слабее вооружены (восемь шестидюймовок), зато имели больше 12-фунтовых пушек для отражения минных атак.

    Что касается самых легких и быстрых крейсеров, Россия и тут имела прекрасные проекты, но мало кораблей. «Новик» был спущен в Германии в 1900 г. и после достройки оказался весьма удачным судном. При водоизмещении в 3100 тонн его главная артиллерия не могла превышать 120 мм, но она сочеталась с пятью торпедными аппаратами и скоростью 25 узлов. Таким образом, «Новик» на ходу был быстрее линкоров и крейсеров, но одновременно достаточно вооружен и быстр для борьбы с миноносцами. Первоначально намеревались сделать десять кораблей данного типа, но к началу войны с Японией их появилось только четыре, три из них — все русской постройки — стали участниками Цусимы. Эта тройка — «Жемчуг», «Изумруд» и «Алмаз». Последний, однако, был демилитаризован еще до окончания оснастки, т.к. было решено использовать его как яхту наместника на Дальнем Востоке. Он стал 19-узловым судном с незначительным вооружением.

    Россия питала очевидное пристрастие к кораблям прибрежной обороны, не говоря уже о тяжеловооруженных канонерках. Последние почти не играли никакой роли в войне, но три броненосца береговой обороны участвовали в Цусимском бою. В 1897 г. Россия имела 15 кораблей береговой обороны, больше было только у Германии, Королевский же Британский флот эти корабли недолюбливал. Тройкой кораблей, пришедших на Тихий океан в 1905 г., были «Адмирал Апраксин», «Адмирал Ушаков» и «Адмирал Сенявин». Все они были спущены на воду в 90-х годах, два из них имели четыре 9-дюймовых орудия, а более новый «Апраксин» три 10-дюймовых и вдобавок броню Гарвея. Относительно их скорости сведения расходятся, но «Адмирал Ушаков» на ходовых испытаниях при нормальной осадке прошел двенадцать часов со скоростью 15 миль в час. Водоизмещение этих трех кораблей было по 4500 тонн, т.е. это были маленькие корабли с умеренными броней и скоростью и с малым радиусом действия. Их короткий корпус, высокие дымовые трубы и непропорционально длинные пушки давали повод для насмешек; чаще всего их называли «утюгами». Подобно большинству крейсеров эти броненосцы имели торпедные аппараты и, подобно всем линкорам, очень мало шансов использовать их. Хотя у русских стояло во Владивостоке восемь миноносцев, их роль в морской войне с Японией была почти незаметной. Зато эсминцы были весьма активны. В Российском военно-морском флоте было несколько соединений эсминцев; их водоизмещение колебалось от 240 до 350 тонн, на вооружении было два торпедных аппарата и две-три легкие пушки, а номинальная скорость обычно составляла 27 узлов. Эти легкие корабли строились в нескольких странах, чаще всего по английским чертежам.

    К началу войны с Японией несколько эсминцев строилось в Порт-Артуре, к тому же не существовало особых технических препятствий для того, чтобы разобрать такие корабли на Балтике или Черном море и, переправив их по железной дороге во Владивосток или Порт-Артур, собрать их на месте.

    В большинстве своем эсминцы вели происхождение от «Сокола» — корабля-прототипа, построенного в Англии. Английский дизайн, английская конструкция часто присутствовали в кораблях других стран, и это означает, что русские и японские миноносцы и эсминцы имели много общего. Однако справочники того времени наделяли японские миноносцы скоростями порядка 29—30 с лишним узлов, а таким же русским присваивали лишь 26—27. И это несмотря на равное число лошадиных сил, одинаковые параметры и водоизмещение.

    В действительности русские миноносцы обладали такой же ходкостью, что и японские; их скорости, видимо, занижали сами же русские в силу величайшей секретности, которой было окружено все, связанное с боевыми кораблями. Эта секретность часто доходила до абсурда, принимая во внимание тот факт, что на ходовых испытаниях присутствовали обыкновенно представители иностранных фирм. Русские моряки-офицеры жаловались, что они знают больше о чужих кораблях, чем о своих собственных, и что иностранные морские офицеры знают о русских кораблях больше, чем они сами.

    Благодаря чрезмерной секретности и намеренному стремлению ввести в заблуждение скорости кораблей (в частности, указанные в этой книге) могут, естественно, быть неточными. К тому же не надо забывать, что на ходкость кораблей влияли всевозможные факторы, которых не было в справочниках и морских отчетах, а именно: состояние котлов, сорт угля, количество и мастерство кочегаров, степень обрастания подводной части и т.д. На протяжении всей войны, например, японские линейные корабли ни разу не достигали их «официальной» скорости, хотя при Цусиме «Асахи» действительно шел короткое время со скоростью 15 узлов.

    «Сокол», построенный на верфях Ярроу для России, был первым эскадренным миноносцем, на котором нашли применение стальные сплавы, и нужно сказать, что на русском флоте не только занимались копированием чужих достижений. Он был пионером минного дела, его торпедные и водолазные школы были едва ли не лучшими в мире. В России (на Черном море) проводились опыты по сжиганию в котлах нефти (жидкое топливо вместо угля), и здесь она опередила аналогичные исследования Англии. Россия уступала только Франции в применении водотрубных котлов вместо менее эффективных котлов паровозного типа. В 90-х годах прошлого века русские, пожалуй, дальше всех ушли и в разработке бронебойных снарядов.

    Многие приписывают неудачи русских в Русско-японской войне на море техническому несовершенству русских кораблей. Фактически же, отбросив низкие скорости русских эскадренных броненосцев и низкую скорострельность орудий главного калибра, и русские и японские корабли одного возраста стоили друг друга. Соперничество между пушкой и броней в тот период достигло своего апогея, и продиктованный им темп технологических изменений приводил в замешательство специалистов всех флотов. Впрочем, британский флот во многих отношениях держался позади и, поступая таким образом, видимо, проявлял мудрость: имея превосходство в кораблях, Адмиралтейство могло себе позволить выждать, пока новинка созреет, прежде чем применять ее на флоте.

    В самом конце века составная броня, сменившая ранее простую, сама была вытеснена сначала патентованной броней Гарвея (США), а затем плитами Круппа, и русский флот заказывал их даже для кораблей, строившихся во Франции. Россия, как, собственно, и Англия, не могла мгновенно наладить на своих заводах выпуск крупповской плиты и была вынуждена прибегнуть к ее импорту. Но этот последний факт по крайней мере означал, что в Цусимском сражении в броню Круппа было одето больше русских кораблей, чем японских.

    Улучшение брони означало, что для данной степени защиты можно было обходиться меньшей ее толщиной. Часть веса, выигранного таким образом, можно было использовать для установки более тяжелых орудий, а это, в свою очередь, требовало утолщения брони, чтобы выдержать новые, более тяжелые снаряды. Эффект артиллерийского огня помимо его точности определяется многими факторами: длиной и диаметром канала ствола, типом метательных порохов, скорострельностью, весом и геометрией снарядов.

    Французы были пионерами введения длинных артиллерийских стволов, и, так как на русском флоте предпочитали орудия французской конструкции, довольно скоро русские 12-дюймовые орудия выросли с 35 до 40 калибра, а затем, после 1905 г., — и до 45-го калибра. Вероятно, стволы такого калибра были слишком длинны: то, что приобреталось за счет увеличения начальной скорости, тут же терялось из-за потери стволом его жесткости. Позднейшие русские 6-дюймовые орудия тоже имели 45-й калибр, но в данном случае, кажется, проблем жесткости не наблюдалось.

    Чем длиннее ствол, чем больше энергия, сообщаемая снаряду данным порохом. Отсюда при более длинных стволах снаряд может быть тяжелее, или посылаться дальше, или выстреливаться более точно. Недостатком получения хороших результатов ценою использования сильных порохов был тот факт, что они приводили к быстрому износу и коррозии канала ствола. Даже при благоприятных условиях износ канала ствола протекал так быстро, что после хорошего боя диаметр внутренней втулки настолько превышал диаметр снаряда, что о точности попадания не могло быть и речи, разве что при стрельбе с очень близких дистанций. Все это мешало применению полноценных зарядов (хотя стрельба с полу- и даже четверть-зарядами уже как-то помогала решению проблемы).

    Огромный шаг вперед был сделан, когда Нобель изобрел бездымный порох. Теперь уже комендорам не приходилось ждать, пока рассеется дым выстрела, чтобы прицелиться снова. Скорострельные пушки появились как раз вовремя: нужно было средство, способное оградить бронированные корабли от настойчивых атак миноносцев. В бою при Цусиме лишь немногие старые русские корабли еще стреляли «черным» порохом, который мешал артиллеристам видеть, куда ложатся их снаряды. В большинстве русских орудий применялась уже нитроцеллюлоза, нашедшая апробацию во Франции и США. Преимущество нитроцеллюлозы перед зарядами кардитного типа, используемыми Англией, заключалось в высокой начальной скорости снаряда и ее некоррозийности (к недостаткам относились больший, чем у кардита, объем и повышенная чувствительность к переменам температуры).

    Скорострельность огня русской корабельной артиллерии трудно определить в цифрах. Мало того, что скорострельность держалась в секрете, но и те цифры, которыми мы позднее стали располагать, не всегда позволяют понять, что принималось за основу их расчета. Один полуофициальный источник приводит следующие цифры: одно русское 12-дюймовое орудие 40-го калибра могло выстрелить 0,3 раза в минуту, а более старое 12-дюймовое орудие 35-го калибра могло сделать 0,24 выстрела в минуту, т.е. 1 выстрел в четыре минуты. 12-дюймовые орудия 40-го калибра, стоявшие у японцев, согласно тому же источнику, могли делать 0,8 выстрела в минуту (а другой источник даже утверждает, что они могли стрелять каждые 45 секунд).

    Аналогичная ситуация была у орудий меньшего размера: русская шестидюймовка 45-го калибра могла выстрелить два раза в минуту (трижды согласно журналу «Джейн»), а такая же японская стреляла в минуту 3,8 раза.

    Следующий источник передает, что контрактная скорость заряжания русского 12-дюймового орудия была одна с четвертью минуты (это не включая открывания затвора, наводки и производства выстрела) и фактически такое 12-дюймовое орудие могло стрелять примерно раз в две с половиной минуты. Такая медлительность, говорил источник, объяснялась высокой степенью механизации орудийной башни, когда уменьшалось число орудийной прислуги, зато увеличивалось время переработки боезапаса.

    Самые крупные современные русские орудии были оснащены цепью электрического зажигания заряда, но она часто выходила из строя, и тогда переходили на старый способ стрельбы со шнуром, при этом происходила задержка в четверть секунды между приказом на залп и зажиганием заряда. Старые корабли, как «Наварин» и «Сисой Великий», имели еще более медленную скорость стрельбы, поскольку перезарядка могла здесь произойти только в концевом положении орудия.

    Низкая скорость стрельбы была первой причиной отставания русских в суммарном весе снарядов, выстреливаемых в минуту, сравнительно с японскими кораблями того же класса. Другой причиной был меньший вес самих снарядов. Фактически русские снаряды были короче, а следовательно, и легче таких же японских. Например, русское 12-дюймовое орудие 40-го калибра выбрасывало снаряды весом 732 фунта (332 кг), а соответствующее японское — весом 850 фунтов (386 кг). Снаряд японской шестидюймовки весил 100 фунтов (45,3 кг), русский такой же — 91 фунт. Но это способствовало повышению начальной скорости русских снарядов: русский покидал ствол шестидюймового орудия со скоростью 2600 фут/с, аналогичный японский — 2200 фут/с. Это означало, что русские шестидюймовые снаряды потенциально имели более высокую пробивную способность на всех дистанциях, особенно на коротких, а двенадцатидюймовые имели наибольшую пробивную способность примерно до 2000 ярдов (1830 м).

    Однако десятью годами раньше русские снаряды были тяжелее японских. Принятие на вооружение более легких снарядов в 1892 г. явилось намеренным шагом, сделанным из тактических соображений: связанная с облегчением снарядов выросшая начальная скорость уплощала траекторию полета и, как следствие, расширяла поле допустимой ошибки при определении расстояний. Это было особенно ценно для средних расстояний, а в то время существовали прогнозы, что в скором времени морские сражения будут вестись именно на дистанциях менее 6000 ярдов (около 5,5 км). Еще одно преимущество легких снарядов заключалось в том, что их можно больше взять на борт. (С другой стороны, конечно, более крупные снаряды могли нести и более крупные заряды взрывчатки.)

    В 1889 г. Морская техническая комиссия решила заменить чугунные снаряды на стальные. Снаряды из хромистой стали были внедрены во Франции в середине 80-х годов, французский заводчик Хольцер внедрил этот процесс в России. Однако в целях экономии в 1892 г. было решено, что четверть поставляемых на флот снарядов может быть в более дешевом чугунном исполнении и использоваться для учений. Но в 1901 г. было решено окончательно избавиться от чугунных снарядов, которые не выдерживали все возраставших начальных скоростей. Однако по какой-то причине часть снарядов, поставлявшихся флоту в период войны, все-таки оказывалась чугунными. Русские крейсера, сопровождавшие линкоры, обстреливавшие японские позиции вблизи Порт-Артура, получали тому вещественное доказательство: в обшивку их с лязгом стучали фрагменты снарядов, которые разрушились еще на вылете из пушек.

    В последней половине XIX в. технические достижения следовали чаще, чем войны, в которых они могли быть испытаны, поэтому и тактика, и расчеты основывались на теоретических, умозрительных допущениях. Лидирующей гипотезой в то время было предположение, что морские войны будут решаться встречей двух противостоящих линий броненосцев, когда каждая из сторон пытается пронизать снарядами броню противника, нанося удары ниже ватерлинии, взрывая пороховые погреба, разрушая машинные и котельные отделения. Дуэль пушки и брони была доминирующим элементом всех подобных гипотез. Каждый морской офицер должен был знать, сколько дюймов брони пробьет такая-то пушка, такого-то размера, на таком-то расстоянии.

    Две морские кампании — Китайско-японская и Испано-американская опровергли эту концепцию. В Сантьяго испанские корабли погибли в результате пожаров, вызванных снарядами, попавшими в не закрытые броней участки, а при Ялу китайский флот был разгромлен японцами, которые начинили свои снаряды пушечным порохом. Вообще высказывалось мнение, что испанцы могли избежать поражения, если бы они убрали все лишнее дерево, а под бронированной обшивкой провели бы водяные напорные магистрали. Что же касается боя при Ялу, то там некомпетентность китайских офицеров позволяла японцам выиграть любым оружием, какое бы они ни выбрали.

    Итак, морские державы имели все основания для того, чтобы вновь появившиеся бронированные плиты пробивать новыми снарядами из новых пушек. Целью всех этих поисков был эффективный бронебойный снаряд, способный оказать для артиллерии ту же услугу, что крупповская сталь для брони. В этой области русские исследователи изрядно продвинулись вперед, ими был разработан «магнитный» снаряд (названный так, чтобы сбить с толку иностранную разведку). Это был снаряд со специальным колпаком, способствующим проникновению снаряда в броню. Снаряды с такими колпаками были уже испытаны и на других флотах, но русские считали (и, может быть, справедливо), что ими был найден лучший способ их крепления.

    Англичане несколько отставали с разработкой бронебойных снарядов, и английский флот все еще полагался на обычные снаряды с меньшей проникающей силой, но с внушительной порцией взрывчатки. У японцев, видимо, потому, что они ориентировались на британский опыт (а отчасти потому, что помнили эффект своих разрывных снарядов в бою при Ялу), тоже не было хороших бронебойных снарядов. Независимо от того, было ли это стечение обстоятельств или же специальный расчет, но японская приверженность к снарядам высокой разрывной силы оказалась одним из важнейших факторов их побед в 1904—1905 гг. Можно также сказать, что уверенность русских в их собственном, прекрасном в техническом отношении бронебойном снаряде подвела их самым жутким образом, ибо его малый разрывной заряд вызывал лишь незначительные повреждения, к тому же при взрыве он давал слишком мало дыма, и русские наводчики с трудом могли пользоваться им при стрельбе как ориентиром.

    Русские в Цусимском бою использовали и другие типы снарядов: сегментные для борьбы с миноносцами и высоковзрывчатые, которые, рассчитанные для крупных орудий, предназначались для расстояний свыше 4000 ярдов. Последнее было логичным решением, так как взрывная сила (в отличие от проникающей) не изменяется с увеличением дальности стрельбы. Но даже снаряды с высокой разрывной способностью имели у русских довольно слабый заряд (сравнимый фактически с бронебойными зарядами японцев), при этом их взрыватели устанавливались на взрыв спустя долю секунды после удара о препятствие с тем, чтобы они разрывались уже внутри пробитой полости. Это, казалось бы, тоже вполне логично, но при этом исчезал красноречивый дымок разрыва, так нужный артиллеристам, и задерживался взрыв снаряда, проходящего сквозь тонкую, несущественную преграду, например дымовую трубу, когда сам снаряд уже был за пределами корабля. Японские снаряды взрывались мгновенно при ударе.

    ЯПОНСКАЯ МОРСКАЯ ПОЛИТИКА

    В конце XIX в. японский военно-морской флот был созданием новым, еще не пропитанным традициями своего могущественного патрона — Королевского военно-морского флота. В 1887 г. японский ВМФ обладал только пятью дряхлыми броненосцами, к которым, правда, в 1889 г. прибавились два новых.

    Примерно в это же время были сделаны первые шаги по налаживанию собственного судостроения, когда на японских судоверфях стали собирать миноносцы из доставленных из Англии частей.

    Вновь выбранная Японией роль строителя империи получила красноречивую поддержку японского парламента, который в 1892 г. принял решение увеличить ассигнования на ВМФ за счет сухопутной армии. В то время особую симпатию в морских кругах Японии питали к Франции. В Японии собирались 53-тонные торпедные корабли типа Крезо, а три новых корабля береговой обороны были спроектированы М. Бертеном (главный корабельный конструктор французского ВМФ), два из них были построены во Франции, третий — в Японии. Однако последний был послан во Францию на перевооружение: в тот период японцы в качестве крупных орудий предпочитали систему Канэ, а из мелких скорострельных отдавали предпочтение пушкам Армстронга.

    6-дюймовая скорострельная пушка Армстронга могла выпустить 5—6 снарядов в минуту (по крайней мере так писали в соответствующих справочниках). На практике же скорострельность была гораздо ниже, но даже и такая, заниженная, она, вероятно, показалась кошмарно быстрой китайцам, участвовавшим в бою при Ялу.

    В этом бою японцы показали себя дисциплинированной, волевой, хорошо выученной командой. Несмотря па неудачу с торпедами и неожиданную неподатливость китайской брони японским снарядам, китайцев погубили разрывные снаряды, которыми, как дождем, засыпали их японцы. После этого юное детище японцев, их военный флот, завоевал любовь своих соотечественников. До того момента японская публика не питала особого доверия к своему новому флоту, вероятно, от того, что считалось (и не без оснований), что офицеров выбирали не по заслугам, а по связям. И тому было свидетельство: когда 85% офицеров были выходцами из самураев, чрезвычайно трудно было простому, но знающему моряку достичь высокого ранга. Сам Того был из самураев, но вдобавок к качествам самурая он обладал большим интеллектом и массой знаний: еще юным офицером он был одним из японцев, посланных в Британию для приобретения опыта. В начале века продвижение по службе у строевых офицеров шло от звания к званию при минимальной задержке на каждой ступеньке, а у младших офицеров упор делался на результаты экзамена. В отличие от русского флота японский имел большой процент вольнонаемных. Последние служили восемь лет на действующем флоте и четыре года в резерве, зачисленные же по призыву обязаны были отслужить четыре года действительной службы и восемь лет в запасе.

    В 1900 г. в японском флоте служили 21815 матросов и 2022 офицера, к началу войны общее число моряков ВМФ Японии достигло 31 000. Таким образом, численность плавсостава Японии составляла как раз половину от русской, зато этому противопоставлялись более высокий профессионализм моряков-контрактников, большая длительность службы матросов и офицеров непосредственно на море, тот факт, что многие русские матросы знали морскую службу лишь по Черному морю, и — самое важное — почти все старшие офицеры имели недавний боевой опыт в войне с Китаем в 1894—1895 гг. Англичане, встречавшие японских морских офицеров, в один голос говорили о них как о людях, зацикленных на своей профессии и ни о чем другом не желавших думать.

    Военно-морская судоверфь в Йокосуке была основана уже в 1866 г. при французском техническом содействии. К началу 1900-х годов там было занято 3800 рабочих и судоверфь расширялась, дабы стало возможным строить на ней корабли и свыше существовавшего там предела в 5000 тонн. Другая, более новая верфь находилась в Куре.

    В то время как линкоры и броненосные крейсера продолжали строиться в Англии, небольшой, но постоянно растущий процент крейсеров и торпедных кораблей строился уже дома. Подразумевалось, что в свое время в Японии будут клепать и линкоры. Однако даже в условиях домашней постройки приходилось доставлять извне заграничные детали, а это было очень неудобно, т.к. материалы из-за границы приходили лишь через 6—7 месяцев после заказа. Если же данный компонент оказывался дефектным, на замену его уходило еще семь месяцев. Япония становилась очень зависимой от Британии в области пушек, а также в части боеприпасов и угля.

    В 1880-х годах японский ВМФ почти всецело расширялся за счет легких крейсеров, кораблей береговой обороны, канонерок и торпедных судов. К это­му поколению относился и легкий крейсер «Идзуми», построенный в 1883 г., по вступивший в строй в 1895 г. Он сыграл ключевую роль в Цусимском бою. Этот корабль интересен тем, что приобретен он был как секонд-хенд в Южной Америке (не первая и не последняя сделка такого рода).

    Следует упомянуть также маленькую «Сума», известную тем, что это был первый крейсер, полностью спроектированный и построенный в Японии. Он был спущен на воду в 1895 г.

    1896-й был годом новой морской программы: к 1906 году ВМФ Японии должен был вырасти соответственно потребностям Японии как имперской державы. Восприимчивый, как всегда, к британской политике и практике, ВМФ Японии ввел свой собственный «стандарт мощи двух флотов», то есть японский флот должен был быть сильнее, чем соединенные дальневосточные эскадры двух любых держав, исключая Британию. Под любыми другими державами подразумевались Россия и Франция.


    ПЕРВАЯ МОРСКАЯ КАМПАНИЯ

    Хотя конфликт между Россией и Японией был фактически неизбежен (влияние одной стороны в Маньчжурии, Корее или Китае всегда вредило интересам другой), он все же — по крайней мере, для России — не должен был начаться тогда, когда он начался. То, что война началась в 1904 г., в значительной степени виноват был Петербург, в котором не верили, что Япония решится на войну с такой большой европейской державой, как Россия. Высшие морские офицеры (отнюдь не армейские) были среди «ястребов», не понимавших, почему Россия должна терпеть господство японцев в Корее в обмен на русское преобладание в Маньчжурии. Они хотели преобладать и здесь, и там. Среди тех, кто держался наиболее жесткой линии, самым рьяным был наместник царя на Дальнем Востоке А. Алексеев. Непосредственным поводом явилась концессия, предоставленная русским на рубку леса в Северной Корее. Независимо от того, были ли русские лесорубы, посланные в Корею, на самом деле переодетыми солдатами или нет, было очевидно, что уже сам этот факт сильно встревожит Японию.

    Был тут, однако, один момент, придававший жесткости политике Японии. По Англо-Японскому соглашению от 1902 г. Япония заявляла, что если она вступит в войну с Россией, то это будет одна Россия, а не Россия плюс Франция или Россия плюс Германия. В сущности, это означало, что если Япония начнет войну па Дальнем Востоке, то при вступлении в войну против Японии третьей силы па стороне Японии выступит Британия. Корейский кризис привел к переговорам, которые успеха не имели. Япония разорвала дипломатические отношения с Россией, а потом напала.

    Россия провоцировала войну с Японией как раз в самый выгодный для Японии момент. В предшествующие годы, когда росла напряженность, Россия сосредоточила свой Балтийский флот на Дальнем Востоке. К началу войны Россия имела там семь линкоров против шести японских, хотя Япония имела тогда превосходство в крейсерах и торпедных судах. В день объявления войны русские подкрепления — линкор и дна крейсера, поневоле отстававшие из-за медлительного «Осляби», находились в Красном море, но в связи с изменением обстановки им было приказано повернуть обратно. Если бы война началась хотя бы одним годом позже, Россия имела бы на Дальнем Востоке не только «Ослябю», но два или три новых линкора типа «Суворов», не считая «Сисоя Великого», иными словами, 12 боевых кораблей, тогда как линейный флот Японии оставался бы при шести.

    Японцы знали об этом. Они также были хорошо информированы о ходе строительства кораблей на русских верфях. По свидетельству русского корабельного архитектора, работавшего тогда на Петербургском судостроительном заводе, осенью 1903 г. японская морская делегация посетила завод, при этом гостям было показано все, что им хотелось увидеть: «Смотрите, — говорили им, — нам нечего скрывать». Японцы не в пример русским глубже ошущали жизненную важность силы на море.

    Японская стратегия удерживания Кореи, а затем захват Порт-Артура и наступление на русских в Маньчжурии были бы невозможными без надежных морских путей, связующих Японию с материком. Даже русская главная грузовая артерия «Транссиб», постоянно страдающая малой пропускной способностью, была не так уязвима, как японские пароходы.

    6 февраля (26 января по русскому стилю) адмирал Того, главнокомандующий Японским военно-морским флотом, собрал своих старших офицеров на военно-морской базе Сасебо и отдал свои распоряжения. Первой его задачей было внезапным нападением лишить русских их преимущества в линкорах до того, как война будет объявлена. Выделив пять крейсеров для прикрытия высадки войск в Корее и борьбы с русским отрядом кораблей в Чемульпо, Того стянул все линкоры и крейсера плюс все имеющиеся эсминцы к Порт-Артуру. Около 23.00 вечера 8 февраля девять японских эсминцев скрытно подошли к Порт-Артуру, имея целью торпедировать главные русские корабли, другие же торпедные корабли были направлены в близлежащий русский порт Дальний.

    Русская эскадра, стоявшая в Порт-Артуре, была очень далека от боевой готовности. К тому же в тот час многие офицеры были на берегу, на балу, который давала жена адмирала госпожа Старк. Все же на дежурстве оставался (с очень неясными инструкциями) патруль из двух эсминцев. Этот патруль был замечен японскими эсминцами, хотя сами они оставались незамеченными. Однако само присутствие даже пары боевых кораблей помешало атаке: стараясь обойти их, один из японских эсминцев был выведен из строя в результате столкновения. Более благоприятных условий для торпедной атаки нечего было и ожидать: темная ночь и хорошо видимые вражеские цели, к тому же неподвижные на своих якорях. Эсминцы врываются в гавань, выстреливают все свои шестнадцать торпед и спешат выйти из зоны обстрела, когда с оторопевших русских кораблей раздаются первые шальные выстрелы.

    Результаты этой акции, однако, должны были сделать очевидным для всех флотов (но не сделали), что торпеды, как оружие, сильно переоценивались. Ни один из русских кораблей не затонул, и только три получили повреждения. Но два из трех поврежденных кораблей оказались самыми новыми линкорами Тихоокеанской эскадры. С самого начала фортуна отвернулась от русского флота. Таким образом, хотя ремонт был сделан быстрее, чем этого хотелось бы японцам, все же в течение каких-то очень важных нескольких недель Япония имела численное превосходство в линкорах, а также (бывшее и раньше) преимущество в тяжелых крейсерах.

    На следующее утро линкоры и тяжелые крейсера Того подошли к Порт-Артуру, надеясь покончить с русской эскадрой. Произошла артиллерийская дуэль между японскими кораблями, с одной стороны, и русскими кораблями и береговыми батареями — с другой. И хотя русские корабли в итоге укрылись в гавани, японцы понесли более заметные потери в этом бою, протекавшем в основном на расстоянии 8000 ярдов (около 8 км). Пока главные силы японского флота готовились напасть на Порт-Артур, вице-адмирал Уриу, имея пять крейсеров и четыре миноносца, двигался в сторону Кореи в район Чемульпо (ныне Инчон). По мере роста напряженности в Корее несколько морских держав послали свои боевые корабли в Чемульпо «для защиты своих национальных интересов». За несколько дней до начала войны японские агенты стали контролировать телеграфную линию Сеул—Чемульпо — единственный канал связи между русским морским отрядом в Чемульпо и его штабом в Порт-Артуре. Не получая никаких указаний, но зная о начавшемся кризисе, командир отряда решает перевести два своих корабля из Чемульпо в более надежный Порт-Артур, но по каким-то причинам местные русские власти задерживают его в Чемульпо. Тогда вопреки приказу, чтобы выяснить, что происходит, он отправляет на разведку в сторону Порт-Артура канонерскую лодку «Кореец».

    По случайности на выходе из бухты «Кореец» столкнулся нос к носу с отрядом Уриу, который готовился к высадке войск на корейский берег.

    Японские миноносцы окружили канонерку, совершая угрожающие маневры выхода в торпедную атаку (во время одного из них японский миноносец наскочил на камни). «Кореец» открыл огонь. Япония, таким образом, получила возможность потом заявить, что первый выстрел в этой войне был сделан русскими. «Кореец» вернулся в Чемульпо, японцы приступили к высадке своих частей. Вскоре после того японский адмирал на хорошем английском языке написал письмо и отправил его командиру русского соединения:

    «Его Величества Императорского Флота Корабль «Нанива»

    8 февраля 1904

    Сэр, между правительством Японии и правительством России в настоящее время существует состояние войны. Я почтительно требую от Вас оставить порт Чемульпо с силами, которые Вам преданы, до полудня 9 февраля 1904 г. В противном случае я буду вынужден вступить с Вами в бой в самом порту.

    Имею честь, Сэр, быть Вашим покорнейшим слугой,

    С. Уриу, контр-адмирал,

    командующий эскадрой

    Императорского Японского Военного Флота».





    Это письмо помечено восьмым февраля, война же была объявлена только девятого (или 27 января по русскому стилю). Русскому командиру не оставалось иного выбора, как сняться с якоря и в безнадежной попытке пройти сквозь строй вражеских кораблей прорваться в Порт-Артур.

    9 февраля 1905 г. крейсер «Варяг» и «Кореец» покинули Чемульпо и были атакованы пятью японскими крейсерами. Сильно поврежденный «Варяг» вернулся в бухту Чемульпо, и вскоре «Варяг» и «Кореец» были затоплены своими же командами.

    Это был, пожалуй, самый волнующий, незабываемый спектакль для тысяч японских резидентов, толпившихся на берегу, которые наслаждались захватывающим зрелищем редкого в неравенстве своем боя.

    Начало войны подстегнуло дух патриотизма в обоих государствах, и каждое правительство старалось придать войне народный, национальный характер. Русские школьники разучивали презрительные стишки о том, как маленьким желтым мартышкам пора дать хороший урок.

    В Японии один осужденный, ожидавший смертной казни, отдал свои сбережения на алтарь победы, и пресса одобрительно об этом шумела.

    Русская императрица с дочерьми занималась обустройством госпиталей. Императрица Японии тоже не оставалась без дела, судя по репортажам одной из японских, печатаемых на английском газет. «Императрица Японии, — писала газета, — которая недавно предложила выдавать искусственные глаза и другие протезы японским солдатам, ставшим инвалидами в результате войны, имела удовольствие распространить это благодеяние также и на русских солдат, проходивших лечение в Японии.

    Сострадание побудило Ее Величество лично заняться весьма утомительной работой: изготовлением повязок для раненых. Раненые, по словам врачей, испытывают на себе любовь, излучаемую Ее Величеством, когда повязка касается их тела, она действует подобно чуду. Тронутые благоговейной благодарностью, даже самые крепкие из них начинают всхлипывать, как дети.

    Из-за малого количества этих повязок их сначала использовали только для офицеров, но имперское командование напучило указание использовать их без всякой дискриминации. Теперь они проходят процесс стерилизации и могут употребляться трижды. Материнское чувство, проявляемое Ее Величеством, является лишним подтверждением ее названия «Матери Нации».

    Внезапная ночная атака до объявления войны в России вызвала взрыв оскорбленного возмущения. В Америке же и в Англии преобладало чувство восхищения таким ловким, смелым ходом. Англоязычный мир заговорил по-другому, заклеймив аморальность такой тактики лишь после декабря 1941 г. (Внезапный налет японской авиации на стоящую в Перл-Харборе американскую эскадру, так же в мирное время и так же вероломно, без объявления войны. — Примеч. пер.) Ранние японские успехи сделали более легкими для Японии и затруднительными для России приобретение заграничных займов, необходимых для продолжения военных действий. Это был род войны типа: «сначала драка, потом плата».

    Торпедная атака Порт-Артура, хотя и не давшая должного результата, создала условия, при которых японские грузовые суда могли свободно курсировать между Японией и материком, не опасаясь, что русский флот может им помешать.

    И все же корабли в Порт-Артуре оставались флотом, с которым надо было считаться. 13 марта Порт-Артур выдержал еще одну торпедную атаку, на сей раз ничего не давшую. Через 11 дней Того решил запереть русскую эскадру в бухте, затопив для этого несколько блокшивов в канале, соединяющем внутреннюю бухту с морем. Это вновь ничего не дало. На следующее утро, когда японские линкоры замаячили на горизонте, выясняя, что же делается теперь у русских, русские крейсера выплыли из крепости и смело на них напали. Почему-то эта акция двух русских крейсеров против нескольких линкоров, кажется, недооценивалась позднейшими комментаторами, стремившимися принизить эту смелую вылазку русских.

    6 марта военные действия перенеслись во Владивосток. Ранним утром того дня контр-адмирал Камимура во главе отряда тяжелых крейсеров появился у сопок русской базы. Он подверг порт артиллерийскому обстрелу, впрочем, совсем почти безуспешному, очевидно, втайне просто надеясь выманить в море стоявшие здесь броненосные крейсера. Однако русские никак на это не прореагировали, и Камимура ушел.

    10 марта японские эсминцы, занимавшиеся по­становкой мин в водах Порт-Артура, вступили в бой с немногочисленной группой русских миноносцев, один из которых был потоплен. После этого Того предпринял другой, необычный, род атаки. Его линкор приблизился к берегам Порт-Артура и стал стрелять по русским кораблям, стоявшим в бухте, через окружающие ее сопки. Мелкие корабли отмечали падение снарядов. При этом было зафиксировано попадание в один русский линкор. Эта тактика повторялась несколько раз, пока вновь установленные береговые батареи не пресекли ее.

    Новый командующий Тихоокеанской эскадрой адмирал Макаров хотел вывести в море свои достаточно деморализованные команды для учений и приобретения боевого опыта. 12 марта он вышел в море, ведя под своим флагом четыре линкора и крейсер, и на следующее утро вернулся на базу, обменявшись несколькими выстрелами с японскими крейсерами. 22 марта он снова вышел в море, чтобы отогнать вражеские корабли, подошедшие к Порт-Артуру, которые намеревались начать обстрел порта.

    26 марта был сделан еще один выход, в результате которого был потоплен японский грузовой пароход. Без сомнения, именно это оживление активности русских побудило Того сделать еще одну попытку заблокировать порт-артурский канал, затопив в нем новые блокшивы. Успеха она не имела: на следующее же утро Макаров вновь вышел из порта и отогнал от базы несколько назойливых японских крейсеров.

    Спустя две недели японцы под покровом ночи поставили еще серию мин в водах Порт-Артура, а наутро их крейсера крутились поодаль от заминированного ими района. Этой приманки было достаточно, чтобы выманить в море адмирала Макарова С его тремя линкорами и четырьмя крейсерами. К досаде японцев, русские невредимо прошли через минированный участок и открыли огонь по пятившимся назад японским крейсерам с дальних дистанций. Но вот на горизонте показались главные силы Того, и Макаров повернул к Порт-Артуру. В этот момент его флагманский корабль «Петропавловск» задевает за мину, взрывается и в облаке сизого дыма быстро погружается в воду, унося с собой 550 жизней, в том числе самого адмирала Макарова. Еще один русский линкор был поврежден миной, но Того не решился подойти поближе, чтобы прикончить его.

    Эти мины, вполне возможно, не были теми, что японцы поставили накануне. И русские, и японцы, всяк на свой лад, выкладывали мины не единожды в этом районе, поэтому вполне допустимо, что русский адмирал стал жертвой своей же русской мины.

    Гибель Макарова должна была показаться русским еще одним доказательством преследовавшей их неудачи. Но выиграли бы они войну, если б адмирал остался жив, еще сомнительно. Конечно, под его командованием морская война приняла бы другой оборот.

    Макаров был лучшим из русских адмиралов. Корабли Порт-Артура не были заметно хуже японских, но их командиры и до и после отдавали предпочтение безопасному стоянию в гавани превратностям открытого моря. Макаров не разделял таких оборонительных взглядов, которые отдавали инициативу японцам, деморализовали лучших офицеров, не давали возможности набраться опыта и уверенности в себе.

    Несмотря на гибель «Петропавловска», русские корабли, стоявшие в Порт-Артуре, все еще представляли угрозу для японских коммуникаций. 3 мая Того предпринял еще одну попытку, безуспешную, затопить блокшивы в проходе Порт-Артура. Позднее, 15 мая, он пережил свои первые серьезные потери. Новый тяжелый крейсер «Касуга» с его недоученной командой таранил и утопил сопровождавший его крейсер. В это же время три японских линкора, крейсировавших у берегов Порт-Артура, оказались на минном поле. (Русские потом говорили, что поставили эти мины ночью, чтоб поймать на них эти линкоры.) Один из линкоров, «Хацусе», зацепил сразу две мины и затонул прямо на глазах портартурцев. Другой, «Йашима», нарвался на мину, каким-то чудом удержался на плаву и был уведен на буксире. Позднее «Йашима» все же пошел ко дну, но его гибель не признавалась японцами.

    Это был один, если не единственный шанс у русских выиграть войну одним ударом. Однако порт-артурская эскадра не получила приказа выйти в море, чтобы покончить с деморализованным японским флотом, хотя с их водотрубными котлами корабли могли поднять пары молниеносно. И хотя в считаные часы Того потерял треть своих линкоров, с ним было не кончено, он все еще имел преимущество в крейсерах. В последующие педели Того пришлось потерять на минах еще несколько кораблей, но ему повезло в том смысле, что жертвами мин стали старые незначительные суда, потеря которых ничего в сущности не меняла.

    Тем временем японские войска подошли вплотную к Порт-Артуру и начали его осаду. Преемник Макарова адмирал Скрыдлов был неспособен взять в свои руки командование порт-артурской эскадрой и удовольствовался лишь тем, что приехал во Владивосток поездом. Армейские генералы сходились во мнении, что Порт-Артур будет удержан (несмотря на то, что его уже брали в 1895 г.).

    Но не говоря о возможности захвата противником, русская эскадра, стоявшая в Порт-Артуре, была лишена маневра, свободы действий. Поэтому было решено прорываться на Владивосток.

    Тройка больших броненосных крейсеров, базировавшихся во Владивостоке, к тому времени уже принесла японскому судоходству больше урона, чем вся порт-артурская эскадра. Они совершили несколько боевых походов, длившихся обычно неделю или больше, во время которых терзали японские коммуникации и даже, кажется, без особого труда проходили Сунгарским проливом. В июне в ходе восьмидневного крейсирования они отправили на дно несколько транспортов с войсками и захватили британский пароход с углем для Японии. В следующем месяце они появились у берегов Иокогамы и нагнали такого страха на японцев, что те на некоторое время совсем прекратили судоходство, боясь показать нос из своего порта.

    Эти и другие акции владивостокских крейсеров уничтожающе действовали на репутацию контр-адмирала Камимуры. Ведь это его тяжелые крейсера должны были найти и уничтожить зарвавшихся русских флибустьеров. Толпа японцев напала на его дом и побила все окна. Наконец в августе во главе четырех тяжелых крейсеров и отряда легких крейсеров с эсминцами он настиг своих обидчиков. Но даже несмотря на такой численный перевес у японцев, «Россия» и «Громобой» сумели отбиться и уйти, только «Рюрик», старый тихоходный «Рюрик», отстал и был потоплен.

    Этот последний номер русского трио явно был диверсией, приуроченной к тому моменту, когда порт-артурская эскадра будет пытаться вырваться из Порт-Артура.

    10 августа 1904 г. шесть линкоров, четыре крейсера и несколько других малых судов под флагом адмирала Витгефта в 5.30 утра оставили гавань Порт-Артура и, медленно следуя за минными тральщиками, вышли в море. Пройдя опасный в минном отношении район, корабли развили ход до 13 узлов и взяли курс на Владивосток.

    Они прошли уже 25 миль, прежде чем Того собрал и привел свои силы, чтобы остановить их. Около 13-30 началась артиллерийская дуэль с дальней дистанции, но с 15.30 до 17.30 боевая линия Того, временно оказавшаяся неуправляемой, вышла из радиуса обстрела. В 17.30 артиллерийская перестрелка возобновилась на дистанции 7—8 тыс. ярдов (приблизительно 6,5—7 тыс. метров).

    Боевая линия Того состояла из четырех оставшихся у него линкоров и четырех броненосных крейсеров. Таким образом, каждая из сторон имела шестнадцать 12-дюймовых орудий, и вдобавок у русских было два линкора, несущих по четыре 10-дюймовых.

    Но у Того было преимущество в орудиях среднего калибра. Его тяжелые крейсера имели одно 10-дюймовое и четырнадцать 8-дюймовых орудий, в то время как на русских кораблях восьмидюймовок не было вовсе.

    Каждая сторона сосредоточила свой огонь на ведущем линкоре противника, стараясь повредить его и вызвать замешательство по всей линии. Через полчаса была выведена из строя 12-дюймовая башня «Миказы». Все это время Того находился на мостике, выказывая пример хладнокровия, приличествующего офицеру, но глупого для адмирала. Вскоре «Миказа» вновь получает попадание. На сей раз угодило в мостик. Но, по словам японской газеты, «...один из младших офицеров имел честь принять в себя осколок, который иначе убил бы нашего адмирала...». После этого Того легко дал себя уговорить спуститься в боевую рубку.

    Адмиралу Витгефту повезло меньше. Один или, может быть, два снаряда разорвались у самой боевой рубки флагмана «Цесаревича», выведя из строя находившихся там флаг-офицеров, убив наповал Витгефта и рулевого. Тело несчастного рулевого, повисшего на штурвале, заклинило руль, и флагманский корабль резко отвалил в сторону от линии противника. В русской колонне это едва не привело к столкновению, кильватерный строй превратился в мешанину кораблей. Командование взял на себя адмирал Ухтомский, но японцы успели сделать по линкорам с близкого расстояния, почти в упор, несколько губительных выстрелов.





    Несмотря на предварительное решение идти на Владивосток во что бы то ни стало, Ухтомский повернул корабли обратно в Порт-Артур. На обратном пути их никто не тронул. Японцы залечивали собственные раны: «Миказа» получил еще одно попадание, броню линкора прошил 12-дюймовый русский снаряд. «Цесаревич», покинутый своими соратниками, сорок минут покачивался на волнах без движения, его команда заделывала повреждения. Но его никто не тронул. Затем «Цесаревич» направился в открытое море. Ночью он успешно отбил минную атаку. Но с продырявленными дымовыми трубами имевшегося запаса угля не хватило бы, чтоб дотянуть до Владивостока, и «Цесаревич» повернул в Цингтао, где и был интернирован. Три русских крейсера, проигнорировавших приказ Ухтомского, тоже прорвались, но имели ту же проблему с углем. Два из них были интернированы в Шанхае и Сайгоне, а третий, «Новик», вскоре стал жертвой двух японских крейсеров и погиб.

    Эта несчастная схватка в море окончательно решила судьбу кораблей Порт-Артура. Даже когда они вышли в море в последний раз, они не имели всех своих пушек. Полностью для целей полевой армии были сняты на берег 6-дюймовые орудия (11) и 3-дюймовые (14). После возвращения в Порт-Артур все остальные пушки вместе с моряками забрали сухопутные власти города для нужд обороны. И все из-за одного японского снаряда, упавшего в нужном месте в нужное время. Ведь в «Цесаревича» попало более дюжины 12-дюймовых снарядов, и он не был серьезно поврежден. «Миказа» же получил всего несколько весомых, достигших цели ударов, и они полностью вывели корабль из строя. (Кроме того, пять из японских 12-дюймовых орудий взорвались в результате преждевременного взрыва снаряда еще в казеннике.) Согласно британскому морскому наблюдателю при ВМФ Японии на дальних дистанциях японская артиллерия уступала русской, а на средних превосходила ее ненамного.

    В начале декабря 1904 г. японские войска подошли к Порт-Артуру на артиллерийский выстрел. Снаряды стали падать на палубы русских кораблей.

    Некоторые из них потонули, другие были затоплены своими же командами. А севернее, во Владивостоке, тамошний дивизион крейсеров свелся к одной «России», так как «Громобой» был поврежден.

    Так русские Военно-морские силы на Дальнем Востоке сократились до единственного броненосного крейсера и горсточки малых судов. Но 2-я Тихоокеанская эскадра была уже на пути из Балтики к Дальнему Востоку.










    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх