КОБА — ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР

Профессиональный революционер есть человек, который полностью отдает себя рабочему движению в условиях нелегальной и вынужденной конспирации. На это способен не всякий и, во всяком случае, не худший. Рабочее движение цивилизованного мира знает многочисленных профессиональных чиновников и профессиональных политиков; в подавляющем большинстве своем этот слой отличается консерватизмом, эгоизмом и ограниченностью, живет не для движения, а за счет движения. По сравнению со средним рабочим бюрократом Европы или Америки средний профессиональный революционер России представлял несравненно более привлекательную фигуру. Молодость революционного поколения совпадала с молодостью рабочего движения. Это было время людей от 18 до 30 лет. Революционеры свыше этого возраста насчитывались единицами и казались стариками. Движение еще совершенно не знало карьеризма, жило верой в будущее и духом самопожертвования.

(Лев Троцкий)

Весной 1901 года тифлисские социал-демократы вновь готовилось к празднованию 1 Мая. Охранка — политическая полиция царской России на этот раз была более бдительна. Уже 21 марта был арестован Курнатовский, добрались и до Джугашвили. Разыскивая авторов листовки, — призывавшей к демонстрации, полиция провела обыск на его квартире в обсерватории. Через неделю после этого молодой социал-демократ оставил место своей работы и перешел на нелегальное положение. В течение 16 лет он жил под различными фамилиями, скрываясь от полиции. Джугашвили стал профессиональным революционером, солдатом подпольной организации, боровшейся за власть.

Демонстрация в честь 1 Мая все-таки была проведена, но не так, как год назад. На этот раз на одной из центральных площадей Тифлиса собралось около двух тысяч демонстрантов. В колонну демонстрантов стреляли солдаты, имелись раненые, многих участников шествия арестовали. Эту значительную для Кавказа манифестацию отметила «Искра», выходившая за рубежом. После проведения демонстрации Джугашвили уехал в Гори.

Летом 1901 года Ладо Кецховели организовал в Баку подпольную типографию, о которой спустя десятилетия будут много говорить старые члены партий. Об этой типографии на основе воспоминаний кавказских социал-демократов так много смогут узнать пребывавшие дотоле в неведении читатели 30-х годов. В соответствии с новым подходом, утвердившимся в 30-е годы, авторы многих воспоминаний основные заслуги в создании типографии приписывали Сталину. Некоторые из них трактовали события так, что кавказская организация РСДРП и эта типография были прямо-таки вторым руководящим центром партии, во главе которого стоял, естественно, молодой Сталин. Это утверждение было только одним среди многих других фальсификаций истории партии, распространявшихся в те годы.

В сентябре 1901 года из бакинской типографии вышел первый номер нелегальной газеты тифлисской социал-демократической организации «Брдзола» («Борьба»). Газета вышла три раза. Второй и третий сдвоенный номер в декабре 1901 года, а затем в декабре 1902 года последний, четвертый номер. О выходе «Брдзолы» сообщала и «Искра». В первом номере газеты появилась неподписанная статья под названием «От редакции». В декабрьском номере 1901 года появилась вторая статья без подписи «Российская социал-демократическая партия и ее ближайшие задачи». Обе эти статьи можно прочитать в Собрании сочинений Сталина.

Некоторые авторы воспоминаний из числа кавказских социал-демократов, в большинстве своем меньшевики, проявляли скептицизм по поводу того, являлся ли действительно Джугашвили автором этих статей. Один из таких социал-демократов, Арсенидзе, писал, что это утверждение даже в пресловутой книге Л. П. Берии[4], содержавшей перлы фальсификаций, в ее первом издании на грузинском языке не фигурировало. По мнению Арсенидзе, эти статьи позднее стали приписывать Сталину. Как бы там ни было, стиль этих статей отличается от работ Джугашвили более позднего периода.

Джугашвили, который среди профессиональных революционеров был известен под партийными кличками Коба, Иванович, Василий, с самого начала относился к типу социал-демократов организаторов — людей практики. В нем не чувствовалась одухотворенная решительность интеллигента, хотя с 1901 года он регулярно работал в партийной печати. Его образованность напоминала скорее образованность самоучки. Его произведения не несли следов работы над литературой, выходившей за рамки прочитанного в семинарии. Как в то время, так и позднее он скорее писал для сравнительно необразованных людей.

Во всех его работах и выступлениях до конца жизни чувствуется склонность к дидактике. Он с большим удовольствием использовал форму вопросов и ответов. Ход его мысли был прост и прямолинеен. Эти особенности стиля можно объяснить как внутренним движением его души, так и влиянием обучения в духовной семинарии. Строй предложений был немного тяжеловат, а различные словосочетания и обороты, казавшиеся образными, он в основном брал из церковного или военного лексикона. Для его статей не было характерно теоретизирование, поэтому они, несомненно, были общедоступны и понятны. В условиях начала XX века эта особенность имела первостепенное значение для революционера-пропагандиста,

Вслед за выходом первого номера газеты, в ноябре 1901 года Джугашвили становится членом Тифлисского комитета Российской социал-демократической рабочей партии. Вскоре После своего избрания он отправляется в Батуми. По некоторым данным, целью поездки было выполнение партийного задания, по другим — ему пришлось уехать из Тифлиса из-за личного конфликта с товарищами. Попутно заметим, что в мемуарной меньшевистской литературе утверждается, что Сталина вообще не избирали в то время в Тифлисский комитет РСДРП.

О партийной работе Сталина в первый период его революционной деятельности имеется не слишком много достоверных данных. Однако мы знаем, причем не только из меньшевистских источников, что в Батуми у него обострились отношения с членами местного партийного комитета. Многие товарищи были недовольны его грубостью и манерой поведения. Именно здесь Джугашвили взял себе псевдоним, под которым он приобрел известность в партийной среде. Многие его знакомые и после революции продолжали так его называть — Коба. Выбор этого имени не был случайным. В отличие от распространенного мнения у этого простого грузинского имени нет особого значения. Один из любимых писателей молодого Джугашвили, известный грузинский писатель-романтик Александр Казбеги, в своем романе «Отцеубийца», вышедшем в 1882 году, так назвал главного героя. Согласно более поздней официальной советской литературной критике, Коба является подлинным представителем народных героев. Он неподкупен, крепок духом, неустрашим.

В последние дни 1901 года Коба присутствовал на совещании представителей батумских социал-демократических кружков. Тогда была избрана местная руководящая группа, которая позднее стала практически Батумским комитетом РСДРП. До весны 1902 года она действовала в этом черноморском порту, где тогда начала развиваться промышленность. Удалось провести несколько выступлений рабочих. Забастовки свидетельствовали об успехах агитации социал-демократов. Была создана и типография. 9 марта состоялась крупная демонстрация, многие участники которой были расстреляны солдатами; 25 убитых осталось лежать на улице. Коба в знак протеста против расправы с демонстрантами сочинил прокламацию, в которой призывал рабочих к новым акциям протеста. 5 апреля 1902 года полиция совершила налет во время заседания Батумского комитета. Коба был арестован. Впервые он провел год в батумской тюрьме, затем был доставлен в Кутаиси. Осенью 1903 года его отправили по этапу в ссылку в Восточную Сибирь. 27 ноября он прибыл в Иркутскую губернию в село Новая Уда.

В период с 1902 по 1913 год Коба шесть раз подвергался арестам. Столько же раз его ссылали, и четыре раза ему удавалось бежать.

Уже в январе 1904 года он покинул Сибирь, впервые бежав из ссылки. В конце месяца он прибыл в Батуми, а потом в Тифлис.

Местные социал-демократические круги обсуждали последствия раскола, происшедшего на II съезде РСДРП. Разделение на большевиков и меньшевиков создало новую обстановку в партии. Чувствовалась определенная растерянность, которая проявлялась и в том, что, например, авторитетный революционер Л. Б. Красин, выступавший в Лондоне на стороне большевиков, выпустил из-под контроля бакинскую типографию партии, которая перешла в руки меньшевиков. И хотя в конце 1903 года в Тифлисе находился большевистский организатор Л. Б. Каменев, входивший в ближайшее окружение Ленина, да и три делегата Закавказской организации, вернувшиеся со II съезда, вели агитационную работу в пользу большевиков, все же сторонники Ленина не занимали ключевых позиций. Вернувшийся в город Коба поначалу занял выжидательную позицию в борьбе фракций. Согласно имеющимся документам, с конца 1904 года он уже выступал на основе большевистских принципов. В начале нового, 1905 года им была опубликована статья «Класс пролетариев и партия пролетариев» в газете «Пролетариатис брдзола» («Борьба пролетариата»), которая издавалась нелегально на грузинском языке. Эта статья, как следует из ее подзаголовка, разъясняла первый пункт Устава партии. Она была четким выражением позиции в дискуссии между большевиками и меньшевиками. Автор однозначно высказывался за большевистское течение, полностью раскрывая позиции большевиков, отстаивая их принципы организации партии. По его мнению, организационное единство партии должно опираться исключительно на полное совпадение взглядов. Он отмечал, что если «рушится единство взглядов — рушится и партия», что «наша партия является не скоплением одиночек-болтунов, а организацией руководителей», что партия «уподобилась крепости, двери которой открываются лишь для достойных», что «местные партийные организации составляют одну большую централизованную организацию»[5].

Большевистские принципы построения партии полностью соответствовали характеру Кобы. Он относился к тому типу профессиональных революционеров партийных работников, для которых ленинское понимание построения партии имело решающее значение. Однако в годы подполья стало явным и расхождение взглядов В. И. Ленина и Кобы. По мнению Ленина, партия, будучи закрытой организацией, в то же время является авангардом масс. Свои силы она черпает в массах и поэтому должна поддерживать живые связи с движением масс. Коба же определенным образом абсолютизировал организацию. Он склонялся к тому, что закрытая организация испытанных борцов стоит больше, чем стихийное движение масс.

Осенью 1904 года Коба вновь появляется в Батуми. Он встретился и с уже упоминавшимся меньшевиком Арсенидзе, который оставил воспоминания об этом периоде. Его характеристика Кобы отличается определенной тенденциозностью. Конечно, можно задать вопрос, не являются ли некоторые его оценки реконструированными позднее? Но все-таки наблюдения автора представляются поучительными. Он отмечал у Кобы полное отсутствие человеческих мотивов революционера. Отсюда, видимо, и вытекало его отношение к людям как к вещам, а к вещам он подходил исключительно на основе чистой целесообразности. Не чувствовался в нем характерный для революционера внутренний огонь, не было видно душевной теплоты. Выражался он грубо, а в речи чувствовались сила и настойчивость.

В течение 1904 года в Тифлисе вновь появляется Лев Каменев с целью организации региональной конференции социал-демократов Закавказья. Коба не участвовал в работе этой конференции. Узнав о стачке бакинских нефтяников, он поспешил в этот город, однако опоздал. Стачка закончилась подписанием первого в России коллективного договора.

Накануне первой русской революции, 8 января 1905 года была напечатана первая листовка, написанная Кобой: «Рабочие Кавказа, пора отомстить!» В этой листовке автор предсказывал быстрый крах царизма и призывал пролетариат: «…сплотимся вокруг партийных комитетов… только партийные комитеты могут достойным образом руководить нами, только они осветят нам путь в „обетованную землю“, называемую социалистическим миром! Партия, которая открыла нам глаза и указала на врагов, которая организовала нас в грозную армию и повела на борьбу с врагами, которая в радости и горе не покидала нас и шла всегда впереди нас, — это Российская социал-демократическая рабочая партия!»[6]

Царское правительство пыталось задушить революционные выступления, в Закавказье, постоянно раздувая национальные противоречия и направляя социальное недовольство главным образом против армян. Коба написал целый ряд листовок в защиту интернационализма. Хорошее знание сложных национальных отношений в Закавказье способствовало тому, что позднее он стал известным специалистом по национальному вопросу. Коба неизменно выражал большевистские взгляды в Грузии, которая в то время считалась меньшевистской крепостью. По некоторым данным, М. М. Литвинов, ставший впоследствии наркомом по иностранным делам, информировал об этом Ленина, находившегося в эмиграции, позитивно оценив деятельность молодого ленинца, его склонность к полемике, острые дискуссионные выступления. В июле 1905 года Н. К. Крупская попросила Кавказский союзный комитет РСДРП прислать ей брошюру Кобы. Это был первый, хотя и косвенный контакт между Лениным и Сталиным.

В конце ноября Коба присутствовал на IV большевистской конференции Кавказского союза РСДРП. Здесь наряду с другими товарищами он был избран делегатом на I конференцию РСДРП. Он принимал участие в заседаниях конференции, состоявшейся в декабре 1905 года в финском городе Таммерфорсе, под партийной кличкой Иванович. Здесь он в первый раз встретился с Лениным. Спустя много лет, говоря о своих впечатлениях, он писал, что был поражен: «Я надеялся увидеть горного орла нашей партии, великого человека, великого не только политически, но, если угодно, и физически, ибо Ленин рисовался в моем воображении в виде великана, статного и представительного. Каково же было мое разочарование, когда я увидел самого обыкновенного человека, ниже среднего роста, ничем, буквально ничем не отличающегося от обыкновенных смертных…

Принято, что «великий человек» обычно должен запаздывать на собрания, с тем чтобы члены собрания с замиранием сердца ждали его появления, причем перед появлением «великого человека» члены собрания предупреждают: «Тсс… тише… он идет». Эта обрядность казалась мне нелишней, ибо она импонирует, внушает уважение. Каково же было мое разочарование, когда я узнал, что Ленин явился на собрание раньше делегатов и, забившись где-то в углу, по-простецки ведет беседу, самую обыкновенную беседу с самыми обыкновенными делегатами конференции. Не скрою, что это показалось мне тогда некоторым нарушением некоторых необходимых правил»[7].

На конференции Коба, в отличие от Ленина, голосовал за бойкот Думы, созданного тогда «полупарламента». Его позиция, очевидно, сложилась под влиянием свежих личных впечатлений от революционизировавшейся России. Он верил в стихийный подъем народного движения. Негативное отношение партийных работников, прибывших из России, к парламентским формам вынудило Ленина изменить свою позицию. Он сам пересмотрел свои представления. Этот конфликт не приобрел особого значения. Вопрос о применении легальных и нелегальных форм борьбы только после поражения первой русской революции сыграл значительную роль в дискуссиях среди большевиков. Во всяком случае, этот конфликт указывал на наличие подспудно существующих противоречий между партийными работниками, находившимися в стране, и профессиональными революционерами, жившими в эмиграции. Подлинный психологический разрыв между теми, кто работал дома, и эмигрантами в полном масштабе проявился только много лет спустя. Крупская так писала о тех, кто работал в России, о членах комитетов, так называемых «комитетчиках»: «Комитетчик был обычно человеком довольно самоуверенным: он видел, какое громадное влияние на массы имеет работа комитета; комитетчик, как правило, никакого внутрипартийного демократизма не признавал: провалы одни от этого демократизма только получаются, с движением мы и так-де связаны, говорили комитетчики; комитетчик всегда внутренне презирал немного заграницу, которая-де с жиру бесится и склоки устраивает: „посадить бы их в русские условия“.

Коба, будучи типичным представителем российских комитетчиков, обходился без непосредственных связей с международным, европейским рабочим движением, с самыми активными слоями европейской культуры. Его опыт формировался в обстановке царского самодержавия, в удушающей атмосфере того времени. Однако он это компенсировал тесными связями с практикой классовой борьбы в России. Это воспитывало в нем сочувствие к кадрам, работавшим внутри страны, вызывало симпатию к образу мышления практических организаторов, в то же время порождало недоверие к эмигрантам.

После конференции Коба вернулся в Тифлис. В начале 1906 года в статье «Две схватки» он анализирует опыт революции 1905 года. По его мнению, декабрьское восстание потерпело поражение потому, что не удалось поддержать его наступательный дух, кроме того, сказалось отсутствие единого руководства.

Единство попытались восстановить на IV съезде РСДРП. На этом съезде, проведенном в апреле 1906 года в Стокгольме, были представлены все течения российской социал-демократии. Коба (Иванович) неоднократно брал слово, выступал в поддержку Ленина, однако по вопросу, стоявшему в центре дискуссии, — вопросу о земле — выразил особое мнение. Он подчеркивал необходимость раздела земли. Коба отверг предложения меньшевиков о муниципализации земли, то есть передаче ее в общественное пользование, а также и предложение большевиков о национализации земли, о передаче ее в государственную собственность. В этом случае он руководствовался весьма практическими соображениями. По личному опыту он знал, что крестьяне мечтают получить землю.

На съезде партии в Стокгольме вновь обсуждался вопрос о боевых отрядах партии. Была принята резолюция с осуждением террористических акций, которые в тот период все меньше носили политический характер. Объектами экспроприаций, или «эксов», как их называли, являлись банки, почтовые вагоны, перевозка денег. Эти акции служили укреплению материальной базы партии, увеличению ее денежных средств. Резолюция съезда давала разрешение на проведение налетов только на склады оружия. Ленин, исходя из того, что наступление революции будет продолжаться, возражал против негативного по своему духу решения. Вопреки резолюции съезда летом 1906 года такого рода акции продолжались. Кобу даже хотели судить партийным судом за нарушение этой резолюции. Общеизвестны были его хорошие связи с двумя самыми дерзкими участниками «эксов» — Камо и Цинцадзе. Собственно говоря, Коба руководил проведением экспроприаций на Кавказе.

На V съезде РСДРП в Лондоне в мае 1007 года была вновь принята резолюция с запрещением такого рода партизанских акций. Ленин голосовал против этой резолюции.

В феврале 1907 года Коба написал предисловие к грузинскому изданию брошюры К. Каутского «Движущие силы и перспективы русской революции». Хотя у него не было особых теоретических наклонностей и способностей, он дал точную картину перспектив русской революции и основных принципов стратегии и тактики большевиков. Его главные тезисы совпадали с решениями большевиков на съезде в Лондоне. Он представлял, что в России буржуазия, учитывая ее незначительную политическую силу, не может играть революционную роль. Именно поэтому он, в отличие от меньшевиков, выступал за союз с крестьянством. Он понял, что различие исторических структур не способствует вызреванию в России буржуазной революции в традиционном западноевропейском смысле. В то время как А. С. Мартынов, один из теоретиков меньшевиков, исходил из того, что гегемония пролетариата в демократической революции — это вредная утопия, большевики же, как говорил Коба, заявляют: «…правда, наша революция является буржуазной, но это вовсе не означает, что она является повторением французской революции… У нас же пролетариат представляет собой сравнительно более сознательную и организованную силу, вследствие чего он уже не довольствуется ролью придатка буржуазии и как наиболее революционный класс становится во главе современного движения». Коба удачно использовал слова Каутского: «Русский либерализм совершенно иного рода, чем либерализм Западной Европы, и уже в силу одного этого чрезвычайно ошибочно брать Великую французскую революцию прямо за образец теперешней русской»[8].

В качестве делегата с совещательным голосом Коба присутствовал на съезде партии в Лондоне. Для него этот съезд представлял в личном плане особый интерес, потому что там он впервые встретился со своим будущим главным соперником — Л. Д. Троцким.

Вернувшись на Кавказ, Коба в ходе агитационной поездки делился впечатлениями о съезде. Затем он опубликовал статью о съезде в Лондоне с подзаголовком «Записки делегата» в газете «Бакинский пролетарий», издававшейся на русском языке. По его оценке, съезд в Лондоне разделился на две фракции: на большевиков, которые представляют прогрессивный промышленный пролетариат России, и на меньшевиков, которые имеют поддержку главным образом в отсталых губерниях, например, на Кавказе. Автор проанализировал национальный состав делегатов съезда, обратил внимание на то, что среди меньшевиков большинство составляют делегаты еврейской национальности, в то время как большевики — русские. В этой связи он замечает шутя, что «не мешало бы нам, большевикам, устроить в партии погром»[9]. Коба, отвергавший расовую дискриминацию, естественно, не был антисемитом, но грубые шутки такого рода характерны для него. Главным результатом съезда он считал победу партии над оппортунистическим Центральным Комитетом, поражение «интеллигентских шатаний», недостойных пролетариата. В статье он выразил убеждение, что стоящий вне фракций Троцкий является «красивой ненужностью».

Комментируя шутки Кобы, вряд ли можно согласиться с Троцким, который десятилетиями позднее, уже находясь в ссылке, писал о Сталине: «По своим взглядам Коба стал интернационалистом. Стал ли он им по своим чувствам? Великоросс Ленин органически не выносил шуток и анекдотов, способных задеть чувства угнетенной нации».

Летом 1907 года Коба был занят организацией стачечного движения, а осенью — избирательной кампанией в III Государственную думу. После того как бакинская рабочая курия избрала большевистского депутата, Коба сформулировал для него депутатский наказ. Между 1907 и 1910 годами, не считая 15 месяцев, проведенных в тюрьме и ссылке, Коба работал в качестве профсоюзного руководителя в Баку. Позднее он так вспоминал об этом периоде своей жизни: «Три года революционной работы среди рабочих нефтяной промышленности закалили меня как практического борца и одного из практических местных руководителей. В общении с такими передовыми рабочими Баку, как Вацек, Саратовец, Фиолетов и др., с одной стороны, и в буре глубочайших конфликтов между рабочими и нефтепромышленниками — с другой стороны, я впервые узнал, что значит руководить большими массами рабочих. Там, в Баку, я получил, таким образом, второе свое боевое революционное крещение. Там я стал подмастерьем от революции»[10].

В ходе его революционной работы произошло важное событие. 25 октября на общегородской большевистской конференции Коба был избран членом Бакинского комитета РСДРП. После почти полугода работы в составе комитета 25 марта 1908 года он был арестован и до 9 ноября находился в Баиловской тюрьме в Баку, Где среди политических заключенных организовал кружок по изучению марксистской литературы.

В постоянной дискуссии с меньшевиками и эсерами он отстаивал большевистские принципы. 9 ноября был объявлен приговор об отправке его в ссылку. В январе 1909 года состав со ссыльными прибыл в Вологду — губернский город, находившийся в 600 километрах от Петербурга. Местом пребывания ссыльного Кобы был определен город Сольвычегодск. Перенеся возвратный тиф, он добрался до февраля до этого города и оставался там до своего побега в июне.

Ленин обратил внимание на кавказского большевика, находившегося в ссылке. Дело в том, что в ходе дискуссий в годы эмиграций от него постепенно отрывались ближайшие соратники, и поэтому он обращал особое внимание на рост кадров внутри страны. Знакомству с Кобой способствовало то, что тот в это время писал свои статьи уже не на грузинском, а на русском языке. Однако неутомимый революционер-организатор Коба с нарастающим раздражением наблюдал за различными теоретическими дискуссиями, которые становились характерными для жизни партии. Он не делал исключения и для полемики Ленина со своими оппонентами в годы эмиграции. Коба вскоре просто выразил свое отношение к философской дискуссии В. И. Ленина с А. А. Богдановым, назвав ее «бурей в стакане воды».

О Кобе, который позднее стал Сталиным, часто говорят, что теория не была его сильной стороной. По нашему мнению, это означает прежде всего, что в любой обстановке, в любой ситуации он считал для себя вполне достаточным тот объем теоретических знаний, который был им усвоен к данному моменту. Для мышления Сталина в молодые годы был характерен своеобразный эмпиризм. Когда он познакомился с марксизмом, то его, несомненно, привлекла ориентированность на практику, то, что практика была в центре учения. Под практикой он прежде всего понимал политическую практику. Он совершенно не чувствовал тонкого соотношения теории и практики, его не занимали вопросы внутреннего развития теории. Однако особое значение для него приобрела другая сторона марксизма.

Марксизм был для Сталина единым учением, которое дает веру в ликвидацию социального неравенства и указывает практике путь, ведущий к этому. Понятие «практика» (это можно подтвердить ссылками на документы) с точки зрения Кобы растворялось в понятии «партия», а с ней он связывал веру в ликвидацию эксплуататорских порядков. Все это носило общий декларативный характер.

Сталин-Коба по-своему воспринимал главное в марксистском учении — теорию классовой борьбы. То есть он, что было характерно для многих революционеров той эпохи, упрощал общественные проблемы и сводил их к вопросам классовой борьбы. В политической практике он использовал выстроенную им строгую дуалистическую конструкцию, рассматривавшую противоборствующие в классовой борьбе силы как взаимоисключающие друг друга.

Уже тогда у него прослеживалась тенденция спрямлять путь между теорией и практикой. Он не принимал во внимание их сложную взаимозависимость, переходы между ними.

24 июня 1909 года Коба бежал из ссылки. В начале июля он провел несколько дней в Петербурге, а затем в середине месяца прибыл в Баку. Он сразу же предпринял шаги для того, чтобы восстановить издание газеты «Бакинский пролетарий». Очередной номер газеты вышел 1 августа, в нем была напечатана новая статья энергичного организатора под названием «Партийный кризис и наши задачи». Причину кризиса в партии автор видел в том, что она оторвалась от широких масс, ее организации действуют изолированно друг от друга. Решение этой проблемы Коба видел в сплочении фабрично-заводских комитетов и руководимых передовыми рабочими организаций посредством общерусской газеты. Она будет их направлять, но издавать ее надо в России, а не за границей. Газета должна находиться в центре партийной работы. Газета, по его мнению, могла бы сплотить партию вокруг Центрального Комитета, ведь руководство партийной работой-это обязанность ЦК, но «она плохо исполняется в настоящее время»[11]. Основная мысль статьи — не высказанная прямо, но явная критика в адрес заграничного партийного руководства, заграничных органов, стоящих «вдали от русской действительности»[12].

Следующий номер газеты, вышедший 27 августа, опубликовал резолюцию Бакинского комитета по поводу обстановки, сложившейся в расширенной редакции «Пролетария». Резолюция, автором которой был Коба, выражала согласие с критикой богостроителей типа Богданова — Луначарского, однако осуждала организационную политику большинства редакции и возражала против любых попыток исключить сторонников меньшинства редакции из партийных рядов. Резолюция признавала необходимой и возможной совместную работу обеих частей редакции.

В ноябре — декабре 1909 года Коба написал серию статей под заголовком «Письма с Кавказа» для газеты «Социал-демократ», издававшейся в эмиграции. Он с ленинских позиций анализировал экономическую и политическую обстановку в Баку и Тифлисе, не стесняясь в выражениях, резко критиковал меньшевиков. В некоторых исследованиях утверждается, что Ленин с удовлетворением отмечал отчеты своего сторонника с Кавказа. Затем, после того как резолюция Бакинского комитета от 22 января 1910 года уже не только призвала к изданию общерусской газеты в России, но и высказалась за перенесение практического центра руководства партийной работой в страну, Ленин задумался о возможности осуществления такой организационной перегруппировки.

23 марта, на другой день после заседания Бакинского комитета Джугашвили, действовавший тогда под фамилией Меликянц, был арестован. Он снова попал в Баиловскую тюрьму, а в сентябре был опять выслан в Сольвычегодск. Уже после ареста вышла из печати его статья, посвященная Августу Бебелю. Затем в течение двух лет У него не было возможности публиковать свои работы.

В июне 1911 года закончился срок ссылки Кобы. Поскольку ему было запрещено возвращаться на Кавказ, в обе столицы и в фабрично-заводские центры, он выбрал местом своего пребывания уже знакомую Вологду. В город он прибыл в середине июля, а в начале сентября уехал нелегально в Петербург, чтобы установить связи с местной партийной организацией. 9 сентября после встречи с С. Я. Аллилуевым он опять попал под стражу. В декабре высылается в Вологду на три года.

В январе 1912 года состоялась VI (Пражская) Всероссийская конференция РСДРП. С этим партийным форумом связан поворот в решении организационного вопроса, с 1903 года стоявшего на повестке дня в партии. Окончательно и бесповоротно оформился и стал самостоятельным большевистский ЦК РСДРП. Это принесло Кобе первый значительный партийный пост всероссийского значения. Уже во время конференции Ленин внес предложение о том, чтобы во вновь избираемый ЦК вошел и кавказский большевик, находившийся в то время в ссылке в Вологде. Однако это предложение было отклонено, вероятно, потому, что кандидат не был широко известен среди партийного актива, прежде всего его не знали партийные работники, находившиеся в эмиграции. На конференции был избран ЦК из семи человек с пятью кандидатами. Два большевика с Кавказа, Г. К. Орджоникидзе и С. С. Спандарян, вошли в состав ЦК.

На Пленуме ЦК уже в конце конференции в его состав были дополнительно кооптированы Я. М. Свердлов, Г. И. Петровский, И. С. Белостоцкий, а также Коба, который на официальных форумах проходил под именем Иванович, а в печати издавал работы под фамилиями Стефин или Сталин. Руководящий орган партии в своем новом составе пополнился за счет партийных работников-практиков. Целям улучшения партийной работы в России служило и такое мероприятие, за которое раньше выступал и Коба, как образование нового Русского бюро ЦК — высшего оперативного органа, назначаемого Центральным Комитетом партии. Бюро работало формально до 1910 года, имея уже свой четвертый состав. Однако этот орган не мог удовлетворительно решать вопросы руководства и координации деятельности партийных организаций. До 1910 года в состав Бюро входили представители меньшевиков и Бунда. В пятый по счету состав Русского бюро вошли партийные работники из России, избранные членами ЦК, среди них был и Коба.

Коба познакомился с решениями Пражской конференции в феврале 1912 года, когда по поручению Ленина к нему в Вологду прибыл Орджоникидзе. Вскоре Коба написал листовку, в которой высоко отзывался об итогах конференции и призывал партийные организации сплотиться вокруг ЦК. Листовка была подписана им от имени Центрального Комитета РСДРП.

Совершив побег из ссылки, Коба в марте 1912 года находится сначала на юге, потом в Москве, а 10 апреля прибывает в столицу царской России. Здесь он провел только 12 дней на свободе, участвуя в издании и редактировании большевистского органа «Звезда». Именно тогда эта газета начала дискуссию с Лениным, нападая на него за борьбу против примирения между фракциями. Коба подготовил прокламацию к 1 Мая, сыграл определенную роль в выходе в свет 22 апреля (5 мая) первого номера «Правды». Заявления Кобы того периода свидетельствовали о том, что он не воспринял решение Пражской конференции о ликвидаторах. Для первого номера «Правды» им была написана передовая статья «Наши цели», в которой он открыто и однозначно высказался за примирение фракций. «Мощное и полное жизни движение немыслимо без разногласий, — писал он, — только на кладбище осуществимо „полное тождество взглядов“!»[13] Эта позиция, вне всякого сомнения, была более умеренной по сравнению со взглядами Ленина. Однако это не препятствовало их интенсивному сотрудничеству.

После выхода первого номера газеты Коба был арестован и в начале июля сослан в Нарымский край. Проведя там полтора месяца, он бежал в Петербург. Подключился к кампании по выборам в IV Государственную думу, хотя ранее высказывался за бойкот этих выборов. Осенью Коба занимается организационно-журналистской деятельностью в связи с этими событиями. Он стал автором «Наказа петербургских рабочих своему рабочему депутату».

Пробыв короткое время в конце октября в Москве, в середине следующего месяца он уже выехал по приглашению Ленина в Краков. Там состоялось заседание членов ЦК, на котором обсуждалось предстоящее совещание ЦК РСДРП с партийными работниками из России. На этой встрече нужно было сформулировать позицию самостоятельной большевистской организации, оформившейся в Праге, по вопросу о взаимоотношений фракций социал-демократов в Думе. Ленин самым решительным образом выступил за разрыв.

После возвращения в Россию Коба в одной из статей в «Правде» пытался как-то сгладить остроту противоречий. В политическом воззвании, подготовленном в декабре, он призывал рабочих к единому выступлению. В конце декабря Коба получил письмо от Крупской, которая от имени Ленина просила его вновь приехать в Краков. Там должно было состояться совещание ЦК РСДРП с партийными работниками, и туда должны были прибыть шесть большевистских депутатов Думы. На атом совещании была рассмотрена деятельность «Правды». Свердлову было поручено приступить к работе в газете, чтобы усилить большевистские позиции. Отстраненный таким образом от дел Коба некоторое время оставался в Кракове, а в конце января уехал в Вену. Поездка в Вену явилась его самой длительной заграничной поездкой. Почти шесть недель он находился вдали от России. Эта поездка стала знаменательной и в другом отношении. 12 января в «Социал-демократе» была опубликована статья, подписанная К. Сталин. Говоря о выборах в Думу, автор подверг резкой критике деятельность ликвидаторов. В этой статье Сталин называл Троцкого «шумливым чемпионом с фальшивыми мускулами»[14]. Сталин отправился в Вену, потому что Ленин попросил его подготовить статью по национальному вопросу для теоретического журнала партии «Просвещение». В столице Австро-Венгрии он вновь встретился с Троцким, познакомился с Н. И. Бухариным, который оказал ему серьезную помощь в освоении специальной литературы на немецком языке, прежде всего трудов австромарксистов. Следует заметить, что помимо грузинского Сталин знал только русский язык.

Статья Сталина «Марксизм и национальный вопрос», в 1914 году изданная отдельной брошюрой, приобрела известность среди марксистов. Она служила ориентиром в практическом подходе к национальному вопросу. Ленин с одобрением отзывался об этой работе, он писал А. М. Горькому: «У нас один чудесный грузин засел и пишет для „Просвещения“ большую статью, собрав все австрийские и пр. материалы»[15].

Для России национальный вопрос был чрезвычайно актуальным. Естественно, социалистическое движение было вынуждено считаться с наличием множества этнических групп, народностей и национальностей. Однако в национальном вопросе у международной социал-демократии не было единого мнения. Австрийские марксисты социал-демократы в империи с пестрым национальным составом поддерживали идею культурно-национальной автономии, более того, этот принцип был положен в организационную основу формирования партии. Она сложилась как федерация автономных национальных партий. Такого подхода придерживались в российском рабочем движении часть меньшевиков и еврейский рабочий союз Бунд. Однако большевики стояли на других позициях. Они относили решение национального вопроса к числу задач буржуазно-демократической революции и признавали право наций на самоопределение вплоть до государственного отделения.

Вместе с тем интересы классовой борьбы требовали объединения пролетариата каждой нации в централизованную партию. Эту дилемму было непросто решить на уровне теории, поэтому приходилось постоянно сопоставлять целесообразность реализации права наций на самоопределение с интересами пролетарского движения. Перед своей поездкой в Вену Сталин консультировался с Ленининым по этому вопросу, но можно вполне определеленно сказать, что статья явилась точным отражением его собственных взглядов. Может вызвать удивление тот факт, что Ленин выбрал для написания этой работы именно организатора-практика Сталина, а не предпочел ему эмигранта из среды интеллигенции. Особенность большевистского движения состояла в том, что партийные деятели-организаторы время от времени брались за решение теоретических вопросов либо под влиянием обстоятельств, либо по поручению партии. Причем на на эти вопросы надо было немедленно отвечать в интересах рабочего движения. Очевидно, Ленин руководствовался педагогическими соображениями, остановив выбор на Сталине, чтобы тем самым ослабить внутрипартийную борьбу между большевиками-эмигрантами и партийными работниками внутри России. Он хотел, чтобы член ЦК, выдвинутый им в состав этого органа, доказал свои способности. К тому же Сталин был представителем значительного национального меньшинства и в качестве политического работника хорошо знал национальные отношения на Кавказе.

Написанная им работа ясным и понятным языком выражала суть комплексной проблемы, хотя и не содержала оригинальных положений. В первой части, повторяя Каутского, он давал определение понятию «нация», однако делал это путем перечисления основных черт нации и их простого сведения вместе. Это механическое решение свидетельствовало не о позиции автора, а скорее отражало уровень теории тогдашней социал-демократии. Обзор и систематизация литературы были подготовлены лично Сталиным. Метод автора и в этом случае был ощутимо схоластическим, соединение мыслей друг с другом отличалось прямолинейностью, а политические выводы носили нередко механический характер. К достоинствам произведения относится декларирование права наций на самоопределение и критика культурно-национальной автономии, детища австромарксистов. На месте Сталина сам Ленин, очевидно, более энергично полемизировал бы по вопросу о самоопределении. И 10 лет спустя именно по этому вопросу между Лениным и Сталиным вспыхнул самый значительный политический конфликт.

Вернувшись из Вены, Сталин только несколько дней смог пробыть на свободе. 23 февраля в Петербурге он был арестован по доносу провокатора Малиновского и сослан в июле 1913 года в Сибирь, в Туруханский край. Эта ссылка оказалась самым длительным вынужденным его отрывом от политической деятельности. Из ссылки его освободила только Февральская революция.

Личная жизнь профессионального революционера, отправленного в ссылку, естественна, не была богатой. У него почти не было друзей. Этот партийный работник с внешностью южанина, носивший бороду, всю свою пуританскую частную жизнь подчинил требованиям нелегальной борьбы. Еще в первые годы XX века он вступил в брак с сестрой своего товарища-революционера А. С. Сванидзе, ее звали Екатериной. От этого брака у них в 1908 году родился сын Яков, судьба которого, как известно, была трагичной. Хотя его первая жена умерла рано, Сталин почти до 30-х годов поддерживал связь с семейством Сванидзе. Якова с малых лет воспитывали родители матери.

«Выдержать Туруханку с ее ледяным климатом, пургами, непрерывной топкой печей, сырым и коротким летом, мошкарой, с ее белыми, изнуряющими душу ночами, с ее ощущением таежной пустыни и трагической отдаленности от всего остального мира могли люди физически очень крепкие. Спандарян заболел чахоткой и умер. Дубровинский погиб весной 1913 года, и до сих пор неясно, утонул он или покончил с собой… Люди уставали ждать, надеяться.

Эпидемия самоубийств в те годы, с десятого по тринадцатый, прокатилась по многим каторжным тюрьмам и ссылкам. Время было глухим и не оставляло надежд» — так характеризует писатель Ю. Трифонов условия жизни ссыльных. Находясь в ссылке, Сталин жил подчеркнуто замкнуто, ни с кем особо не общаясь. Что касается замкнутости, то она была в природе его души, к тому же умение молчать помогало ему в нелегальной работе. В более поздние годы как сотрудники, так и враги Сталина могли убедиться в непредсказуемости его поведения. Один из современников саркастически отметил, что Сталин никогда никому не доверял своих затаенных мыслей. Он обладал выдающейся способностью молчать, и в этом смысле был одним из немногих в стране, где в то время все слишком много говорили. Достоинства нелегального партийного работника, профессионального революционера по другим, человеческим меркам выглядели как негативные черты. Больше всего о туруханских годах Сталина могли поведать старый большевик Филипп Захаров и известный деятель партии Яков Свердлов.

«По неписаному закону принято было, что каждый вновь прибывший в ссылку товарищ делал сообщение о положении дел в России. От кого же было ждать более интересного, глубокого освещения всего происходящего в далекой, так давно оставленной России, как не от члена большевистского ЦК? Группа ссыльных, среди которых были Я. М. Свердлов и Филипп, работала в это время в селе Монастырском на постройке… Туда как раз и должен был прибыть Сталин. Дубровинского уже не было в живых.

Филипп, не склонный по натуре создавать себе кумиров, да к тому же слышавший от Дубровинского беспристрастную оценку всех видных тогдашних деятелей революции, без особого восторга ждал приезда Сталина, в противоположность Свердлову, который старался сделать все возможное в тех условиях, чтобы поторжественней встретить Сталина. Приготовили для него отдельную комнату, из весьма скудных средств припасли кое-какую снедь. Прибыл!.. Пришел в приготовленную для него комнату и… больше из нее не показывался! Доклада о положении в России он так и не сделал. Свердлов был очень смущен.

Сталина отправили в назначенную ему деревню Курейку, а вскоре стало известно, что… у него все книги Дубровинского… Горячий Филипп поехал объясняться. Сталин принял его так, как примерно царский генерал мог бы принять рядового солдата, осмелившегося предстать перед ним с какими-то требованиями. Возмущенный Филипп (возмущались все!) на всю жизнь сохранил осадок от этого разговора»[16].

«Для бедного Филиппа Захарова хуже было то, что и Сталин, наверное, сохранил осадок от этого разговора», — писал Ю. В. Трифонов.

Письма ссыльных, приходившие из Курейки в Петроград, были полны жалоб на то, что из-за Сталина, грубо обходившегося с дочерью местного жителя Барышникова, жандармский начальник натравливал на ссыльных якутов. Это также настраивало против Сталина ссыльных большевиков.

Свердлов, познакомившийся тогда со Сталиным и даже одно время живший вместе с ним, так писал об этом времени: «…живу не один в комнате. Нас двое. Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы уже встречались в ссылке другой. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни… На этой почве нервничаю иногда». После короткого совместного проживания Свердлов выразился резче: «…мы слишком хорошо знаем друг друга. Притом же, что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех своих мелочах… С товарищем теперь на разных квартирах, редко и видимся».

В 1916 году отношения Сталина со ссыльными товарищами еще больше обострились. Старый большевик Б. И. Иванов рассказывал, что, приехав из Курейки в Монастырское, Джугашвили жил у Масленникова и, как раньше, держался изолированно от остальных ссыльных. Он не поддерживал партийных связей даже с двумя членами Русского бюро — с Я. М. Свердловым и Ф. И. Голощекиным. Джугашвили был неизменно горд, замыкался в себе со своими мыслями и планами. По отношению к Свердлову вел себя заносчиво и отклонил предложенное тем примирение.

Что касается политических проблем, то среди ссыльных социал-демократов поначалу в вопросе об отношении к войне был заметен разброд. Мы не можем судить о позиции Сталина на основе документов того периода. С февраля 1913 года по март 1917 года он не написал ни одной строчки, которая была бы напечатана. Процесс над депутатами, состоявшийся в 1915 году, вынудил ссыльных определить свою позицию в этом вопросе. Как известно, осенью 1914 года были арестованы большевистские депутаты Думы, которые не голосовали за военные кредиты. Царское правительство организовало над ними суд. Их дело рассматривалось в феврале 1915 года, все они были сосланы в Сибирь. Тогда в Туруханске и появился видный большевик Лев Борисович Каменев, арестованный вместе с депутатами. Он был среди ссыльных в самых близких отношениях со Сталиным.

Однако поведение Каменева на судебном процессе ссыльные оценивали критически, инкриминируя ему чрезмерное примиренчество. На собрании ссыльных в селе Монастырском Сталин высказывался в подобном духе.

Рассказывая о деятельности Сталина в период до Октябрьской революции, мы не можем обойти один момент, вокруг которого появлялось много легенд в течение ряда лет. Мысль о связи Сталина с царской охранкой возникала неоднократно, но не получила документального подтверждения. Свои соображения по данному вопросу опубликовал в мемуарах в эмиграции Ной Жордания, руководитель меньшевиков, а также Александр Орлов, сотрудник НКВД, бежавший в 30-е годы за границу. Хотя архивы секретной полиции царской России, содержавшие материалы о руководителях РСДРП, по всей вероятности, не были уничтожены во время пожара в марте1917 года, посол России Маклаков вывез их за границу, однако документы по этому вопросу никогда не появлялись в печати. Можно предположить, что если бы они существовали, то уже давно были бы найдены.







Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх