Имант

Имант Судмалис — личность легендарная. Вплоть до последнего времени нашим детям и внукам о нем рассказывали начиная со второго или третьего класса, и на примере его жизни они узнавали, из кого же вырастают герои. И это прекрасно.

Сразу оговорюсь. Сейчас некоторые люди, считающие себя экспертами по истории Латвии периода войны, стараются опровергнуть правильность избранного Судмалисом пути и методы его деятельности, в частности организацию им взрыва на Домской площади. Этот взрыв маломощной мины оказался настолько сильным, что это от него, видимо, забило уши наших провинциальных критиков вплоть до сегодняшнего дня. К великому сожалению, они поэтому толком не слышали о движении Сопротивления в Европе. А жаль! Так или иначе, но история складывается из фактов. И они вот здесь. Вам же их оценивать. Да… но… — скажут наши провинциалы…

Было бы гораздо справедливее, если бы звание Героя Советского Союза он получил не посмертно, в 1957 году, если бы он остался живым с этим званием, а не превратился в легенду в возрасте двадцати восьми лет. Тем не менее звание Героя он заслужил своими прижизненными делами, а мученическая смерть лишь высветила его мужество. Нельзя было не войти в бесконечную шеренгу героев Великой Отечественной войны такому искусному организатору подпольной работы, как Имант Судмалис, но, честное слово, он не заслужил такого дилетантского, поверхностного, недобросовестного отношения к своей последней засылке в Ригу, превратившейся в прямое восхождение на эшафот.

Очевидно, не дело разбирать сейчас в документальной, но все же повести действия каждого из Должностных лиц, причастных к командировке Судмалиса в Ригу, оказавшейся трагически последней: и полной документальной основы не сохранилось, и многих авторов этой операции уже нет в живых. Однако нельзя ограничиться скороговоркой и не раскрыть грустные страницы партизанской борьбы. Как ни прискорбно, но лихо задуманная и проведенная Панцингером операция по выводу из партизанской зоны именно Иманта Судмалиса, за которым многоликая свора гестаповцев охотилась около полугода, завершилась его поимкой в Риге.

Нельзя не привести, хотя бы в конспективном виде, основных вех боевого пути Судмалиса. Революционная подпольная борьба в буржуазной Латвии, два ареста и тюремные заключения — с 1933 по 1936 год и с января по июнь 1940 года. Участие в обороне Лиепаи, с 25 июля 1941 года подполье в Риге и создание группы единомышленников, поездка в Лиепаю с целью формирования подполья там, что оказалось невозможным. С мая 1942 года борьба в составе белорусского партизанского отряда Захарова в Освее. В июле 1942 года вызов в Москву. С ноября того же года в латышском партизанском спецотряде Самсона. В июле 1943 года направлен в Ригу для объединения антифашистских подпольных организаций. В течение полугода он создал разветвленную сеть подпольных организаций и групп, проведших дерзкие акции по распространению антифашистской литературы, взрывам вражеских объектов, диверсиям на транспорте.

…Итак, после взрыва на Домской площади 13 ноября 1943 года, организованного Имантом Судмалисом с помощью соратников Джемса Банковича и Малдйса Скрейи, ему пришлось из Риги уйти. Вначале Судмалис побывал на севере Латвии у Фрициса Берга, уполномоченного ЦК КП(б) Латвии, в действовавших там партизанских отрядах. В Освею он прибыл только в конце декабря сорок третьего.

К тому времени печальные события, описанные в предыдущей главе, почти заканчивались: оставалось лишь ликвидировать группу Ольги, участники которой были арестованы 6 января 1944 года.

…7 января Панцингер пригласил к себе Ланге.

— Поздравляю вас, шрумбанфюрер, с успешной операцией, будем считать первой в начавшемся году.

— Благодарю, господин оберфюрер. Следующей вы считаете захват Судмалиса?

— Да, это опасный террорист.

— Но еще есть некто в фотоателье, — заметил Ланге.

— Нет-нет, это входит в операцию под названием «Судмалис». Нашу прелестную незнакомку мы можем взять хоть сейчас или завтра. Но пока она нужна как приманка для главного героя. Представьте себе пустую сцену. Ее тоже надо уметь сделать пустой. И мы сделали ее таковой. «Центр» сыграл данные ему роли, удалился, неугомонная Ольга со своими друзьями тоже сошла на нет. Представляю, как возрадовался, наконец, наш любимый Тео, который всегда видел в ней Жанну д'Арк, и как переживает другой ваш фаворит, наш верный Александр, блицкриг которого в отношении Ольги, скажем мягко, не увенчался успехом.

— У вас отличное настроение, господин оберфюрер, однако не один Пуриньш надеялся на блицриг в сорок первом.

— Браво, Ланге, браво. Остроумно, хотя и прискорбно. Не все удалось, как виделось. Однако сцена пустой быть не должна. В ее наименее освещенных углах наши люди готовы сыграть свои второстепенные и третьестепенные роли. Но свет зажжется, когда появится главный герой. Сцена не может быть без главного героя. Это закон театра и нашего милого гестапо. Не так ли? — Панцингер сделал паузу.

— Вы просили меня доложить, что собрано по Судмалису. Тейдеманис восстановил остатки его досье по политуправлению. Это старый их пациент. Впервые арестован несовершеннолетним в 1933 году, в тюрьме вел себя препохабно: организовывал песнопения, подбивал других на выступления в дни их красных дат. Только и делал, что сидел в карцере. Вышел из тюрьмы в тридцать шестом. Вновь в тюрьме с зимы сорокового…

— Значит, опытный конспиратор. Продержался почти четыре года. Да. Занятно. Продолжайте.

— В июне сорокового стал главным платным функционером, по их терминологии, первым секретарем комсомола в Либаве. Больше пока мы ничего о нем не знали. Да, у него прескверное зрение. Всегда в очках, без них ничего не видит.

— Меньше надо было в карцерах сидеть. Думал бы о здоровье и зрение сохранил, — по-отечески проворчал оберфюрер, уверенный, что днями получит его, с очками или без них — неважно, голову. — И это все? А где он был вплоть до последнего времени, до своего объявления у «корреспондентов» теперь?

— Трудно сказать. Следы его попадались в родной ему Либаве, в Иецавской волости, это примерно в тридцати километрах от Риги по дороге в Бауску, уездный центр, — подробно объяснил Ланге.

— Великий конспиратор, — и Панцингер поднял большой палец вверх. — Он не с Луны свалился. Он все время был где-то рядом с нами, но рядом с ним никого из наших не оказалось. Вот в чем фокус. Это не простой человек. Если бы рядом с ним был кто-то, хотевший выиграть приз по беспроигрышной лотерее в 30 тысяч марок, то мы не ломали бы головы сейчас. Следовательно, вокруг него публика избранная. Или страшно богатая, не нуждающаяся в деньгах, — шутил Панцингер. — Теперь ваши люди этих денег не получат, равно как и мы с вами не разбогатеем. Это наша работа; А жаль, Ланге? Как вы полагаете?

— Безусловно, — в тон ему ответил Ланге. — Но мы сэкономим эти деньги, взвалив розыск на свои плечи. Так вы можете доложить в Берлин.

— Доктор Ланге, вы бесподобны сегодня.

Гестаповцы одаривали себя взаимными комплиментами, словно в такт пыткам, которым подвергали в это время Ольгу и ее друзей.

— Да, господин оберфюрер, имеется еще одна, мелочь, но мелочь характерная. Наши сыщики из отдела Тейдеманиса раскопали, что Судмалис до войны был рабочим при строительстве здания министерства финансов на улице рядом, буквально в двух шагах от Домской площади. Он числился в списках фирмы «Нейбург». Нашли групповые снимки рабочих фирмы, но его на них нет. Конспиратор.

— Да, теперь все интересно, что относится к нему. В общем, это закон места преступления — делать там, где хорошо известны подходы.

Тейдеманис и Пуриньш сказали то же самое.

— Естественно! У всех нас, офицеров полиции разных стран, одни технические приемы розыска. Выучка сыщика — она как иностранный язык: дело знаешь, все поймешь без переводчика. Так? — сказал оберфюрер. — Кстати, как там Граф?

— После того, известного нам сообщения, замолчал.

— Замолчал… — повторил оберфюрер. — Вот что! Поручите Пуриньшу встретиться с Панченко. Пусть тот посетит фотоателье и отправит сообщение о засвеченности этой их тропинки, как мы договорились в прошлый раз. Заботливость Панченко о «корреспондентских» каналах связи сделает ему честь. И если они после этого прирежут Графа — черт с ним, он не нужен больше. Пусть продолжает молчать с гарантией — в свежей могиле. Судмалис же остережется: сразу напрямую на сообщницу в фотоателье не выйдет. И последнее. Если кто-то прорвется в партизанский край по этой дорожке, как пытались те двое из группы Ольги, то их там не встретят с объятиями. К стенке еще поставят.

В январе Валя послала в отряд сообщение следующего содержания: «Проверьте людей, поступивших в партизанские ряды в последнее время по связи Адели Долновской. Имеются сведения, что среди них есть провокаторы». Через три дня эта информация достигла отряда. На сообщении сохранилась заверительная подпись: «В Центр передано. Балод. 26.1.44 г.»

Естественно, получив такую депешу, в отряде огорчились. И так этих цепочек было до обидного мало, а здесь еще и рвались последние. Все было хрупко и ненадежно. Цепочка, ее звали по имени Адели, объективно совсем пришла в негодность: засада в доме Тони и арест ее стариков, загаженность пути Графом, от «мытья» которого в боях путь чище не стал. Теперь сообщение, что по цепочке прошли проходимцы. Казалось, необходимо было сделать все, чтобы обезопасить Валю, скрывавшуюся у рижского конца цепочки или начала, смотря откуда вести отсчет. Конечно, додуматься до хитроумной посылки Панцингера (что Судмалис должен был иметь в виду Валю в качестве опорно-ключевой своей помощницы и что должно было быть одним из подспудных мотивов его стремления вернуться в Ригу, только поэтому Валю пока не трогали и оставляли в покое) — о таком замысле немцев в отряде при всем желании сообразить не могли. Слишком коварно. Там думали, раз Валя функционирует, то все в порядке. Более того, это вояж Иманта форсировали как в отряде, так и, надо полагать, в штабе партизанского движения в Москве, хотя риск толкал прямо в капкан. Почему пальцем ноги не пошевелили, чтобы увести Валю от Марии Ликумс, муж которой был расстрелян за антигитлеровскую деятельность еще в 1941 году и, следовательно, вдова не могла не находиться под колпаком, — сказать трудно. Очевидно, от поверхностности при изучении той «сетки» деловых знакомств, найденных в Риге, которые должны были сыграть для Иманта только полезную роль, безо всяких отступлений от этого критерия. Тень сомнений руководителей Вали и Иманта не терзала…

Сравним, когда Судмалис, создавая свои группы, искал нужных информаторов, помощников, то в первый период пребывания в Риге провалов не было, следовательно, дилетантство при подборе людей у него отсутствовало. На войне ничего нельзя исключить. Мы не говорим сейчас еще о подлинной роли Графа, Рагозина и Гудловского, о чем в отряде не знали, но подозревать их обязаны были. Что значит подозревать? Вести их активную проверку по всем параметрам. Ну почему, скажите на милость, когда в отряд притопали эти три богатыря: Рагозин, Гудловский и Чувиков, выговорились и дружно согласились идти назад туда, откуда бежали и куда больше никто добровольно не захотел идти, даже Граф, никто не предложил: давайте двух отпустим, а третьего, скажем Чувикова, оставим у себя заложником и не спеша поработаем с ним? Нереальное предложение? Почему в бумагах Графа, которые гроша ломаного не стоили, не сделали даже попытки разобраться, равно как и в его чудо-превращениях: от беглеца из лагерей и тюрем, через карцеры и прямо в унтеры? Скажем опять — война. Да, на войне легче пять честных людей угробить, чем одного подонка разоблачить. Цена своих проверенных людей, таких как Валя и Имант (Ольгу в отряде толком не знали), должна была быть высокой, а она оказалась ничтожно малой. Даже немцы, как это ни цинично звучит, выше оценивали наших патриотов, предлагая свои десятки тысяч марок за их поимку!

…Отпустив Ланге, Панцингер стал еще раз обдумывать складывающуюся ситуацию. У него не было сомнений, что еще в этом месяце удастся ликвидировать группу, организовавшую взрыв на Домской площади. Партизаны из Освеи точно убрались к своим за линию фронта. Он, Панцингер, их все-таки выжил. Та их немногочисленная группа, что осталась, большой опасности не представляет.

Надо было подумать и о собственном возвращении в Берлин. Он размечтался на какой пост сможет претендовать. По его предположениям выходило, что занятие им должности начальника одного из управлений РСХА вполне реальная вещь. Но какого? Мюллера из четвертого управления никто не выпихнет, слишком много ему всего известно обо всем и всех в руководящих кругах рейха. Шелленберга? Его шестое управление вне конкуренции. Третье управление — СД? Но им командует сам Кальтебруннер. Остается пятое — криминальная полиция. Тоже неплохо. Намеки из Берлина уже были…

Выйдя от Панцингера, Ланге вернулся в свой кабинет. Следовало практически отрабатывать вывод Судмалиса сюда, в Ригу. Рассуждения оберфюрера о театре и сцене, конечно, красочны, но из них смирительной рубашки для этого террориста не сошьешь. Да, в уме и воображении оберфюреру не откажешь… Наши люди по углам затемненной сцены… И в Освею через Гаецкого была направлена шифротелеграмма о том, что для Андерсона (так шифровался Имант в телеграфном обмене между Ланге и Гаецким с отрядом) подобрана надежная явочная квартира на улице Руенас, у сестер Гейдан. Этим был заполнен один темный угол рижской сцены борьбы, на которую должен был выйти Имант.

Через несколько дней в отряд тем же путем ушла еще одна депеша, что для Андерсона приготовлена квартира на улице Слокас, у некоего Зенона. Этим еще одна бомба замедленного действия была заложена в другой темный угол. Постепенно на площадке, готовящейся для Иманта, скрупулезно выкладывалось лассо, или попросту удавка, чьи свободные концы находились в руках Ланге, Тейдеманиса и Пуриньша. Рывок, и петля на шее Иманта затянется. А что наши «слоны»? Да ничего. Они играли в плохой детектив. Глотали отправленные телеграммы, как слоны глотают бананы с деревьев — свое лакомство. Сестры, Зенон, явочные квартиры, шифротелеграммы об Андресоне, полученные от Гаецкого. Таинственно звучит, а?

Для чего вообще потребовалась вся эта возня? У Иманта были в Риге и в республике надежные помощники, те же Банкович, Скрейя, Туснелда Балоде-Розентретере, Арвид Балодис, Валия Балоде, Алма Микелсоне — десяток человек, проверенных, храбрых, предприимчивых и не подводивших своего лидера. Они и должны были стать его опорой. Кого-то из них можно было вывести в лес, проинструктировать, определить и на кого опереться в Риге. Опора только на своих, только на проверенных! Это закон подполья. Очевидно, «слоны» из штаба партизанского движения в Москве об этом законе забыли начисто. Балод и Гром, руководившие из Освеи всей операцией, попросту не имели опыта в этих делах, но их никто и не контролировал. Бригада 24–25 декабря перебазировалась к своим, за линию фронта. Парадокс заключался в том, что революционером-профессионалом, подпольщиком с десятилетним стажем Судмалисом руководил Балод, до войны работавший директором райпромкомбината в Московской области!

Где-то 20 января Эмилия прибежала к Марии.

— Мария, Валя, — крикнула она, — беда, беда пришла! Я встретила мать Густава. Все наши друзья арестованы: и бедная Ольга, и Густав с женой, и Федор, и Леша Мартыненко с Еленой! Все, все! А Елена ждет ребенка! Всех, кто на этой свадебной фотографии, всех забрали. Вот какое несчастье принес в их дом этот ушастый гестаповец, как его там! Кто его привел в дом Елены и Анны? Что за сволочь? И родителей Елены арестовали. За что?

— Что будет с нами? — тихо спросила Мария.

— То же самое, — ответила Валя и закусила чтобы не разреветься.

— Валя, тебе надо уходить, бежать в лес. Немедленно! — командовала Эмилия.

— Куда мне идти? — тихо ответила Валя. — На мне замкнуты люди. Я их опора. Тот же Иван Рагозин! Он через меня посылает свои сообщения. Как же я подведу людей? Будет команда — уйду. Вчера шла по улице, встретила двух бывших студентов с юридического. Остановились, потрепались, не знала как и улизнуть. Еле убежала. Дела, говорю, свидание ждет.

Об этой уловке распорядился Пуриньш: пусть думает, что ее опознали на улице эти два студента. Ни грамма подозрений на Рагозина! Так Валя и стала думать…

— Что делать? — тихо повторила Мария. — Будем ждать своей судьбы. Куда я от своего дома побегу? Мне бежать некуда.

— Почему Ольгу не мог Шабас в отряд переправить? — высказала вслух давно мучившую ее мысль Эмилия. — Он был так дружен с семьей Густава, мог и позаботиться.

— Знаешь, как в отряде, туда только мужиков переправляли. Об Ольге им только недавно стало известно, они хотели ее взять к себе, да не успели.

— У меня из головы этот турок не выходит, — вымолвила Мария, — поди накрыли их со всеми листовками, что они делали. Мне как-то читать давали последние новости из Москвы. И Елена ребеночка ждет. Господи, что с нею будет?..

Долго так сидели три женщины и перебирали судьбы тех, тюремные ворота за которыми уже захлопнулись. Они знали, что такое же будущее ожидает их самих, но не были в состоянии изменить его. Так складывалась их жизнь.

В середине января Пуриньш по указанию Ланге вызвал на встречу Рагозина, и между ними состоялся разговор, от которого многое теперь зависело.

— Вот что, Иван! После всех чисток, что мы провели за прошедшее время, ты у нас выдвинулся в так называемом подполье в фигуру номер один, почти руководителя. Так? — решил подмазать Рагозина лестью Пуриньш.

— Вы хотите сказать, что на безрыбье и рак рыба? Рак с перебитой клешней, — и он с трудом плечом двинул, которое, нет-нет, да и побаливало.

— Допустим и так. Вопрос вот какой. Мы бросили в отряд несколько наживок, но настоящая рыба, ты знаешь о ком я говорю, их то ли не взяла, то ли не распробовала, к крючкам не приближается, — продолжал свою мысль Пуриньш.

Рагозин молчал. О всех шагах гестапо, предпринятых для вывода Иманта в Ригу, он попросту не знал.

— Мы думаем тебя послать в отряд. Придешь, доложишь, что не знаешь, что и делать. Много народу арестовано, эти аферисты «центра» разбежались в разные стороны. До них, черт их побрал, должно дойти, что для продолжения борьбы, — он подмигнул Рагозину, — в кругах латышской публики нужен настоящий организатор. Ты же фигура временная.

Рагозин заволновался, он трусил.

— Да вы что, господин начальник? Мне идти в отряд? Это никак невозможно. Мы же не знаем, что им известно об истории со Смушкиным. Что этот еврей знал обо мне? Если он знал больше встречи с Ирисом, и это просочилось в отряд, что тогда? Может быть, из-за этой истории и Имант побаивается и не идет? Как они рассудят, правильно ли я сделал, что придушил его? Плечо же болит. О том, что он стрелял, где я получил рану — тоже надо рассказать. Все об этом знают. Рига город небольшой, а круг моих корешков весь на ладони. Врать нельзя. Слово за слово, и тень на меня такая наползет, что не отмоешься.

Пуриньш задумался. Резон в словах Рагозина был. На всякий случай он сказал:

— Ни черта им об этой истории неизвестно. Все каналы связи с отрядом у нас в руках.

— Вдруг не все? Кто-нибудь да прорвался без нас? — заметил Рагозин.

— Были такие, пробовали, но ничего у них не вышло, — вспомнив Кириллыча и Соломатина, сказал Пуриньш. — Ладно, давай прервем разговор. Завтра продолжим. Захвати Степана.

На следующий день встретились вновь.

— Доктор Ланге учел твои возражения. Пойдет Степан.

— Я? Как что, так Степан, — заверещал Гудловский.

— Молчать! — рявкнул Пуриньш. — Отъелись, отпились, не то слово — отожрались, обнаглели так, что уже мышей ловить не можете? Захотели на лагерный паек перебраться?

— Да что мы, господин Пуриньш! Раз надо, сделаем, — заговорил нормальным голосом Степан.

— Вот так-то лучше. Понесешь письмо от Ивана. Рагозин, вот короткий текст. Перепиши своей рукой, — сказал Пуриньш.

Иван стал переписывать.

— Степан, улови главную идею. Письмо коротеньким будет. В такие походы длинные не носят. Скажешь, что Иван все на месте здесь приготовил. В смысле почти двух десятков пистолетов, пары автоматов, гранат. И хватит. Особенно не хвастайся. На месте все есть, тащить из отряда не надо. Но руководить здесь не Ивану же, он, скажешь, людей не знает и что-то со здоровьем у него последнее время плоховато. Кашляет, скажешь, как туберкулезник, — сочинял Пуриньш.

От последних слов Рагозин и Гудловский аж зашлись от смеха.

— Поймите, надо и человеческую жалость вызвать. Если она к делу приварится, то неплохо будет. Психологически тонкий ход, — поучал Пуриньш. — Дашь адрес своей квартиры, той, в конце Мариинской. Понял?

Гудловский кивнул.

— И последнее, этому деятелю, — Пуриньш назвал Графа, — передашь на словах: сделать все, чтобы сопроводить Иманта в Ригу.

— Прямо так? — Степан переглянулся с Рагозиным.

— Только таким образом, — подтвердил Пуриньш.

Данное ему поручение Гудловский исполнил пунктуально. Он рассказал обо всем Балоду, Грому, самому Судмалису. Как мог среагировать по-иному, кроме как не по уставному, а условно по-партизанскому Имант Судмалис? Сказать, что я не пойду к незнакомым мне по боевой работе людям? Конечно, он сказал: «Есть, слушаюсь!», не вслух там, не в парадном строю стоял, но таков был смысл его последующих действий. Надо было собираться и идти. Тем более, что товарищи из отряда так тщательно для него все готовили: и несколько новых явочных квартир, и опытных связников, и оружие прямо на месте боевых действий. Такое внимание, такая забота! В предыдущие периоды подпольной работы он такого подспорья не имел. Обо всем самому приходилось раздумывать. Принципиально было решено, что он выходит в конце января. Рагозину передали привет, чтобы он поправлялся, не болел.

К началу двадцатых чисел января на столе у Ланге лежали сведения, что Судмалис с типографским наборщиком Озолиньшем прибудут в Ригу 27 или 28 января. Было решено немедленно арестовать Валю — Веронику Слосман. Зачем дожидаться, что бы они встретились? Обстановка менялась ежедневно. Раз он уже выезжает в Ригу, то Валя на свободе не нужна. Дуэт опытных подпольщиков — это уже сила. Когда Ланге давал санкцию на ее арест, он бросил довольному громиле Тейдеманису:

— Учтите, что если они сошлись бы, Судмалис и Слосман, они могли бы весьма успешно разобраться с тем, кто есть кто в разыгрываемом нами водевиле с переодеваниями. Панченко и Граф могут здорово полинять в представлении Судмалиса, и он уйдет от нас в такой глубинный омут подполья, что мы ничего не увидим, кроме лопающихся пузырей после его исчезновения. Не может быть, чтобы он ни о чем не догадался бы, если Слосман расскажет ему, что здесь происходило, а Ликумс и Бриежкалне не дополнят ее рассказа своими наблюдениями.

— Пусть делятся лучше с нами, — Тейдеманис сиял. — Разрешите выполнять?

— Да, завтра утром.

На следующий день, 22 января 1944 года, Слосман Вероника Михайловна была арестована. Одновременно были задержаны и препровождены в тюрьму героические женщины-мученицы Сопротивления Эмилия Бриежкалне и Мария Ликумс. 23–24 января агенты гестапо, с которыми мог по прибытии встретиться Судмалис, были дополнительно проинструктированы: по собственной инициативе рассказать ему о провале в фотоателье, этим они наберут дополнительные баллы доверия у Иманта, а он убережется от засады в доме Ликумс, оставленной там, на случай появления других птичек, меньшего калибра.

Итак, 27 января 1944 года И. Судмалис и В. Озолиньш прибыли в Ригу. Из Освеи до Лудзы, откуда шел поезд, их провожала группа партизан под командованием Павла, того самого, который встретил Графа в доме Тони. В деревне Маслово сагитировали местного мужика отвезти их в Лудзу на санях. Тот расхрабрился и пообещал доставить к самому вокзалу, но при въезде в город струхнул и велел вылезать. Судмалис похлопал дядьку по плечу в знак признания его благоразумия, ухарски сбил набекрень свою шляпу с пером, надетую для придания облику легкомысленности, и с напарником затопал пешочком. На станции они свели дружбу с полицейскими, у которых были тяжелые чемоданы, и заслужили их расположение, неся багаж.

По идее, гестапо могло схватить Судмалиса в день приезда или на второй-третий день. Однако этого делать не стали. Ланге это выразил так:

— Сам он ничего нам не расскажет. О своих сообщниках? Да никогда в жизни! Не тот это человеческий тип, это вам не Гаецкий. Надо выявить его ближайших друзей, взять их, схватить его и выколотить из сообщников показания. Такова была генеральная установка.

Разместив привезенное с собой немудреное типографское оборудование в столярной мастерской Букса по улице Бривибас гатве 84, Судмалис и Озолиньш в начале февраля стали готовить на нем антифашистский текст широкомасштабного характера.

После встреч с друзьями, Имант послал в расположение отряда своего связного., который передал его, Судмалиса, категоричное мнение, что Гаецкий работает под диктовку противника, а судьба Кура-нова вообще неизвестна, возможно, он арестован, не исключено, что и в помине его нет…

Связной сообщил и еще один вывод Иманта: в рижском подполье, во всяком случае в его окружении, действует провокатор и, вероятно, не один.

Не теряя времени, Имант организовал в отношении себя проверку. Арвид Балодис, Малдс Скрейя и Алма Микелсоне располагались незаметно на лестничных площадках домов, в магазинах у витрин, в каждом случае около зданий, которые должен был посетить Судмалис. И так несколько раз. В трех случаях из пяти они видели, что за обычно быстро идущим Судмалисом широко шага ли, иногда переходя на легкий полубег вприпрыжку, личности, поведение которых не оставляло сомнений в их намерениях — слежка. При подходе к новой явочной квартире, к дому Зенона, и еще в одном эпизоде филеры за ним не появлялись, испарялись. Значит, они были не нужны, все станет известно гестапо и без них. Следовательно, те, к кому в такой-то час он приходил, — внутренние провокаторы подполья?

Убедившись в том, что он находится под жестким прессингом наблюдения, Судмалис имел еще время и возможности для бегства из Риги. Можно было исчезнуть, скрыться от всевидящих глаз гестапо. Но так были запрограммированы истинные патриоты, так был сконструирован он сам, что позволить себе спастись бегством от организации, от друзей, не сделав всего, чтобы вывести их из-под удара, — он не мог. Да, он понимал, что, используя адреса верных соратников: Алмы Микелсоне на улице Харманя 15, Бука на Бривибас гатве, художника Элиаса на улице Путну, останавливаясь у них, ночуя, используя их кров, он навел на них ищеек из гестапо. Надо было теперь их спасать. Это дело его чести как профессионального революционера. Но как? Он не сомневался, что квартиры эти обложены охотниками за черепами. Но бросить в опасности своих друзей, которые дали ему ключи не только от своих жилищ, но и от своих сердец, он тоже не мог! В этом заключалась трагедия. Долг и жизнь, что важнее? Судмалис выбрал долг. В эти дни он говорил Алме:

— Ты знаешь, я могу сравнивать. Так вот, в те месяцы, до взрыва на площади, нам несмотря ни на что, хотя гестапо неистовствовало и все ищейки стояли на ушах, но было легче. Групп Сопротивления было несколько, бежавшие из плена ребята были активны. Но часть из них ушли в отряд, многих арестовали. Теперь, как я чувствую, мы одни, как шары на бильярдном столе катаемся. Или нас пытаются толкать туда-сюда чужие руки. Седлениекс. Кто мог подумать?

— В отряде должны были думать, — ответила Алма. — Если ты, узнав о нем, все понял, почему они не могли раньше прислать своего опытного товарища с ним повидаться? Зачем такая активность с его стороны, если так легко, как ты говоришь, можно было бы с октября месяца запеленговать?

— Верно, так все и произошло. Схватили и заставили против своих выстукивать тексты, — бросил Имант. — Вот что, Алма, получу на днях пистолеты, снабжу всех вас оружием и надо уходить, по крайней мере со своих квартир, убрав все улики. Спрятаться у друзей — и прощай Рига.

С оружием дело затягивалось. Еще 5 февраля во время встречи с Рагозиным и Гудловским они обещали достать оружие буквально днями. На складе у них свои люди, все договорено. Немножко надо подождать.

— Ну не выходит сразу вынести, — объяснял Рагозин, — в караул заступили такие гады, что трясут буквально всех.

Прошла неделя, вопрос не прояснялся. Гестапо тянуло. Во-первых, прошло мало времени со дня прибытия Судмалиса и не все его соратники были ясны для Ланге. Во-вторых, дай ему оружие и оставь этого Андерсона с ним на несколько дней наедине, он раздаст пистолеты, гранаты своим соучастникам и они такие бои при задержании устроят, что как потом отчитываться за трупы гестаповцев у дверей?

Так что раздвоенность чувств, правда иного, тактического плана, наличествовала и у Ланге с Тейдеманисом и Пуриньшем. Бесконечно тянуть они боялись: распознает Судмалис игру Рагозина и Гудловского, тогда все, конец.

— А вдруг застрелится, увидев, что обложен? — спросил Панцингер доктора Ланге по телефону. — Не тяните. И никаких ему гранат. Скажите, что позже будут. Хватит играть на моих нервах. Кончайте операцию.

16 февраля Гудловский наконец-то сообщил Судмалису, что послезавтра тот может прийти за оружием. В этот же день Степан предупредил хозяйку своей квартиры, что 18 февраля явится некий Имант, которого он сам встретит. 17 февраля по просьбе Судмалиса его верный помощник Джемс Банкович посетил квартиру Микелсоне и вынес оттуда в чемодане шрифт для типографии.

Очевидно, Имант полагал до последнего момента, что, заполучив пистолеты, причем по два-три на человека, ребята сумеют отбиться и рванут из города разными путями. Он рассчитывал на это, иначе зачем ему было обзаводиться оружием? Он использовал последний шанс, который стал для него роковым, но от которого он не мог отказаться во имя надежды на спасение других. Если бы речь шла о нем одном, то испарился бы в момент. Уж что-что, но проходные дворы в центре Риги и особенно Старого города, где он работал до войны, он знал отлично. Но это все использовать для самого себя, как дезертиру? Нет, не такое воспитание получил он в подполье буржуазной Латвии и при нынешней оккупации.

Детально момент задержания Иманта Судмалиса описан в воспоминаниях хозяйки квартиры, где проживал Гудловский.

Итак, 18 февраля 1944 года, вечер между девятнадцатью и двадцатью часами. На улице темно, в доме, на лестничной клетке тоже: война, света почти нет, у потолка чуть проблескивает синяя лампочка. Первыми в квартиру проходят Рагозин и Гудловский — через кухню в комнату. Здесь, наверное, уместнее вспомнить рассуждения оберфюрера Панцингера о сцене и темных углах, которые заняли свои люди. Через четверть часа в кухню, где кушали хозяйка с мужем и детьми, вошел Имант. Он был молодым, выше среднего роста физически развитым мужчиной, хорошо сложенным. Был одет по тогдашней моде в длиннополое пальто, в шляпе.

Его правая рука была опущена в карман пальто, он был вооружен. Имант оценивающе осмотрелся. Он ничего не говорил, ни о ком не спрашивал. Без сомнения, таким же стремительно собранным он поднимался на пятый этаж дома, где из каждой квартиры, расположенной на лестничном марше, грозила опасность: вдруг двери раскроются и… Ситуация внутри дома была для Судмалиса явно невыгодной. Если бы он мог до своего визита послать кого-то в этот дом и в эту квартиру, определить обстановку. Но по условиям конспирации этого не делают. Раз договорились — значит договорились. Пришел бы посторонний, так Рагозин с Гудловским его еще на тот свет отправили бы, как Смушкина. Нет, рисковать можно только собой. Поэтому Имант и явился сам.

Но все же он был взволнован, взвинчен как всей обстановкой последних дней, так и тянучкой с оружием и необходимостью шагать и шагать по ступенькам этого угрюмого дома. Разве он не слышал о квартирах-ловушках политической полиции буржуазной Латвии и гестапо в эти черные дни фашизма на его земле? Конечно слышал и знал о таких фокусах. Может быть, его успокоил вид кушающих детей, он чуть расслабился, но тем не менее вопросительно глянул на хозяйку. Она сказала, что в комнате его ждут. Он вошел туда не вынимая руки из правого кармана пальто.

— О, Имант, привет, — воскликнул Гудловский, — все в порядке.

— Где оружие? — спросил Имант.

— Да дай же поздороваться, — встал с дивана Рагозин и протянул руку, настоящую лапищу.

— Здорово, — кивнул Имант, не вынимая руку из правого кармана пальто. — Я спешу, внизу меня ждут, — соврал он, — давай ящик или что там, и я пошел.

— Ты один не унесешь, мы тебе поможем, — сказал Гудловский, — а оружие надо принести сюда, оно в квартире ниже.

— Какого черта. Ты его не мог принести сюда? А если хозяин той квартиры куда-то вышел на пять минут?

Имант понял, что он в ловушке: «Зачем я пришел сюда? Эти два быка не могли доставить один-два ящика в место, указанное мною, в Шмерли, например? А там до дома Буки я с ребятами дотащил бы сам. Сейчас Степан уйдет. К кому?»

— Да не волнуйся ты, я мигом, одна нога здесь, другая там, — и Гудловский вылетел пулей из комнаты.

Когда дверь на кухню приоткрылась, Имант увидел переставших есть хозяев и детей, по-видимому взрослые слышали обмен репликами.

«Еще дети здесь, как на беду, и ведь не предупредил меня Степан об этом. А если стрельба? Дьявольщина!»

Рагозин набычившись смотрел на него. Имант выложил последний аргумент:

— Слушай ты, постная рожа, я стреляю из кармана без промаха. Если почувствую лишнее движение, разряжу всю обойму тебе в живот или в спину, как придется. Пойдешь вниз первым. Понял?

— Да ты что, Имант, побойся бога! Не дергайся.

Между тем Гудловский, принеся один ящик, понесся за другим, притащил и его. Дышал тяжело. Ящики были по-видимому тяжелые, в них лежали пистолеты.

— А гранаты? — спросил Имант.

— Будут, но попозже, — сказал Гудловский.

«Какой резон ему было бегать дважды вниз, тащить ящики наверх и теперь опять идти вниз. Могли спуститься, взять мимоходом оружие и удалиться. Кто-то увидит меня на этой лестнице? Бог с ним, раз так, пусть видит, ведь он свой, если хранил пистолеты» — это была предпоследняя мысль Иманта.

По свидетельству хозяйки, они вышли из квартиры в таком порядке: первым Имант с ящиком, за ним Гудловский — со вторым и Рагозин. На первой же по ходу лестничной площадке Имант приостановился и глазами показал Рагозину — иди вперед. Тот пошел первым, успев, обгоняя Степана, обменяться с тем взглядом. Затылком Имант чувствовал нервное дыхание Гудловского и надвигающуюся фатальную неизбежность развязки. Примерно те же флюиды перебегали от Иманта к Рагозину, широкая спина которого была безошибочной мишенью и должна была бы принять пули, уготовленные для таких предателей, как он, но этого не случилось. Около квартиры, откуда таскали оружие, Гудловский поднял свой ящик повыше и нанес хорошо рассчитанный удар по затылку и шее Судмалиса. «Конец», — мелькнула последняя мысль. Имант потерял сознание и упал. Рагозин перекрестился и вытер платком пот со лба, щек и своей жилистой шеи. Из квартиры первого этажа вывалились Тейдеманис, Пуриньш, их подчиненный Борис Лукстиньш, который почти шесть месяцев вел разработку виновников подрыва эшелона 20 октября на Югле и взрыва на Домской площади, т. е. группы Судмалиса, и Эрис. Лукстиныи и Эрис сразу бросились к ничком лежавшему Судмалису, щелкнули наручники, из правого кармана его пальто они извлекли пистолет, из левого — гранату, из кармана брюк — еще одну.

— Эти четыре пролета я шел, ожидая выстрелов в спину. Хорошо, что Степан так ловко сбил его, — произнес побледневший Рагозин.

— Молись, что он не рванул нас всех гранатой, — сплюнул Пуриньш.

— Граната, граната, — прошептал Имант и опять впал в беспамятство.

— Доктор, укол, — приказал Тейдеманис, — он должен очухаться.

— Только не ждите немедленного пробуждения, — сказал эсэсовский врач и сделал инъекцию.

Во время задержания сотрудники гестапо и эсэсовцы с автоматами выскочили из подошедшего крытого грузовика и веером разлетелись по этажам дома, встав у каждой двери, чтобы ни один любопытный глаз не вылез за пределы своей квартиры. После отъезда основной группы захвата, в некоторых квартирах провели обыски на предмет обнаружения в них возможно находящихся там соратников Иманта, собиравшихся оказать ему помощь.

Если бы малоопытный разведчик Балод не смотрел доверчиво в рот Рагозину и Гудловскому и не затолкал Судмалиса к этим… Если бы…

В тот же день, 18 февраля, были арестованы и другие товарищи Иманта Судмалиса.

…Иманту привиделся зимний вечер в завьюженном доме в деревне Маслово, где целых три дня с утра до вечера ничего не нужно было делать, кроме как спать, лежать, сидеть, ожидать немецкие аусвайсы для путешествия по родной земле, которые должны были принести друзья из Пасиенской волости. Три дня Имант наслаждался покоем и скрипичной музыкой, концерт которой устроил ему неутомимый Павел. Тот в деревне нашел скрипку и играл без устали. В памяти возникли мелодии, воспроизводимые Павлом: чардаш Монти, серенада Тасселли, военные песни… Имант очнулся. В ушах звенело от удара. «Музыка отзвучала», — подумал он. Лежа на полу, Судмалис обвел взглядом стены камеры: они пестрели рыжими пятнами. Кровь, кровь своих… Сколько их здесь прошло? Имант чувствовал озноб. Все-таки сотрясение мозга он успел получить. Мысли вернулись вновь к деревне Маслово, к скрипке… Музыка вечна, да. Пятна были и там, на стенах комнаты, от клопов. Ребята еще смеялись: «Бей клопов из автомата!» Он улыбнулся, сознание путалось…

…Павел, проводив Иманта, вновь и вновь перебирал в памяти встречи с ним. Его задумчивое лицо и весь усталый облик там, в деревеньке, никак не вязался с тем моторным, пружинным Имантом, которого привыкли видеть в неустанном движении. В ушах Павла звучали слова друга: «Страх? Страх смерти? Он у всех и внутри каждого. Но право на жизнь надо отвоевать! Надо… И не все мы останемся в живых. Считайся с этим и вытесняй страх. Другого выбора нет. И почаще вспоминай сожженную Белоруссию, по которой мы шли. Было страшно? Было… Так вот, пусть пепелища эти выбьют страх смерти!» Вспомнилось и другое. Был дальний переход летом. Судмалис шел в колонне партизан и рассуждал о жизни после войны. Нить его мыслей вилась вокруг перспектив… науки. Да, да! О науке после неоконченной еще войны. Он говорил о том, что воюем на переделе сил и для того, чтобы поднять страну из разрухи, и двинуть вперед условия жизни сможет только наука, технике тоже предстоит работать на пределе сил…

…Задумчивый вид Имантатам, в деревне, засел в памяти Павла навечно. Предчувствовал ли тот 1 свою гибель? Трудно сказать, но страх из себя он выжег. Это точно.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх