ЛИЧНАЯ ДИКТАТУРА. СУДЕБНЫЕ ПРОЦЕССЫ И РЕПРЕССИИ

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей,

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет,

Как подковы, кует за указом указ —

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него, то малина

И широкая грудь осетина.

(Осип Мандельштам[84])

ДИКТАТУРА СТАЛИНА. ВЗГЛЯД СВЕРХУ
Он мне в глаза смотрел, как будто правый:
Расспрашивал, в подробности входил —
И перед ним я повторил нелепость,
Которую мне сам он нашептал.
Александр Пушкин

1931 — 1933 годы представляли собой своеобразный переходный период в развитии Советского Союза, в строительстве политического режима нового типа, который создавал Сталин. Общество раздиралось вихрями коллективизации и индустриализации. Бывшие оппозиционеры были разгромлены, однако члены оппозиционных групп после публичного покаяния были оставлены в политической жизни, но, естественно, не на высших руководящих постах. Бывшие оппозиционные группы исчезали также и потому, что начало индустриализации и коллективизации означало практическое решение общественных проблем, которые раньше обсуждались только в принципе, теоретически. Что касается отношения к политическому руководству, руководящей роли Сталина, то стали проявляться другие настроения. В то время как общество под влиянием бурь коллективизации и победы сталинского направления над оппозицией надеялось на какое-то смягчение и либерализацию жизни, в партийном руководстве вновь усилились голоса, требующие ухода Сталина. Уже в 1930 году, хотя и не публично, оппозиционная группа, связанная с именами С. И. Сырцова и В. В. Ломинадзе, высказывалась за смещение Генерального секретаря. Спустя два года аналогичное требование выдвинула группа М. Н. Рютина, затем кружок А. П. Смирнова, Н. Б. Эйсмонта и М. Г. Толмачева выразил это в своей программе, отметив, что наряду с политическими решениями должна быть найдена возможность для смещения Сталина с поста Генерального секретаря ЦК. Вне всякого сомнения, эти годы были напряженными для Сталина с точки зрения создания его личной диктатуры. Было неясно, как будет реагировать общество на так называемую «вторую революцию». Неопределенность для него создавало также и все более ощутимое противостояние широких кругов партийного руководства.

Кризисную для Сталина обстановку усилило то, что в ноябре 1932 года его вторая жена Надежда Аллилуева покончила с собой, оставив сиротами двоих детей. В газетах сообщили о внезапной и преждевременной смерти. Покойной был 31 год.

В начале 30-х годов из партии были исключены три известных деятеля оппозиции, и им вынесли судебный приговор, затем в ссылку вновь были отправлены многие видные оппозиционеры.

XVII съезд ВКП(б), проходивший в начале 1934 года, получил название «съезд победителей». Действительно, внешне он казался демонстрацией большого единства. Но на самом деле обстановка внутри высшего партийного руководства была по-прежнему напряженной. Внутренние конфликты выразились и в том, что, согласно стенограмме съезда, Сталина избрали не Генеральным секретарем ЦК, а формально членом Секретариата и секретарем ЦК ВКП(б). Хотя получившие на съезде слово известные оппозиционеры апологетически превозносили гений Сталина, в руководящих партийных кругах вновь встал вопрос о его перемещении. Многие с большим удовольствием видели бы на посту Генерального секретаря ЦК популярного руководителя Ленинградской партийной организации С. М. Кирова.

1 декабря 1934 года Сергей Миронович Киров был убит выстрелами в спину в коридоре Смольного в тот момент, когда рядом с ним не было охраны. Стрелял Леонид Николаев, который, согласно медицинскому обследованию, сделанному в тот период, имел неустойчивую психику. И поныне существует множество предположений о том, что за люди подстрекали убийцу Кирова и кто являлся организатором убийства. За короткий срок исчезли все непосредственные свидетели — офицеры НКВД, сотрудники охраны Кирова. Затем на основании приговора суда был казнен сам Николаев. Нет непосредственных свидетельств, которые подтвердили бы, что за убийством стоит Сталин. В то же время трудно себе представить, что это покушение могло произойти без его ведома. Ясно, что на классический вопрос, кому это было выгодно, сегодня может быть дан однозначный ответ.

Как видят те трагические дни свидетели того, что происходило? Прежде всего мы приводим воспоминания старой большевички Зинаиды Николаевны Немцовой, которая сама присутствовала на XVII съезде.

« — Это был съезд победителей?

— Съезд репрессированных. Так его потом называли в народе.

— Какая была атмосфера на съезде?

— Я приехала к открытию, за несколько дней. Пошла в гостиницу, где остановились наши ленинградцы… Петька Смородин, другие рассказывают мне, что делегации ходят друг к другу и договариваются: будем выбирать Генсеком Кирова. Согласие дали все делегации за исключением грузинской.

Петька мне говорит, что разговаривали об этом с Кировым. Киров сказал: «Не делайте этого». И будто бы сам рассказал об этом Сталину.

— Что собираются за него голосовать?

— Да. И сказал, что делать этого не нужно. Сталин его похлопал по плечику: «Этого я тебе никогда не забуду».

— И ведь не забыл?

— Да, не забыл. А внешне съезд проходил очень мило! Как съезд победителей. Все было «ура»…

— И все-таки на XVII съезде при всей его атмосфере победителей 300 голосовали-то против Сталина? Никто не выступил с трибуны против, но голосовали против.

— Голосовали за Кирова.

— Как вы расцениваете сам этот факт: открыто никто не выступил против Сталина, а тайным голосованием прокатили? Как вы к этому относитесь? К способности людей так себя вести? Для большевиков это ведь в определенном смысле новая система поведения. Не так ли? Двойственное сознание. Получается вроде бы не по-большевистски?

— Поэтому весь съезд и был арестован. Я лично такое поведение объясняю одним: люди не хотели раскола в партии. Представлялось: главная опасность — фашизм. Пойти сейчас на раскол нельзя. Ослабим государство. И знали: Сталин имеет опору. Тогда уже был Каганович. Страшная фигура…

— И все-таки, что дало Сталину вот это: против него голосовали почти 300 делегатов, но никто открыто не выступил?

— Сталину это сказало, что он силен. И может спокойно идти на расправу».

Достоверную картину махинаций вокруг выборов дает один из ближайших сотрудников Сталина и его верных сторонников Анастас Микоян, чьи воспоминания были опубликованы в 1987 году: «Об этом я узнал лишь двадцать с лишним лет спустя. После смерти Сталина из ссылки вернулись старые большевики А. В. Снегов и О. Г. Шатуновская. Первого я знал с 1920-х годов, а Олю я встретил еще в 1918 году, когда она была секретарем Степана Шаумяна в Баку. Хрущев тоже давно знал их. Они многое рассказали нам с Хрущевым, что мы представляли недостаточно ясно или о чем вообще не имели представления. Затем Шатуновская стала работать в КПК. Занимаясь делом об убийстве Кирова, КПК уже документально установила, что против него на XVII съезде было подано всего три голоса, а против Сталина — почти в сто раз больше. Председатель счетной комиссии Затонский и отвечавший за ее работу от президиума съезда Каганович конфиденциально сообщили об этом Сталину. Тот потребовал, чтобы и против него осталось три голоса. Подсчет происходил по 13 отдельным комиссиям. Членом одной из них был мой друг со времен духовной семинарии Н. Андреасян. Он рассказал, что только в его комиссии было вскрыто 27 голосов против Сталина. А членом большой счетной комиссии был Верховых, чудом уцелевший после 18-летнего заключения. Таким образом, становилось ясным, что, во-первых, Киров в глазах Сталина оказался соперником, а во-вторых, в партии, в том числе в ее руководящем эшелоне, даже после поражения всех оппозиционных групп, нарастало недовольство Сталиным. Все это на многое открыло нам глаза…

Сталин к Кирову относился вначале неплохо. Но потом произошли события, которые нельзя толковать иначе, как попытки «приручить» Кирова. Во внутрипартийной политике Сталин предпочитал опираться на Молотова, Кагановича, затем Жданова, а еще позже — Берию и Маленкова…

Рассказывая о Кирове, не могу не вспомнить фельетон в «Правде», подписанный фамилией «Зорич», об одном ответственном работнике, переехавшем из Баку в Ленинград в просторную квартиру, где обзавелся двумя собаками. Чистая демагогия! Но неприятно было, ведь все поняли, о ком речь. Между тем Мехлис никогда не поместил бы такой фельетон без прямого указания Сталина. А однажды на Политбюро организовал обсуждение «неудачных» фраз в статье Кирова, опубликованной в 1913 году!»

Личные качества и способности Кирова сыграли решающую роль в его политических успехах. Он был отличным организатором, выдающимся оратором, подготовленным большевистским руководителем. В 1925 году после поражения Зиновьева Сталину потребовался новый человек, которого можно было бы поставить во главе Ленинградской партийной организации, человек с крепкой рукой и с таким аппаратом, который был бы способен очистить от оппозиционеров эту весьма авторитетную и значительную, но по отношению к Москве всегда занимавшую независимую позицию организацию. Требовалось иметь такой аппарат, в котором не было бы сторонников бывшего, ныне опального руководителя. Для осуществления этой задачи был выбран Киров, хотя он, судя по его письму жене, сам был категорически против. Орджоникидзе тоже возражал против такого перемещения. Однако парадокс история в том, что Ленинградская губернская партийная организация, затем областная и городская партийная организации, ее секретариат за девять лет при Кирове, и особенно к концу этого периода, вновь приобрели специфические, ленинградские черты, снова стали влиятельным центром внутри партии. После убийства Кирова потребовалось несколько лет для новой, второй чистки от «оппозиционеров».

Киров был избран секретарем Ленинградского губкома в начале 1926 года на XXIII чрезвычайной губернской партийной конференции. Новый руководитель почти год вел упорную борьбу с местными кадрами, он выступил более 180 раз на митингах, где осуждалась оппозиция, а также на демонстрациях. Из центра несколько раз к нему направлялись на помощь авторитетные партийные работники. В то время в Ленинграде работали Петровский, Калинин, Ворошилов, одно время Дзержинский. Против Кирова выдвигались различные злонамеренные и лживые обвинения (например, в том, что он якобы никогда не работал в подполье). Наконец в 1927 году он смог заявить: «Ленинград мы очистили от оппозиции». Ранее, в 1926 году, Киров был избран кандидатом в члены Политбюро, тем самым была признана его выдающаяся роль в борьбе с оппозицией внутри партии.

В Ленинграде начался новый этап политической биографии С. М. Кирова. Попав впервые ряды политической жизни страны, он стал одним из тех, кто определял политику партии. Хотя его задача в Ленинграде была не слишком благодарной, все-таки в итоге он стал одним из самых любимых партийных руководителей в масштабах всей страны. Из работника аппарата он стал самостоятельной политической личностью.

В 1932 году в высшем руководстве партии проявились разные подходы по отношению к оппозиционным группам, существовавшим в то время. Во всяком случае, документально подтвержден тот факт, что Киров вместе с некоторыми другими членами Политбюро выразил несогласие со сталинским предложением о физическом уничтожении оппозиционной группы Рютина. Это было в конце 1932 года. Естественно, в то время Киров не выступал в роли оппонента политики индустриализации и коллективизации, однако он поднял голос против использования крайних средств, осудил террор.

Киров привлек внимание партийных руководителей, недовольных сталинскими методами руководства. Это вело к тому, что его стали рассматривать как возможную альтернативу Сталину.

На XVII съезде партии, проходившем в январе-феврале 1934 года, делегаты встретили выступление Кирова искренней овацией. Хотя тогда он назвал Сталина «великим стратегом освобождения трудящихся нашей страны и всего мира», среди делегатов съезда наиболее популярен был именно Киров. Большое число представленных на съезде партийных работников хорошо понимали, что руководство во главе с Кировым может быть гарантией безопасности, в то время как волны второй сталинской революции могут выбросить за борт и руководящие кадры растревоженного общества. Но для критиков Сталина съезд не имел больших результатов. Кировская позиция, что после успехов индустриализации и коллективизации надо стремиться к прекращению террора в стране и в партии, получила только моральную поддержку. Несмотря на избрание Кирова секретарем ЦК, положение в высшем эшелоне власти не изменилось. Однако, видимо, было бы неправильно объяснять только страхом тот факт, что никто открыто не поставил вопрос о необходимости перемен в высшем руководстве. Дело в том, что изменение внутренней организации партии и состава ее руководящих органов само по себе могло привести к непредсказуемым последствиям для политики партии. Для Сталина избрание Кирова в состав Секретариата имело определенный смысл, поскольку оно давало возможность вырвать потенциального соперника из привычной политической обстановки[85]. Но этого было мало. Летом 1934 года Сталин вызвал Кирова в Сочи, где он вместе с секретарем ЦК Ждановым работал над замечаниями к учебнику истории СССР. Киров уклонился от участия в этой работе, ссылаясь на то, что он по профессии не историк. Тогда по инициативе Сталина Киров уехал в Казахстан, чтобы руководить хлебозаготовками. Весь сентябрь он провел там. В конце ноября Киров присутствует в Москве на Пленуме ЦК. 1 декабри жизнь Кирова была прервана пулей убийцы.

Создание и сохранение неограниченной личной диктатуры Сталина стало возможным только после того, как была уничтожена та альтернатива, которую представлял Киров. Всеобщее распространение сталинской деспотической диктатуры могло осуществляться только путем террора во всей структуре власти. Сталин это понял довольно быстро. После покушения убийца, а также более ста человек, обвинявшихся в терроризме и находившихся в это время в тюрьмах, были казнены. Из Ленинграда было выслано большое число людей, подозреваемых в оппозиционной деятельности. Были ужесточены условия содержания в тюрьмах, перед судом предстали Каменев и Зиновьев. Начиналась эпоха расправы с бывшей оппозицией, с великим поколением, представлявшим большевизм. Эти ужасы, как об этом говорил Хрущев на XX съезде, начались с совершения тягчайшего беззакония, инициатором которого был Сталин. 1 декабря 1934 года по его указанию, без опроса членов Политбюро секретарем ЦИК СССР было составлено постановление ЦИК СССР «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик». В соответствии с ним следствие по делам о террористических актах должно было заканчиваться в 10-дневный срок. Дела слушались без участия сторон. Кассационное обжалование приговоров, подача ходатайств о помиловании не допускались, а приговор приводился в исполнение немедленно после его вынесения,

Естественно, ответственность за эти беззакония ложится не только на Сталина, но и на всех тех, кто помогал ему в совершении преступлений. Близко стоявшие к Сталину Молотов и Каганович использовали убийство Кирова как предлог для расправы с неугодными им лицами, с известными руководителями, деятелями Советского государства. Чрезвычайные уголовные законы позволяли возводить клевету и истреблять честные и верные партии кадры. В стенограмме XXII съезда КПСС можно прочитать о том, что в ноябре 1937 года Сталин, Молотов и Каганович санкционировали предание суду большой группы известных партийных, государственных и военных руководителей. Подпись этой «троицы» стоит на документе, одобряющем эту акцию. О безжалостном обращении с людьми, которые находились под следствием, свидетельствуют резолюции Сталина, Кагановича, Молотова, Маленкова, Ворошилова на письмах и заявлениях осужденных.

После убийства Кирова началась подготовка к организации больших процессов, проводилось расширение сети исправительно-трудовых лагерей, осуществлялись массовые высылки. В сентябре 1936 года Сталин и Жданов, отдыхавшие в Сочи, направили телеграмму членам Политбюро, требуя замены наркома внутренних дел Ягоды, подготавливавшего первый большой публичный процесс, мотивируя ее тем, что ОГПУ на четыре года отстает в разоблачении троцкистских и других контрреволюционных элементов. Эпоху 1937 — 1938 годов в народе называют «ежовщиной» по имени преемника Ягоды — Н. И. Ежова, назначенного наркомом внутренних дел. Однако массовые репрессии против простых советских граждан, против руководящих партийных и государственных кадров, обезглавливание командования Красной Армии, создание огромной сети лагерей в Сибири и других местах не могли происходить без одобрения Сталина, а аресты и ликвидация многих тысяч руководителей — без его личного и прямого указания. Списки руководителей, подлежащих ликвидации, действительно готовил нарком внутренних дел, но для их одобрения требовалась виза Сталина и Молотова, а нередко и Кагановича. В 1937 — 1938 годах Ежов представил примерно 400 таких списков. По одним сведениям, в них содержалось много тысяч имен, некоторые источники называют 40 тысяч лиц.

«Сложилась порочная практика, когда в НКВД составлялись списки лиц, дела которых подлежали рассмотрению на Военной коллегии, и им заранее определялась мера наказания. Эти списки направлялись Ежовым лично Сталину для санкционирования предлагаемых мер наказания», — говорил Н. С. Хрущев на XX съезде партии.

Хотя Сталин пытался оправдывать политику массового террора выдвинутым им тезисом обострения классовой борьбы по мере строительства социализма, это никоим образом не уменьшает его личной ответственности. Сфабрикованные процессы и другие подобные акции были самыми громкими проявлениями волны террора, прокатившейся по всей стране. Первый большой процесс был сфабрикован по делу бывших руководителей так называемой «ленинградской оппозиции» — Зиновьева и Каменева.

Зиновьев и Каменев были арестованы вскоре после убийства Кирова. Первый процесс над Зиновьевым и его сторонниками состоялся 15 — 16 января 1935 года в Ленинграде. Всего перед судом предстало 19 обвиняемых в качестве членов так называемого «московского центра». С одной стороны, проводилась непосредственная параллель с делом 1932 года о «правой группе» Рютина, с другой стороны, это перекликалось с процессом «ленинградского центра», руководителем которого считался убийца Кирова Николаев и члены которого по обвинению в террористической деятельности были казнены в декабре 1934 года. Согласно обвинению, зиновьевцы несли моральную ответственность за убийство Кирова. Однако обвинительное заключение содержало и такие невероятные положения, как стремление обвиняемых к реставрации капитализма, разжигание террористических настроений и так далее. Обвиняемые не признали себя виновными ни в чем, за исключением моральной ответственности. Они отрицали, что знали что-либо о деятельности заговорщиков, о подготовке убийства. 16 января был объявлен приговор. Зиновьев получил 10 лет, Каменев 5 лет тюремного заключения, с тех пор они так и не вышли на свободу. Этот пример показывал, что Сталин стал располагать все большей, правда еще не совсем неограниченной, властью в Политбюро и партии, поскольку ранее никогда подобные меры не принимались по отношению к деятелям разгромленной оппозиции.

Летом 1935 года со ссылкой на то, что следственные органы получили в свое распоряжение новые материалы, которые иначе освещают роль Каменева, был затеян новый процесс. На основе части 8 пресловутой 58-й статьи Уголовного кодекса РСФСР ему было предъявлено обвинение в террористических действиях против руководителей Советского государства. Каменев тогда получил дополнительный срок тюремного заключения. Именно во время второго процесса над Каменевым было распущено Общество старых большевиков, начата кампания против А. С. Енукидзе. За этими акциями угадывалось и официальное стремление узаконить новый подход к истории партии до октября 1917 года, ведь Общество старых большевиков было само по себе живой партийной историей. Енукидзе же выступал со статьями по истории революционного движения Закавказья. Тогда, в период расправы с поколением старых большевиков, настоящая, фактическая история партии не имела уже права на существование.

Концепция январского процесса 1935 года к началу 1936 года претерпела коренное изменение. К этому времени были проведены аресты, связанные с подготовкой будущего процесса, шли допросы, которые должны были подтвердить, что в стране существовал троцкистско-зиновьевский террористический центр. Собственно, пересмотр процесса 1935 года был направлен на то, чтобы доказать существование заговора объединенной оппозиции 1926 года. Из арестованных выбивали показания такого рода.

В подработанном варианте обвинительного заключения особый акцент был сделан на четверых из девятнадцати осужденных в 1935 году — Г. Е. Зиновьеве, Л. Б. Каменеве, Г. Е. Евдокимове, бывшем секретаре ЦК, и И. П. Бакаеве, бывшем председателе Петроградской губернской ЧК. На скамье подсудимых рядом с ними находились четверо бывших сторонников Троцкого — И. Н. Смирнов, старый большевик, член партии с 1899 года, бывший член ЦК, которого в Сибири называли «сибирским Лениным»; бывший нарком по делам почты С. В. Мрачковский, который в 1927 году организовал троцкистскую типографию; В. А. Тер-Ваганян, журналист, бывший главный редактор журнала «Под знаменем марксизма», с 1935 года находившийся в ссылке; наконец, Е. А. Дрейцер, руководитель охраны Троцкого, активный участник оппозиционной демонстрации 1927 года. Был арестован также И. И. Рейнгольд, бывший руководитель текстильного синдиката. Среди обвиняемых находился также писатель и драматург Р. В. Никель, который одно время возглавлял секретариат Зиновьева.

Зиновьев вначале все отрицал, но в июле вынужден был уступить насилию. Он, видимо, считал, что возможно «возвращение» в партию путем дачи ложных показаний на судебном процессе. Он полагал, что Сталин как человек, олицетворявший волю партии, вероятно, стремится к компромиссам с бывшей оппозицией, поскольку не может руководить страной без старой ленинской гвардии.

Новым указом ЦИК СССР был несколько изменен порядок проведения политических процессов, действовавший с 1 декабря 1934 года, восстановлен открытый порядок судебного заседания, разрешено использование адвокатов, можно было также подавать прошение о помиловании.

Первый публичный политический процесс по делу о так называемом «антисоветском объединенном троцкистско-зиновьевском центре» был проведен Военной коллегией Верховного суда СССР 19 — 24 августа 1936 года в Москве. Согласно предъявленному обвинительному заключению обвиняемые, выполняя прямые указания Троцкого и под его руководством, создали тайный террористический центр, который действовал в СССР с 1932 года. Этот центр якобы дал указание о покушении на Кирова, и члены центра, поддерживавшие тесные связи с гестапо, готовили убийство Сталина, Ворошилова, Кагановича, Орджоникидзе и Жданова. Обвиняемые поставили своей целью свержение Советской власти, реставрацию капитализма. Начало антипартийной деятельности Зиновьева и Каменева обвинение относило к октябрю 1917 года, подчеркивая, что с самого начала они выступали против ленинской программы строительства социализма.

Зиновьев признал себя виновным по всем неимоверным пунктам обвинения. Каменев упомянул имена Радека, Сокольникова и Преображенского, с которыми он поддерживал связь в ходе своей преступной деятельности. Он также признал себя виновным и просил, чтобы пощадили членов его семьи. Смирнов решительно отклонил обвинения в террористической деятельности, признав только то, что он входил в центр. Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила всех участников процесса к высшей мере наказания — расстрелу и полной конфискации имущества. Президиум ЦИК СССР отклонил ходатайства о помиловании осужденных. Приговор был приведен в исполнение 25 августа 1936 года.

Возникает правомерный вопрос, как могло произойти, что участники всех этих процессов, принципиальные старые большевики, многие из которых были руководителями Октябрьской революции, соратники Ленина публично, перед общественным мнением страны и мира признавали себя шпионами, террористами, иностранными агентами. Для того чтобы попытаться дать ответ на этот вопрос, мы можем пользоваться только косвенными данными. К числу первых относится получившая в то время широкое распространение версия, которая позже подтверждалась различными свидетельствами, что такие признания требовались партии, и обвиняемые в интересах партии согласились на участие в этом позорном судебном фарсе. Согласно данной версии, партия должна была продемонстрировать единство, которое было выковано в борьбе с Троцким, и она могла это сделать, только окончательно рассчитавшись со всеми оппозиционерами, которые когда-то поддерживали или могли поддерживать связь с Троцким. В то же время более или менее документально подтвержденным историческим фактом является то, что главные обвиняемые на первом московском процессе получили обещание, что, если они сделают требуемые признания, признают себя виновными, оказав тем самым партии последнюю услугу, то им, как и членам их семей, будет сохранена жизнь.

Каменев и Зиновьев получили такое обещание от Сталина, хотя ранее оба настаивали на ручательстве всего Политбюро. Однако это, если можно так сказать, только теоретическая сторона дела. По отношению к обвиняемым, вообще к осужденным и необязательно только к фигурантам больших показательных процессов применялись и более «эффективные» средства убеждения, если в ходе следствия обвиняемый не проявлял должного понимания в отношении упомянутых теоретических доводов. О применении физических расправ, о пытках написано много и по различным поводам. В частности, об этом писали Й. Лендьел и А. Солженицын, А. Антонов-Овсеенко и Р. Медведев. Достаточно сослаться на текст секретной телеграммы Сталина от 20 января 1939 года, которая, можно сказать, официальной печатью заверяла практику последних лет по этому вопросу. В 1937 году Сталин от имени ЦК ВКП(б) дал органам НКВД указание применять меры физического воздействия к арестованным. Два года спустя в январе 1939 года Сталин также от имени ЦК в телеграмме в адрес ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов партии, наркомов внутренних дел и руководителей органов НКВД еще раз потребовал обязательного применения таких мер. Он подчеркивал, что метод физического воздействия должен применяться и в дальнейшем в виде исключения в отношении явных и неразоружившихся врагов народа как совершенно правильный и допустимый метод.

Уже в ходе первого московского процесса начала складываться концепция второго. Действительно, если речь шла о заговоре, тогда сети этого заговора можно было растянуть в бесконечности во времени и географическом пространстве. Так, наряду с другими в числе обвиняемых всплыло имя К. Б. Радека, одного из членов бывшей «левой» оппозиции, выдающегося представителя рабочего движения Германии и России, видного работника Коминтерна. Нити «заговора» привязали и его к зиновьевской оппозиции. Согласно сообщению государственной прокуратуры от сентября 1936 года, были проверены замечания в отношении виновности Бухарина и Рыкова, которые прозвучали на августовском процессе, и не были найдены юридические основания для возбуждения против них дела. В этой связи в сообщении не было упомянуто имя Радека. На самом деле Радека арестовали в середине сентября. Не послужило смягчающим обстоятельством и то, что Радек передал Ягоде в нераскрытом виде конверт с письмом Троцкого, которое тот переслал ему через бывшего эсеровского террориста Блюмкина. Не спасло его и то, что в 1935 году в журнале «Большевик» он разоблачал Зиновьева и Каменева за их «двурушничество», «подрывную и вредительскую деятельность». «Выстрел Николаева ярчайше осветил контрреволюционную гниль, затаившуюся в рядах нашей партии, — писал он. — Партия ответила на разоблачение фракции двурушников ликвидацией этой фракции и отдачей ее в руки советского закона, знающего, как обращаться с теми, кто пытается колебать устои пролетарской диктатуры». Входе допросов Радек занял лояльную позицию по отношению к следственным органам, то есть активно помогал в подготовке обвинительного заключения против самого себя.

Второй большой процесс проходил с 23 по 30 января 1937 года в Москве, когда на открытом заседании Военная коллегия Верховного суда СССР рассмотрела дело о «параллельном антисоветском троцкистском центре». Среди обвиняемых наряду с Радеком был также Ю. Л. Пятаков, который в течение ряда лет являлся заместителем наркома тяжелой промышленности. Его имя Ленин упоминал в «завещании». На скамье подсудимых находились — Г. Я. Сокольников, бывший нарком финансов; Л. П. Серебряков, бывший секретарь ЦК партии; Я. А. Лифшиц, заместитель наркома путей сообщения; Н. И. Муралов, бывший во время гражданской войны одним из крупных руководителей Красной Армии; Я. Н. Дробнис, бывший член ЦК КП(б) Украины; М. С. Богуславский, а также С. А. Ратайчак, начальник Главхимпрома Наркомата тяжелой промышленности.

Обвиняемым (их было 17 человек) инкриминировались такие преступления, как подготовка террористических акций, актов саботажа, поджогов, взрывов, крушения поездов, а также заговорщическая деятельность с целью свержения Советской власти. Им было также предъявлено обвинение в шпионаже в пользу Германии и Японии. Согласно обвинительному заключению, их политическая деятельность с самого начала в каждом важном вопросе была противопоставлена официальной линии партии.

Очевидно, благодаря позиции, занятой в ходе следствия, Радеку не был вынесен по полной мере приговор «пролетарского суда». «Пролетарский суд вынесет банде кровавых убийц приговор, который они стократ заслужили. Люди, поднявшие оружие против жизни любимых вождей пролетариата, должны уплатить головой за свою безмерную вину. Главный организатор этой банды и ее дел Троцкий уже пригвожден историей к позорному столбу. Ему не миновать приговора мирового пролетариата», — писал сам Радек незадолго до этого.

На основе сфальсифицированных обвинений 13 человек, в том числе Пятаков, Серебряков, Лифшиц, Муралов, Дробнис, Богуславский, Ратайчак, получили высшую меру наказания — расстрел. Радек и Сокольников были приговорены к 10 годам заключения, в 1939 году они погибли в тюрьме.

После второго московского процесса в начале 1937 года вновь взметнулась волна террора против членов ЦК, целью которого были ликвидация остатков бывшей оппозиции, массовое уничтожение руководящего состава партии, государства и армии. Аресты и казни без разбора распространились на все слои общества. Жертвой этого слепого, опустошительного террора мог стать практически любой человек. Существует точка зрения, согласно которой умеренные элементы в составе ЦК во время февральско-мартовского Пленума 1937 года предприняли последнюю попытку приостановить массовый террор, который все больше развязывала сталинская личная диктатура. На Пленуме несколько ораторов говорили о ненужности террора. А что же другие? Будучи пенсионером, Н. С. Хрущев так вспоминал об этом времени, когда в принципе еще была возможность открытого протеста. «Ну, что ж, придут молодые и спросят, а вы почему молчали? Что мы ответим им, как они будут смотреть на нас: что мы спасали свои шкуры, не брали на себя ответственность? Не чувствуете вины за уничтожение своих товарищей?»

Юрий Трифонов пишет о том, как вел себя Арон Сольц, старый большевик, в то время помощник Генерального прокурора, которого многие называли совестью партии. Он не молчал. Он был одним из тех немногих, кто пытался бороться.

«А. Сольц стал требовать доказательств вины людей, которых называли врагами народа, добивался доступа к следственным материалам, вступал в резкий конфликт с Ежовым, Вышинским. Однажды он пришел к Вышинскому и потребовал материалы по делу Трифонова, сказав при этом, что не верит в то, что Трифонов — враг народа. Вышинский сказал: „Если органы взяли, значит, враг“. Сольц побагровел, закричал: „Врешь! Я знаю Трифонова тридцать лет как настоящего большевика, а тебя знаю как меньшевика!“ — бросил свой портфель и ушел…

Сольца начали отстранять от дел. Он не сдавался. В октябре 1937 года, в разгар репрессий, он внезапно выступил на конференции свердловского партактива с критикой Вышинского как Генерального прокурора и с требованием создать специальную комиссию для расследования всей деятельности Вышинского. Ему еще казалось, что прежние методы, введенные при жизни Ленина, обладают силой. Н. Н. Накоряков присутствовал при этом выступлении и вспоминает о нем в своей статье об Сольце: часть зала замерла от ужаса, но большинство стали кричать: «Долой! Вон с трибуны! Волк в овечьей шкуре!» Сольц продолжал говорить. Какие-то добровольцы, охваченные гневом, подбежали к старику и стащили его с трибуны.

Трудно сказать, почему Сталин не разделался c Сольцем попросту, то есть не арестовали его. Конечно, Сольц пользовался большим уважением в партии, авторитет его был велик, но ведь Сталин не церемонился с авторитетами. В феврале 1938 года Сольца окончательно отстранили от работы в прокуратуре. Он пытался добиться приема у Сталина. Но Сталин, с которым он вместе работал в питерском подполье в 1912 — 1913 годах, с которым ему приходилось в ту пору спать на одной койке, его не принял.

Сольц все еще не сдавался: он объявил голодовку. Тогда его запрятали, в психиатрическую лечебницу. Два дюжих санитара приехали в дом на улице Серафимовича, схватили маленького человека с большой седой головой, связали его и снесли вниз, в карету».

Разумеется, в то время никакие протесты не могли остановить террор. Новые открытые процессы, новые жертвы следовали одна за другой. Еще во время первого московского процесса обвинение коснулось имени Бухарина. Вышинский, государственный обвинитель, объявил, что началось расследование по делу Бухарина. В сентябре 1936 года «Правда» сообщила, что в связи с отсутствием юридических данных для привлечения к судебной ответственности следствие прекращено. Видимо, это было отражением все еще проявлявшегося сопротивления внутри высшего партийного руководства. В сентябре 1936 года, сменив Ягоду, Ежов возглавил наркомат внутренних дел. В то время, в период обсуждения проекта новой Конституции и ее принятия, террор был несколько умерен. Однако дело против Бухарина вскоре возобновили. Вместе с тем в конце 1936 года произошел характерный случай. Бухарина, который тогда уже не исполнял обязанности главного редактора «Известий», попросили прийти в редакцию, чтобы принять находившегося в Москве Лиона Фейхтвангера с целью показать, что Бухарин на свободе и что правосудие беспристрастно разбирает выдвинутые против него и известные и за рубежом обвинения. Фейхтвангер в таком духе и написал о своих московских впечатлениях. Но уже в середине января Бухарина и Рыкова сняли с занимаемых должностей, хотя они еще оставались на свободе. В феврале 1937 года был назначен Пленум ЦК ВКП(б), в проекте повестки дня первым пунктом было рассмотрение дела Бухарина и Рыкова. Однако из-за самоубийства Орджоникидзе Пленум смог начаться только 25 февраля.

Орджоникидзе был избран кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б) в 1926 году, затем в ноябре того же года он занял один из ключевых постов в борьбе с оппозицией, став председателем Центральной контрольной комиссии ВКП(б) и наркомом Рабоче-крестьянской инспекции. Он отнюдь не был послушным исполнителем. До конца своей жизни Орджоникздзе сохранил самостоятельность и оставался в составе руководства. Наряду с Кировым именно он, легендарный Серго, человек, обладавший качествами настоящего революционера, сохранил свою огромную популярность. Он был принципиальным и неподкупным человеком. В начале 30-х годов он пытался приостановить трагический ход событий, иногда склонялся к компромиссам, однако в своих публичных заявлениях все время показывал свою лояльность Генсеку. В 1930 году Орджоникидзе стал членом Политбюро, затем в 1932 году был назначен на пост наркома тяжелой промышленности, имевший в то время ключевое значение. Значительную часть практической работы ему помогал выполнять его заместитель Пятаков, человек выдающихся способностей. Символическим является конфликт, участником которого стал Серго, один из легендарных представителей старой большевистской гвардии, — конфликт с типичным представителем нового поколения выдвинутых Сталиным руководителей. Речь идет о Берии, против возвышения которого в партии выступил секретарь Закавказского крайкома Л. И. Картвелишвили, один из близких сторонников Орджоникидзе. Они говорили о негативных чертах политического прошлого и характера Берии. Но это дело закончилось поражением Картвелишвили и его друга. События 30-х годов полностью подтвердили опасения Орджоникидзе, к чему мы еще вернемся.

В ноябре 1936 года был арестован Пятаков. И нарком напрасно пытался защитить своего заместителя. Жертвой НКВД стал старший брат Серго Папулия, которого вскоре расстреляли. Это были уже удары, предвещавшие близкий конец.

17 февраля 1937 года Орджоникидзе ночью позвонил Сталину. Суть этого разговора попытался реконструировать в своей пьесе «Дальше… дальше… дальше!» драматург Михаил Шатров:

«Орджоникидзе. Зачем тебе Бухарин и Рыков? Не напился?

Сталин. С кем разговариваешь?

Орджоникидзе. С тобой разговариваю… Ильич про тебя писал — «законный любимец партии», Ильич про меня писал — «законный любимец партии», или он про него писал — «законный любимец партии»?.. И за это ты ему пулю в затылок хочешь? Какие у тебя доказательства?

Сталин. Ты что, не читал показаний?

Орджоникидзе. Поручи Ежову, он принесет показания и на тебя.

Сталин. Мне не нужны доказательства. Пускай он нам докажет, что у него нет враждебных мыслей. Он вот все болтает, что в органах творится что-то непонятное, что там чуть ли не заговор против партии. Вот мы его и направим в НКВД, чтобы он там лично все проверил.

Орджоникидзе. Он сидит дома, нянчит только что родившегося ребенка, а приговор уже известен. Зачем же тогда через четыре дня собирать Пленум? Хочешь нашими руками затянуть петлю?..

Сталин. Да что с тобой, Серго? Откуда такое малодушие? Идет жестокая схватка, о которой мы с тобой предупреждали партию не раз. Идет выкорчевывание врагов, которое мы с тобой готовили тоже очень давно. В чем усомнился, дорогой?

Орджоникидзе. В тебе.

Сталин. Ты что — смерти ищешь?

Орджоникидзе. Ищу».

После этого разговора Орджоникидзе в своей квартире в Кремле покончил жизнь самоубийством. В официальном медицинском заключении в качестве причины смерти указан паралич сердца.

Пленум ЦК, хоть и с запозданием, но состоялся, и на нем была создана особая комиссия. Члены комиссии открыто проголосовали за физическое уничтожение Бухарина и Рыкова. При выходе из зала заседания Бухарин и Рыков были арестованы. Это произошло 27 февраля. Затем они целый год провели в тюрьме, находясь под следствием.

2 марта 1938 года начался третий большой политический процесс. На скамье подсудимых рядом с Н. И. Бухариным находились А. И. Рыков, который был преемником Ленина на посту Председателя Совета Народных Комиссаров; Г. Г. Ягода, бывший нарком внутренних дел, организатор процесса над Зиновьевым и Каменевым; Н. Н. Крестинский, входивший в состав первого Политбюро и в состав Секретариата ЦК партии, первый заместитель наркома иностранных дел; легендарный большевик X. Г. Раковский, бывший член ЦК и бывший председатель Совнаркома Украины; А. П. Розенгольц, кандидат в члены ЦК, начальник управления Наркомата внешней торговли; В. И. Иванов, член ЦК, нарком лесного хозяйства; Г. Ф. Гринько, кандидат в члены ЦК, нарком финансов; М. А. Чернов, член ЦК, нарком земледелия; И. А. Зеленский, член ЦК, бывший первый секретарь МК РКП(б), председатель Центросоюза; В. Ф. Шарангович, первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии; А. Икрамов, член ЦК, первый секретарь ЦК КП(б) Узбекистана; Ф. Ходжаев, председатель Совнаркома Узбекской ССР; С. А. Бессонов, советник полпредства СССР в Германии; П. Т. Зубарев, заместитель наркома земледелия; доктор Л. Г. Левин, бывший личный врач Горького; профессор, медик Д. Д. Плетнев; П. П. Крючков, бывший секретарь Горького; П. П. Буланов, секретарь НКВД; врач И. Н. Казаков; В. А. Максимов-Диковский, бывший секретарь Куйбышева.

Открытое заседание Военной коллегии Верховного суда проходило в Октябрьском зале Дома союзов. Председателем суда был В. В. Ульрих, прокурором А. Я. Вышинский.

Согласно обвинению, подсудимые организовали контрреволюционную заговорщическую группу под названием «правотроцкистский блок», целью которой было свержение существующего в СССР социалистического общественного строя, реставрация капитализма, расчленение Советского Союза, отрыв от него Украины, Средней Азии, Белоруссии, Грузии, Азербайджана, Армении и Приморского края. По прямым указаниям Троцкого они пытались претворить в жизнь свои планы, осуществляя террористические акции, опираясь на поддержку иностранных — германской, японской, английской и польской — разведок. Обвинительное заключение указывает, что некоторые обвиняемые до 1917 года были агентами царской охранки, они «осуществляли вредительские и диверсионные акты в целях обеспечения поражения СССР в предстоящем нападении на СССР фашистских агрессоров», в случае войны готовились к открытию фронтов. В 1918 году Бухарин вместе с Троцким и с помощью левых эсеров планировал арест и убийство Ленина, Свердлова и Сталина. По решению правых был убит Киров, они же дали указание об убийстве Куйбышева, Менжинского и Горького.

В ходе процесса обвиняемые хотя бы частично признали свою виновность. Не так поступил Николай Крестинский. В первый день суда неожиданно для всех, впервые в истории процессов он отказался от своих показаний, данных в ходе допросов, и отклонил все пункты обвинения. Он сказал, что ранее утверждал противоположное, потому что не был убежден в том, что до начала суда, если вообще таковой состоится, у него будет возможность опровергнуть клевету против него. «Зачем вам нужно было вводить меня в заблуждение?» — спросил Вышинский. «Я просто считал, — ответил Крестинский, — что если я расскажу то, что я сегодня говорю, что это не соответствует действительности, то это мое заявление не дойдет до руководителей партии и правительства». Однако на другой день отрицавший все накануне Крестинский признал все инкриминируемые ему обвинения. Некоторые исследователи считают, что Крестинского заменили загримированным артистом.

На первый взгляд ответы, которые давал Бухарин, казались однозначными. Он в принципе признал, что относился к правой троцкистской контрреволюционной организации, но отрицал, что якобы проводил шпионскую деятельность и категорически отклонил обвинение в подготовке террористических акций против Ленина, Куйбышева, Кирова и других. Он твердо заявил: «Признания обвиняемых необязательны. Признания обвиняемых есть средневековый юридический принцип». А в этих процессах основой было признание обвиняемых. Советские газеты той поры о методе защиты, который использовал Бухарин, писали, что «он вообще признает себя виновным, но конкретные обвинения упрямо отвергает».

В первой половине дня 11 марта 1938 года Вышинский произнес обвинительную речь. Он потребовал смертного приговора Бухарину и большинству обвиняемых. Произнося последнее слово на суде, Бухарин придерживался своей прежней тактики. Он признал, что был руководителем правых и троцкистов, но вновь отрицал, что давал указание на осуществление акций саботажа и что в случае войны готовился к открытию фронта. Категорически отверг, что имел какое-либо отношение к смерти Кирова, Куйбышева, Менжинского и Горького.

На рассвете 13 марта, после шестичасового заседания, суд приговорил профессора Плетнева к 25 годам, Раковского — к 20 годам, Бессонова — к 15 годам тюремного заключения, а остальных участников процесса — к смерти. Смертные приговоры были приведены в исполнение 15 марта. Раковский и Плетнев провели три с половиной года в тюрьме. 11 сентября 1941 года в связи с угрозой занятия г. Орла немцами они были расстреляны в местной тюрьме вместе с другими заключенными.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх