Стрелы летят и в цель, и мимо

14 октября 1943 года тепло распрощавшись со Стефанией, у Графа в самой-глубине души, там, где она еще не покрылась метастазами предательства полностью, всплыла мысль о том, какой же добротой обладает эта простая латышская женщина, католичка, так участливо встретившая его, чужого по крови украинца и вообще приблудного типа, вся выложившаяся для того, чтобы он смог выполнить какой-то свой, в целом непонятный для нее поход. От нахлынувшего вдруг на мгновение удивления он слегка приостановился, показалось, его даже кто-то тихо окликнул, но затем он потопал дальше выполнять германское задание. Если разобраться, — мелькнуло в голове, то я-то тоже католик, родители те уж точно без молитвы дня не начинали. Ну я, значит, формально той же веры. Однако ладанка на груди, переданная Стефанией, ничего не напоминала, от нее не было ни тепло, ни холодно. «Ладно, — думал он, — Стефу попросили помочь, свою задачу она исполнила, мне надо исполнять свою. Раскисну, пущу слезу, чертов католик, вспомню про костел, мамку, еще вспомнить про сиську не хватает, и ошибки пойдут одна за другой, и окажусь в кювете с дыркой в голове. Лучше о Мари вспоминай». И он зашагал веселей. Через полсотни шагов рядом с ним прямо-таки бесшумно притормозил фурман, колеса были на резиновом ходу.

— Добросить? — раздался слегка грассирующий голос Эриса, очевидно следствие его французского воспитания. — Ты что, оглох, третий раз около тебя останавливаться?!

Про себя Граф всполошился: только о Мари подумал, на тебе, и ее хозяин тут как тут. Однако, увидев на облучке в одеянии кучера известного ему Штайера, порученца при высоком начальстве, успокоился, тот без дела разгуливать не будет. «Конспирация, заботятся обо мне», — подумал Граф.

Он лихо вскочил в пролетку. Лошадь сразу же зацокала по направлению к вокзалу.

— Что-то случилось? — спросил Граф.

— Начальству под утро пришла гениальная идея. Зачем тебе документы тащить самому? Хоть я и буду в соседнем купе до места назначения, но кто-то пристанет, шум, гам, выяснение отношений. Лучше везти их мне, германскому офицеру, а затем в конце тебе отдать.

— Снимаю штаны, — невозмутимо ответил Граф и стал делать вид, что расстегивает свои брюки.

— Ты что? — воскликнул Эрис.

— То самое, господин Мухамед, все уже зашито так, что не найдете. Сто марок, если обнаружите, идет?

— С меня? — растерялся Эрис.

— Если у вас нет, пусть Штайер войдет в долю. Штайер заржал, лошадь дернулась. Граф мстил за сытую жизнь Эриса, за входившую в его рацион Мари.

— Эта служанка за пятнадцать минут сделала такой тайник, который портным СД не снился: они бы три дня только ходили вокруг стола, чертили бы и кроили по лекалам берлинского образца.

— Ладно, ладно, все в порядке. Отставить обмен штанами, — пошутил Эрис. — Начальство о твоей безопасности заботится.

— Знаете что? Я выйду, пойду пешком. В роль надо входить, а не въезжать. На вокзале еще дружки из лагеря вынырнут. Опасно.

— Давай, давай. Если у тебя в штанах все на месте, то вперед, — скаламбурил Эрис.

— У меня все там разложено, — ответил Граф, выпрыгнул из пролетки и, вспомнив о Мари, подмигнул Эрису.

Поезд в Зилупе ушел по расписанию.

В это же утро Панцингер предложил Ланге позавтракать вместе. Они встретились в отдельном кабинете ресторана на последнем этаже огромного шестиэтажного магазина для офицеров вермахта.

Заказали легкий завтрак.

— Понимаете, Ланге, только сейчас я выкроил время для вас, хотя уже, по моему, два месяца в Риге. Поговорить надо о многом и вот так, наедине, без свидетелей. Вы, надеюсь, уловили, что я сторонник серьезных дел. Хотя я и не люблю Гамбург, но давайте договоримся о том, чтобы в наших с вами отношениях и перед лицом Кальтенбруннера, Мюллера и других не менее уважаемых руководителей нашей системы всегда руководствоваться гамбургским счетом. Надеюсь, вы помните, что это?

Ланге улыбнулся, но кивнул несколько раз головой в знак того, что не прочь восхититься еще ра этим остаточным реликтом рыцарского благородства. Тем более из уст начальства.

— Так вот, — сказал оберфюрер, — в старое доброе время на состязаниях по французской борьбе в Гамбурге — при закрытых дверях, без публики, счет по схватке велся честно, без фальши, накидывания или сброса очков. Без циркового ажиотажа, как обычно боролись на публике. Я внимательно изучал пожалуй все, что относится к нашей карательной деятельности. Ревизовать то, что было, я не буду. Нет ни времени, ни желания. Вранья слишком много, Ланге. Слишком. Вот что. И цифры разгромленных групп завышены, и какой-нибудь группе из пяти пленных и трех баб, извините, придается статус таинственной пещеры Али-бабы с сорока разбойниками, хотя их всего восемь. Это далеко не гамбургский счет. Все это направляется в Берлин, там ахают, охают, а здесь все на месте крутится без изменений. Уменьшения террористов не замечается. Если в Риге фактически действуют 100 террористов, а вы дали цифру в Берлин, что было их 1000, но 500 уничтожено, то это не по-джентльменски. И мы в Берлине прекрасно можем спать, вот-вот ожидая гибели еще четырехсот, но которых, извините, нет в природе, ибо действуют-то те 100, которых мы не поймали до сих пор. Агенты ваши, извините Ланге, измазаны в крови по уши, компрометируются слишком большой близостью с вами и подвести под удар какое-нибудь значительное формирование они не в состоянии…

Разговор для Ланге был неприятен. Конечно, оберфюрер с его колокольни был прав, но как тут развернуться, если массы этих молодых и совсем юных фанатиков бьют выверенный, подобно часовому механизму, немецкий профессионализм, не считаясь ни с какими потерями. Москва, русская фронтовая разведка засылают своих диверсантов все чаще.

— Я понял вас, оберфюрер, под вашим руководством работа пойдет более четко. Оправдываться не буду. Думаю, не к чему.

Панцингер одобрительно кивнул.

— Давайте используем до предела, — сказал он, — нашу находку — «Рижский партизанский центр».

— Вы полагаете, оберфюрер, послать намеченных в партизаны Панченко и других тоже от имени «центра»?

— Ни в коем случае, что вы, Ланге, — замахал салфеткой Панцингер. — Повтор, дубляж, трафарет. Отношусь к этому резко отрицательно. Появятся противоречия. Провалимся. Насколько ни примитивен противник, но он начнет сравнивать, а сравнение всегда конкретно. Возникнут накладки. От Графа они получат данные об организации в Риге, это хорошо. Это их воодушевит. Каждый мечтает о союзниках. Но можно ли верить этой организации? Они захотят подключить к перепроверке других людей, наших людей, ну, может, и своих тоже. Пожалуйста. И мы подготовим второе действие Пьесы. Интрига нуждается в развитии. Сейчас я вас прощу об одном. В октябре мы планируем заслать из Риги в партизанский край несколько своих людей. Возьмите все группы, которые туда пойдут, под свой личный контроль.

— Слушаюсь, господин оберфюрер.

— Они должны подтверждать наличие этого «центра» в Риге, иначе Граф окажется на мели. Но Графа перед ними не раскрывать. Где тонко, там и рвется.

Ланге наклонил голову в знак согласия, затем, увидев благожелательную позу оберфюрера, решился:

— Простите, шеф, хотел спросить о «Красной капелле», как удалось схватить столь большое количество участников?

— С конспирацией у них было поставлено дело дрянновато. Москва сама дала нам в руки адреса руководителей «капеллы». Русские черпали от них информацию огромными порциями, однако я не верю, чтобы они доверяли немцам полностью. Они эксплуатировали их на износ, не заботясь о перестройке группы, ставшей гигантской. В разведке масштабность гибельна. Если бы русские не думали, что их шифр запаян, как консервная банка, которую невозможно вскрыть, сузили круг руководства резидентуры до минимума и ввели способы связи, ваш покорный слуга еще продолжал бы носиться по Германии с радиопеленгаторами и не знаю с чем еще, а не завтракать с вами в этом уютном ресторане. Со стороны русских с «оркестрантами из капеллы» работали явно непрофессионалы, — Панцингер сделал паузу, подбирая слово, — какие-то олухи. Они сами загубили свой агентурный потенциал в Германии…

Граф добрался к концу дня до Пасиенской волости. Был он бодр, весел, улыбчив и смотрелся эдаким петушком. По дороге он подремал. Правда, больше делал вид, что спит, чтобы не влезать в разговоры попутчиков. Ему лишние вопросы были ни к чему. Он даже с некоторым чувством жалости посмотрел, как Эрис протопал в местный полицейский участок, чтобы прокоротать там время до ночного поезда обратно в Ригу. Сам же он сориентировался по рассказу Стефании и отправился в пасиенскую больницу, где должен был встретить Адель. Стефания объяснила, что прокладывать к ней путь прямо в Пирогово было неразумно, на каждого чужого внимание обращалось чисто деревенское, т. е., как истолковал Граф, как на живого негра. Ему повезло, он сразу выскочил на Адель.

Работавшая санитаркой и слывшая в округе знахаркой, Адель сразу завела для отвода глаз разговор по поводу болезни ног Графа, даже предложила ему снять один сапог и осмотреть его пальцы, якобы потерявшие пульсацию крови, а затем бочком, бочком вывела его во двор, посадила на телегу, и они отравились в Пирогово. В полупустой больничке никто не заметил какого-то пришельца. Мало ли их ходит к знахарке!

Расчет сестер-католичек был тонок, и через час Граф сидел в деревенском доме, где не было абсолютно никакого шума, пил чай, рассказывал городские новости. Для деревенской Адели услышать описание жилища ее родной сестры Стефании, которую этот обходительный, видный парень видел этим же утром, было равносильным узнать новости из первых рук из Москвы или Берлина, в ее памяти находившихся от Пасиенской волости на таких же Длинных перегонах, как и жившая в Риге ее сестра.

Сестры были очень похожи, обе стройные, подвижные, дружелюбные. Граф «коней не гнал», не расспрашивал ни о чем, сами поделятся. Мало ли какой механизм в чужом околотке! Может, за ним еще несколько пар глаз взирают с интересом.

Адель постелила ему на сеновале, объяснила, Что в случае чего он — пациент, приехал из Риги на пару дней, она приготовит ему болтушку для ревматических пальцев, он и уедет. Ни одного лишнего Опроса Граф не задал. Слова Пуриньша вбились в голову, как гвозди в доску: «Твоя сила в твоей противоречивости: плен, побеги, аусвайс, бумаги «центра». В тебе нет приглаженности — пусть думают. Твой ребус им не решить. Подготовочка не та, я их знаю. Еще в тридцатые их по кабаньим углам гонял и в тюрьмы засовывал. Грамотишкой им не с руки было овладевать. Не дрейфь и ненавидь оккупантов, как они, но без перебора. В Ригу — ни-ни, ты не ходок, боязно. Если не выйдешь на связь — свою голову ищи в другом месте. Открутим и выкинем».

Через три дня за ним пришли. Точнее пришла красивая тонконогая дивчина двадцати двух лет, плюс-минус год туда сюда. Подойдя к сеновалу в со провождении Адели, она крикнула: «Ну, где тут отсыпается доблестный боец, тетка?».

— Выходи, выходи, милок, — крикнула Адель.

Граф появился действительно заспанный. А что ему было делать? Не по деревне же бродить. Познакомились. Девушка назвалась Тоней и важно заявила, что ей поручено отвести его к себе, в деревню Стрельцово соседней Истренской волости. По до роге Тоня рассказала, что она активно работает по сбору теплых вещей для партизан, «ведь зима-то на носу».

Ей хотелось быть на равных с этим симпатичным лейтенантом Красной Армии, бежавшим из фашистского плена и прибывшим на помощь в их далекий край.

Дома Тоня познакомила Графа со своими родителями. Посидели, поговорили о Риге. Граф создал о себе неброское, солидное впечатление, знал, что скоро прибудет уже на финишный пункт. Здесь же он в непринужденной атмосфере делился, какие прекрасные советские активисты борются с врагом в столице Латвии, между прочим его друзья. Деревенские внимали его рассказам с интересом и сочувствием. У родителей Антонины Граф пробыл 7 или 8 дней. Наступили первые серьезные заморозки октября сорок третьего. В сарае, на сене, где он скрывался, появились теплые одеяла. И наконец за ним пришли. Партизанская цепочка замкнулась. Одиннадцать дней как он выехал из Риги и ни разу не пришлось ему туда звонить и общаться с кем-то из своих новых хозяев.

…Пришел за ним, как потом выяснилось, двоюродный брат Тони — Павел, партиец с 1939 года, одногодок Графа, оба они были с 1919 года, активный партизанский вожак. Вот он, знающий все лудзенские дорожки, речки, горки, ложбинки, деревеньки и все вокруг них с закрытыми глазами, и был послан за красным командиром, скрывавшимся у его родни. «Целые десять дней меня мурыжили по этим Пироговым и Стрельцовым, другие ребята, тех, что Шабас организовал, уже давным-давно в отряде. Одно дело, когда сами организуют все, да по-простому, по-рабоче-крестьянскому лепят, другое — когда начальство от большого ума начинает проектными изысканиями заниматься», — думал намаявшийся Граф.

За это время самые черные мысли посещали его искушенную голову: проверят по Риге, найдут там знакомых, попавшихся на попытках контактов с партизанами; вдруг от Катьки Ивановой круги пошли, ведь год со времени ее смерти промчался? Могла она перед смертью что-то ляпнуть? Вполне. Да мало ли других знакомых могли наговорить?

Павла, пришедшего за ним с еще одним партизаном, никакие такие бурные мысли не обуревали. За каждым пленным они отнюдь не торопились, о том, что у Тони ожидает своей очереди лейтенант Красной Армии, — знали, вот и пришло время по пути его забрать. Одна только деталь бросилась Павлу в глаза: «Интересно, как на третьем году войны и плена у лейтенанта сохранились такие подогнанные под ногу, сверкающие глянцем хромовые сапоги?» Вот такая мысль блеснула у Павла. Может в самый первый миг встречи думка эта и не отшлифовалась в такое законченное умозаключение — попросту вначале в глаза сапоги бросились, ибо видные были. Но затем мозг свои исчисления выдал и сложил их примерно вот в это предложение. С сожалением он бросил взгляд на свою стоптанную обувь, сравнение шло не в его пользу, и они трое отправились в неблизкий путь.

Эта сапожная деталь ровно никакого значения не сыграла, но в какой-то клеточке мозга отложилась, как облик первой любви, и наблюдательный Павел пронес ее сквозь всю жизнь, в течение которой каких только коллизий не создавали мчавшиеся бурным потоком дни, недели, месяцы, годы, десятилетия. Случилось так, что первое впечатление — щегольские сапожки, «забило» весь остальной облик пришельца, встреченного в деревне Стрельцово.

Когда Граф предстал перед командованием партизанской бригады, дислоцированной в Освейском районе, он почувствовал вначале себя довольно тоскливо: недоуменных вопросов было много, его жизненные стежки гладко далеко не вились… Каждый допрос — это переживание. Даже если человека допрашивают в качестве свидетеля, причем добросовестного, желающего помочь распутыванию какой-нибудь длинной истории или короткого эпизода. Этот свидетель, пересказывая виденное, слышанное, осязаемое, волнуется, боится что-то спутать, переживает за каждый допущенный им ляпсус, нервничает даже за, как ему кажется, неверное восприятие допрашивающего, которого он, не желая, ввел в заблуждение.

Что уж тут сказать о человеке недобросовестном, старающемся запутать следствие, исказить объективную картину, заменить правду вымыслом? Такой субъект — словно гиря на ногах. Лучше бы этого умника вовсе не было, так думает следователь. А что говорить о лжеце, искажающем, переделывающем свой собственный облик.

События же, окружающие допрашиваемого — военное лихолетье, и этим все сказано. Оно выплескивало из себя героизм, благородство, подлость, низость, все, что хотите. Им и расплачивались и за хорошее, и за плохое, в него и уходили платить долги и зарабатывать награды.

Сколько было таких случаев в реалиях войны, когда человек делал подлость, ее обнаруживали, ему говорили: иди и в бою смой свой позор. Он шел, бился, но смывал ли? Он мог просто быть в бою, исправно стрелять, но в гонке за добрым именем не рисковать. Он как бы отвоевывал эпизод боя. Но без всякого старания во имя спасения жизней погибавших рядом.

Так что понятие «иди и смой» не надо приравнивать к умывальнику. Кровь других со своих рук смыть можно только своей кровью. Ну а если ты нагадил столько, что своей крови вообще не хватит?

Подумайте, сколько таких виновников осталось нетронутыми, кровь в них исправно циркулировала вплоть до мирной, тихой, кроватной, биологической смерти. Обидно? Да, очень обидно, и суть не в том, что месть не состоялась, а в вечности дерьма…

При допросе Графа, и не одном, в бригаде с ним беседовали неоднократно, все сомнения толковались в его пользу, презумпция невиновности действовала, хотя ее проводники теоретически мало что о ней знали. Они попросту были честными патриотами, партизанами, боровшимися за святое дело — свободу народа.

… Когда Граф вошел в землянку, там находились заместитель командира бригады Балод и начальник контрразведки Юрч. Граф представился, затем присел на стул, извинился, снял правый сапог и стал стаскивать штанину бриджей.

— Ты чего? — не понял Юрч, широкоплечий, скуластый, с угрюмым лицом и приветливыми глазами.

— Документы, которые велели мне передать, и из которых видно, кто мы есть… — пояснил Граф.

— Хм, — давай, доставай, — сказал Балод, круглолицый, с ямочками на щеках.

Граф ловко вывернул на левую сторону штанину и финкой поддел внутренний шов на колене, затем оторвал лоскут материи и достал бумаги, сложенные аккуратно, по-хозяйски. Под пришитым сверху лоскутом они нисколько не деформировались и легли на стол перед Юрчем одна к одной, как три карты при игре в двадцать одно. Граф оделся, натянул сапоги и из внутреннего кармана френча вытащил еще один документ — аусвайс, где он был обозначен унтер-офицером караульного отдела (Укр.) лагеря военнопленных.

Прочтя в аусвайсе «он уполномоченный носить оружие и имеет право свободного хождения согласно местных предписаний», Юрч сказал:

— Оружие?

— Вот, — извлек Граф из кармана брюк браунинг, вытащив при этом обойму и проверив, нет ли в патроннике патрона, оттянув для этого на себя ствол и наклонив его вниз, по направлению к полу.

— Богатый ты, лейтенант, — покачал головой Юрч.

— Кто здесь богатый? — раздался голос вошедшего Лайвиньша, командира бригады, высокого, стройного, широкого в плечах. — А, пополнение, что Павел приволок.

Лайвиньш сел за стол, разложил бумаги Графа и стал их рассматривать. Прежде всего его внимание привлекли документы «Рижского партизанского центра». Он прочитал их внимательно, передавая листки по одному своим товарищам. Закончив читать, он спросил Графа:

— Смелые ребята, а?

— Да, братва что надо, — ответил тот.

— Где же ты на них вышел, или они на тебя? — спросил Балод.

— Я на них? Да когда сидел в лагере в Гризинькалнсе, то меня с ихним Федей познакомил Ванька-банщик из лагеря.

— Ты входишь в их руководящую группу, в число командиров? — уточнил вопрос Лайвиньш.

— Нет, — ответил Граф. — Я с ними, так сказать, на равных. Ребята предложили, я вступил, а когда узнали, что к вам собираюсь, то вот вручили. Говорят, отвезешь документы, объединяться нам надо. Партизаны оружием помочь нам смогут. Вместе мы сила…

— Еще какая, на расстоянии в три четверти Латвии, — усмехнулся Лайвиньш. — Разломаем немцев, как свастику на печати.

— Кто тебе дал эти документы и где ты их получил? — спросил Юрч.

— Федя, активист «центра», прямо в парке, в Верантском парке, — вспомнив парк у дома Эриса, сказал Граф.

— Да, верительные грамоты у тебя богатые, — протянул Лайвинш. — Руководителей «Рижского партизанского центра» ты знаешь?

— Нет, не знаю, — правдиво ответил Граф, — там же конспирация. Что не положено, то не положено.

Юрч тем временем рассматривал на свет штемпель «центра» и печать — сильные трудовые руки разламывают свастику.

— Здорово придумано. Никогда не видел. Работа хорошего мастерового.

— Делал человек с богатым воображением и глубокой ненавистью к фашизму, — задумчиво заключил Лайвиньш. — Я тоже такого не встречал. Вообще видно, что организация боевитая, во всяком случае солидная: и со своим членством, печатью присягой и даже штемпелем. Прямо как в райкоме! И какова основная задача твоей организации? — спросил Лайвиньш.

— Снабжать вас людьми, пленными стало быть, усилить борьбу с фашизмом. В городе распространять листовки, организовать диверсии, да мало ли что…

— Да, все это верно, — покачал головой Лайвиньш. — И люди из Риги идут. Уже две группы прибыли. Сегодня у нас какое? 25 октября с утра было? Да, — сам спросил и ответил командир бригады. — Первая группа прибыла в первых числах этого месяца, человек 25 там было, вторая — 13 октября, с восемнадцатью человеками. Ни у кого на них таких солидных документов не было. Так, Юрч?

— Не было, — глухим голосом откликнулся тот.

— Жалко, что и руководители «центра» к нам не идут, а? — спросил Балод.

— Заняты они по Риге, — быстро заметил Граф, понявший из реплик Ланге и Пуриньша, что руководству «центра», чьи подписи были подделаны на бумагах, вход в Освейские леса забит наглухо. «Дать возможность действительного объединения двух сил! Так вам Ланге и разрешил», — подумал Граф, которому уже начинало казаться, что экватор допросов он благополучно переполз.

— Скажи, — проскрипел дотошный, вечно простуженный Юрч, — вот почему тебе документы эти доверили, а у других групп их не было?

— Во-первых, как я понимаю, я вышел из Риги раньше других, заранее имея поручение, шел один, по тропе надежной. Во-вторых, у меня был настоящий аусвайс, ходовой, вот он. Проверят — отпустят, у других не знаю были ли еще. По-моему, нет. Ну и вообще, мне доверяли. Имел ли кто еще задание по связи — не знаю.

— Ясно, — сказал Балод.

— Скажи, а как ты на тропу сестер Долновских угодил? — спросил Юрч.

— Я не знал, что это за дорога. Теперь только понял, что она самая долгая, — запустил «дурочку» на всякий случай Граф. — Я отправился 14 октября. Там вышла одна история с евреями на складе. Оставаться в Риге было опасно, и мне предложили через Стефанию уйти. Вот я и ушел.

— Ясно, — сказал Лайвиньш, хотя ему ничего не было понятно, почему парень этот не пошел с первой группой, которую вез Шабас до Зилупе, а потом к своим родителям в Лаудари, той же Истренской волости, в которой жила в Стрельцово Тоня. Но не будешь же вслух недоумевать перед посланцем подполья из Риги?

Балод этого командирского сомнения по ходу дела не понял и спросил:

— Но ведь Шабаса Ивана ты знал, в его списке ты фигурировал, почему с ним не пошел?

— Я Шабаса последнее время в сентябре не видел, я прятался из-за складской истории. С ним идти не получилось.

Лайвиньш досадливо поморщился на своего зама: незачем давать этому парню возможность собирать все доводы. С Шабасом еще о нем толком не поговорили. А теперь в лагере они встретятся и все обсудят.

— Ты вот что, расскажи, как в плен попал, где сидел, — перешел на другую тему Юрч.

Граф набрал воздуха побольше, ибо глава эта хотя и была отрепетированной и залегендированной, но лучше, чтобы ее вообще не было, и начал:

— Училище окончил 14 июня сорок первого, получил назначение командиром минометного взвода, затем — в отдельном артиллерийско-пулеметном батальоне, был командиром дота. 20 сентября сорок первого около Ленинграда, будучи контужен, попал в плен. И пошла служба другая, — невесело усмехнулся он. — Лагерь в Валге, в лазарете там был, отошел малость, в апреле сорок второго бежал. Поймали, посадили в тюрьму Тервете, оттуда снова бежал, затем посидел в тюрьмах Алуксне и Валки — и в лагерь в Риге, в Гризинькалнс. В январе или феврале сорок третьего познакомился с Шабасом, он мне поручил вступить в охранный украинский батальон. Вступил, стало легче. Караульный как никак. Связался с рижскими подпольщиками.

Тут Граф немного притормозил, по понятным причинам о них рассказывать не стоит. Начнутся вопросы, ах, тот погиб, а как погиб? Ну их к лешему.

— Вот такая моя история, — закончил он.

— Да, история у тебя богатая, — проскрипел Юрч. — Ладно, пусть идет пока. Так, командир?

— Мы посоветуемся, определим, куда тебя пристроить, подожди на свежем воздухе, — сказал Лайвиньш.

Граф вышел. Все заговорили разом.

— Темная лошадка, — проскрипел Юрч. — Лагерь, тюрьмы, побеги, и на тебе — караульный.

— Всякое в жизни встречается. То, что он с патриотами в Риге связан, помощь им оказывал, доверием у них пользуется, я думаю, — сказал Балод, обращаясь к Юрчу, — отрицать не можешь.

— Будем разбираться. Спросим других людей. На днях еще одна группа прибыть должна. Куда его определить сейчас? — сказал Лайвиньш.

— По линии разведки. Парень пронырливый, с немцами общался, аусвайс имеет, — Балод потряс слегка документом.

— Пусть будет так, — заключил Лайвиньш. — Балод, вот что, срочно подготовь шифротелеграмму в Москву.

— И все-таки бегал, бегал, а в унтеры выбился. У нас, поди, сержанта при таком раскрое не получил бы. Для немцев у него характеристика очень отрицательная была, — ворчал Юрч.

В этот же день Балод подготовил донесение в Москву, в штаб партизанского движения Латвии, на имя его начальника полковника Спрогиса.

«…С сентября 1942 года в 362-м сторожевом батальоне, где был помощником командира взвода… 24 октября 1943 года прибыл в партизанский отряд… передал нам письмо «Партизанского центра» из Риги, удостоверение и присягу того же центра… Письмо ему дали двое военнопленных…» В конце телеграммы содержался интуитивный, но четкий вывод: «Не исключено, что он завербован и послан немцами». Донесение подписали Лайвиньш и Балод.

Назначили Графа в разведвзвод, командиром которого являлся славный латгальский парень Александр Гром, до войны немного служивший в НКВД. Он был храбр, бесшабашен, ведал разведывательными акциями бригады аж до Риги, подчинялся непосредственно заместителю Лайвиньша — Балоду. Свое дело Гром любил и был ему предан. Правда, грамотешки у него было маловато, но что делать? В партизаны шли не по уровню образованности, а отдать если надо жизнь за Родину. Под его началом Граф, по отзывам, воевал умело, ходил в дальние разведпоходы, в частности ему приходилось охранять своих же радистов, которые поддерживали связь с Москвой, с Ригой, уходивших с рациями подальше от базы лагеря, чтобы не запеленговали.

В дни последней декады октября Панцингер был не на седьмом небе, а на девятом, извините, месяце, готовый принять сам отличного качества плод работы гестапо, зачатый по его же теории. Как умный генерал он не обрывал проводов в Берлин, не слал туда шикарных телеграмм с намеками о том, что вот-вот вытащит кишки партизанского Движения во вверенном ему Остланде. Ибо, работая в Берлине, хорошо изучил, как долго смеются получатели телеграммы над несбывающимися обещаниями и прогнозами провинциальных чиновников, покачивая головами, что нашему дорогому, к примеру, Лео несмотря на критический мужской возрастной ценз, еще так много хочется!

Панцингер сделал только тихий звоночек своему вечному, как он его называл, шефу — Генриху Мюллеру, начальнику 4-го управления (гестапо) РСХА и коротенько сообщил о побитии двух «пешек» красных, с помощью которых надеется развить успех.

Мюллер ответил:

— Хорошо, пока не пишите, не надо лишней беготни по нашему старому доброму Принц Альбрехтштрассе. Да и завистников у вас здесь хватает, не успел обжиться на новом месте, а о делах уже в Берлин депеши строчит. Будем скромнее, — и ляпнул что-то на родном баварском диалекте.

Панцингер попросил прислать в его распоряжение радиста, обученного работать на русской основе. Мюллер бросил свое короткое «да» и добавил, что пришлет хорошего знатока русских шифров, из тех, кто работал на «Красной капелле», хотя бы на месяц. Панцингер поблагодарил. Он представил себе, какую небольшую служебную радость доставил Мюллеру и как тот по привычке стал расчесывать свой ершистый невысокий ежик, затем оторвался от телефона, встал из-за стола, подошел к оперативной карте, где были изображены все выявленные радиоточки русских и западных союзников, и воткнул красный с белой полоской флажок в точку под названием Баложи, что под Ригой. Правда, названия этого места не было на такой карте, но Рига имелась, и этого было достаточно.

Дело обстояло так. В середине октября «с подачи» Балода и Грома, после детальных обсуждения командованием бригады и с санкции штаба партизанского движения в Москве, в Ригу была заброшена группа в составе двух человек (командира и радиста) с задачей сбора и передачи информации для использования ее в будущем в качестве опорной базы для руководителя рижского подполья, ожидавшего своего времени заброски.

Начало операции проходило весьма прозаично, ничего героического в себе не содержало. Точкой старта стало интеллигентное кафе в Старом городе на углу улиц Марсталю и Грециннеку, где до войны собирались видные латышские шахматисты, в том числе Матисон, Апшениекс, а также и заезжие знаменитости. У Зарса в этот вечер было свободное время, но так как на режиме вынюхивания он находился постоянно, то и здесь, заказав по уже приобретенной после поездки в Германию немецкой привычке рюмочку кюммеля, он стал интеллигентно потягивать содержимое и разглядывать публику.

Его внимание привлек мужчина лет тридцати, развязный по манере сидеть за столом, управляться с выпивкой и жадно есть, при этом очень даже симпатичной наружности, которого Зарс, ей богу, где-то встречал. Их взгляды встретились, незнакомец приподнял шляпу и взял курс к столику Зарса, попросив официанта перенести за ним и его закуску.

— Мы с вами встречались, — сказал незнакомец, — правда, далековато от Риги, но по общему делу.

— В Лудзе? — бросил Зарс.

— Нет, в Зилупе, дорогой Альфред.

— Бог ты мой, Куранов, сукин ты сын, ты ли это?

— Собственной персоной.

— Подумать только! И давно ты в Риге? 

— Да лет пять уже, с тридцать восьмого, а может меньше.

— Ну ты подумай какая встреча! — в памяти Зарса всплыла молодежь, там в Латгалии, группу которой в семь человек он заложил политохранке задолго до войны. Куранов относился к тем, кто уцелел, А рванул из тех мест и обретал неизвестно где. «Что за песню запоет он? Какая разница! Раз сам лезет, то не подозревает. Что ж, поболтаем».

— Где ты обитаешь?

— Да на Саркандаугаве, квартирка скромненькая, конторщиком в одной фирмешке стучу на машинке, бумажки сочиняю. Зато время свободное имею.

— Могу подсобить тебе куда-нибудь в более серьезную фирму оформиться, — и для солидности Зарс повертел перед носом Куранова пальцем с кольцом, изображающим голову римского война. Кольцо внимание Куранова привлекло массивом золота в него заложенным, и акции Зарса повысились. По рюмочке, по другой — друзья назюзюкались и отправились менять «плацдарм», так как для солидной выпивки здесь необходимого разгона не было. Пройдя по улице Геринга, спустились в «Фокстердиль», в славный погребок-ресторанчик, и здесь уже стали со смаком пользовать более основательные напитки.

— Ты подожди, не спеши, — уговаривал более рассудительный Зарс, — ты же не насос, не качай так в себя, не пожар же тушить собрался. Лучше поговорим о жизни.

И Зарс рассказал о неудачном вояже в Германию, где по его словам жизни нет, одна война, все кричат о победе, а Москвы не получили, Ленинграда — тоже, зато немцам накостыляли  у Сталинграда и Курска.

После этого паса с левой Зарса, его собеседник решил подхватить эту радикальную заявочку и стал популярно разъяснять Зарсу о скором крахе рейха. Он вспомнил с приязнью о прошлых их встречах на подпольной работе. Будучи пьяным, он видел Зарса в дымке тех романтичных лет, тем более, что по части табачного дыма все в ресторане клубилось, а пол содрогался от топота танцующих. Куранов хлопал Зарса по плечу, уверял, что сила в их единстве, как и раньше, и предложил вступить в крепкую группу ребят, чтобы «набить морды этим наци». Зарс трезвел. Сбегав в туалет и освободившись от лишнего веса всеми возможными способами, он вернулся к столику. Собеседник пластинку не менял, но авторитетно заявил, что через год «мы эту эсэсовскую шоблу отсюда вычистим», и стал переходить на то, каких крепких ребят он имеет в качестве друзей в Латгалии.

— Давай к нам, Альфред, — и привалившись к спинке стула он задремал.

Минуту-другую Зарс смотрел на него оценивающе, думая, что он выступил по полной программе, т. е. растрепал все, что может пьяный, и по старому гестаповскому закону следует посмотреть, что он может вывалить на трезвую голову с прополощенными мозгами.

Выйдя на улицу, Зарс увидел патруль. Он предъявил жетон негласного сотрудника «латышского отдела» СД, объяснил ситуацию, и вскоре два извозчика повезли навеселившихся друзей в гестапо. Разница была в том, что в первой пролетке везли Куранова, а во второй ехал в единственном числе Зарс.

По отделу дежурил Эрис, ему помогал Штайер. Позвонив Пуриньшу и выслушав очередную порцию нотаций, в какое время дня и ночи надо гореть на работе, Зарс невозмутимо заявил, что в Германию больше не хочет, что желает прокатиться в Швецию. Пуриньш рассвирепел, велел передать трубку Эрису. Тот доложил рассказ Зарса.

— Ладно, поговори с ним сам, затем пусть Штайер с ним поработает. Но до утра меня не будите.

Через два часа Эрис набрал телефон Пуриньша. Тот не был способен от негодования разговаривать. Он икал от ярости. Было слышно, как Магда успокаивала его.

— Попей воды, — ворковала Магда.

— Где эта сволочь? — спросил Пуриньш.

— Кто, задержанный? У нас.

— Да нет, Зарс.

— Он сразу ушел спать. Сказал, что его можно будить. Велел передать всем, что спит в одиночестве, — ответил Эрис.

— У вас хорошее настроение, Эрис? Что вы меня подначиваете?

— Настроение отличное. Задержанный дал развернутые показания, что он командир заброшенной партизанами в город группы. У него имеется радист с рацией.

— Что?.. — зависла тягучая пауза. — Я немедленно выезжаю.

— Машина уже у вашего дома, — отрапортовал Эрис.

— Спасибо, Мухамед, — и Пуриньш стал натягивать брюки, думая при этом, что Ланге и Тейдеманису он позвонит уже сам из своего кабинета.

Примчавшись в контору, Пуриньш на ходу приказал Эрису вызвать «этого негодяя Зарса» и кубарем скатился в полуподвал для экзекуций. Лицо Куранова в двух-трех местах кровоточило и было закинуто назад, ремни, привязывавшие его к стулу, были ослаблены. Он был в легком беспамятстве. На другом стуле вроде бы дремал Штайер: хотя веки его были полуоткрыты и в его пальцах дымилась сигарета. Он лениво открыл глаза и горделиво сообщил, что ничего особенного не потребовалось. Указательным и большим пальцами он, сложив их как для демонстрации толщины бутерброда, показал, что, дескать, применил пытку чуть-чуть и тип, испугавшись, все выложил. Возникший рядом Эрис поддакивал.

— А он не того? — показал тоже жестом пальца у виска Пуриньш. — Не с фантазией, крыша у него на месте, не съехала?

Раздался голос Эриса:

— Пройдите наверх, вам информация.

— Все в порядке, Александр, — сказал Зарс, — он мой старый знакомый и твой тоже. Помнишь ту типографию в Зилупе? Из тех кадров. Мы их брали в тридцать шестом. Напрягись — вспомнишь.

— Да-да-да. Отлично помню. Вот это номер. Надо брать второго.

— Я свое дело сделал, донесение на столе. Не спал — писал. Оцени.

— Звоню Ланге и Тео. Надо действовать.

Все завертелось. Панцингер лично побеседовал со вторым участником группы, радистом разведывательного подразделения партизанской бригады Волдемаром Седлениексом (кличка — Гаецкий), которого задержали 25 октября. Убедившись, что его напарник выдал все, что мог, Гаецкий посопротивлялся всего пару-тройку дней, и радиостанция вновь вышла в эфир, но уже под личную диктовку Ланге. В штаб бригады пошли ложные радиограммы, содержавшие все компоненты отсутствия принуждения при работе под контролем противника. Присланный из Берлина радист следил за каждым движением Гаецкого. Итак, 25 сентября 1943 года, в один день на невидимом фронте борьбы с подпольщиками в Латвии гестапо нанесло два далеко-рассчитанных удара: в партизанской бригаде стал действовать Граф, в Риге — захвачена партизанская радиостанция, начавшая работать под диктовку Панцингера — Ланге. Противник еще более укрепил свои позиции.

…Весь октябрь сорок третьего Ольга, Федор, Кириллыч, Соломатин изыскивали всяческие зацепки, чтобы передать собранную информацию в партизанский отряд, а при случае уйти туда кому-то из них для налаживания связи.

Ольга чувствовала, что как она сама, так и вся ее группа попадают в какую-то трясину неопределенности. Словно в болоте они ощущают, видят кочки, по которым можно куда-то выбраться, но которые находятся в неописуемом хаосе, не поймешь, можно ли на что-то встать, опереться, выскочить, перебежать по этим кочкам. А они куда-то отодвигаются, исчезают, покрываются болотной жижей, становятся опасно скользкими и вообще исчезают.

Взять Петю, Шабаса, Рагозина, Лешу… Один, Петя, куда-то исчезает, позвонит, опять пропадет; Шабас вечно занятой, в разъездах, Томка минимум три раза проговорилась, что мужик ее только и возит людей в свои родные Лаудари; Рагозин и дружок его Гудловский, оба пыжатся, собираются уйти в леса, говорят, давай сведения, что вы с Кириллычем, Соломатиным и Федором собрали — унесем, (однако на просьбу Ольги взять ее с собой туда, в те края — Рагозин посмеивался, отказывал: не мог же он выдать замысел хозяев, что Ольга нужна в Риге в качестве приманки, что она «под колпаком» и в любой нужный момент предназначена для гестапо, а не для отряда). Лешка, тот занят любовными утехами, делом безусловно стоящим, но если говорить серьезно, то куда ему от молодой жены, ожидающей ребенка, рваться? С трудом в этой войне свое кровное нашел и от него бежать? Может, у другого витязя и хватило бы сил пуповину от только что образовавшейся семьи оборвать и… а у него не было ни сил, ни желания бросаться с головой в очередной темный омут войны…

Для того чтобы вжиться в те октябрьские дни сорок третьего в Риге, показать, как же бежали пленные красноармейцы и командиры из лагеря в партизанский отряд, автор приводит почти полностью письмо одного из таких беглецов — Корецкого в адрес Зои Пасторе, квартира матери которой Анастасии Журовой-Пасторе являлась одной из спасительных, конспиративных квартир, развернутых советскими патриотами. В письме, стиль которого сохранен, читатель встретит несколько фамилий ранее упоминавшихся в тексте.

«г. Краснодар.

Добрый день, уважаемая Зоя Сергеевна! С чисто сердечным приветом к вам от нас всех. Получил от вас письмо, но не смог сразу ответить по некоторым причинам независящим от меня. Первым долгом поздравляю вас с праздником 25 лет советской власти в Прибалтике, особенно советской власти в Латвии (т. е. письмо относится к 1965 году. — Авт.). Я это хорошо помню, так как в эти годы, т. е. 1940 служил в артил. (артиллерии. — Авт.), жил в казармах около Кишозера.

Зоя Сергеевна, в отношении того, чтобы я написал т. Васюкову, то я это сделал. Я искал еще одного товарища, который должен был знать вашу маму, но пока ответа нет. Это Лазарев Дмитрий, год рожд. точно не помню, но примерно 1919 или 1920 с Костромской или Вологодской области. В 1950 г. я сказал, что он на родине. От себя я могу отписать следующее.

Находясь в плену в рижском лагере, все мои попытки бежать из лагеря были неудачны. В продолжение длительного времени мы проверяли один другого, и таким образом у нас создалась группа. Это Лазарев Д., Мердаев Г., Федченко Г. и я. Познакомились поближе с товарищами, которые из военнопленных работали в пекарне. Это Васюков Михаил, Хидимели Владимир, Власов М., работающих в бане военнопленных Кочанов Андрей и Иван Рагозин, которые жили там же. От них я получил записку, что имеются квартиры, куда можно явиться, то на улице Пионерской на 4 этаже, номер не помню. Там скажут другие адреса.

И вот представился нам случай. 13 октября 1943 г. в 18.30 мы четверо бежали из плена. Когда стемнело, мы по одному нашли эту квартиру. Часиков в 8 вечера хозяйка сходила в баню, и оттуда пришли Кочанов и Рагозин. Через 15–20 минут Кочанов А., Лазарев Д. и я пошли на улицу Артиллерийскую номер не помню, в общем на вашу квартиру. Помню женщину средних лет, ее звали тетя Аня, тебя Зоя, и мальчика лет 4–5, который был из Пскова, а ваша мама его взяла к себе. Когда я разговаривал с мальчиком, его кажется звали Витя, сидя у меня на руках, он рассказывал за пожар, как горел дом и еще как он с Зоей ходил в библиотеку, а мальчик говорил блиотека. А вам, Зоя, на мой взгляд было лет 13–14.

Примерно в 21.30 сюда же, т. е. к вам пришли остальные три человека, т. е. Рагозин, Мердаев, Федченко. И еще оказалось за занавеской были двое, — кто они — я их не знаю. После разговора о том, что так много на ночь нельзя оставаться, ваша мама дала пропуска Кочанову и мне, и мы двое ушли на другую квартиру на улицу Московскую, насколько помню № 1, к дяде Лене (не точно. — Авт.) переночевать там. А там было нас четверо. Двое ушло утром, а мы, Кочанов и я, ночевали вторую ночь. 15 октября, утром, часиков в 10 зашли к вам. Кочанов зашел в дом. Я стоял у ворот. Из дому вышли два латыша, за ним вышел Кочанов, мы ушли в скверик. И те товарищи, т. е. латыши, дали нам адрес на ул. Чиекуркална, 4, где вечером мы встретились с Васюковым и еще одним тов., фамилию не помню. 16 октября в 12 часов Кочанов и я пошли на Артиллерийскую, у скверика встретили вашу маму с мальчиком, которая Кочанову сказала адрес квартиры в районе старой Риги. Но этим адресом нам воспользоваться не пришлось, так как вечером мы встретили Ивана Рагозина и латыша, которым оказался Шабасов Иван из деревни Лаудари. Они привели нас на улицу Звезда, 18. Это на Звиргаду острове у Двины. Там был Хидошели Владимир. Меня оставили, а Кочанова забрали на другую квартиру. Квартира, а вернее дом, принадлежал Курмелису Петру. Это был человек лет 50 с бородой, работал точильщиком на рынке, жена его (имени не помню), сказала: у нас дети ушли с русскими. Сын Леонид (на которого я был чем-то похож) и дочь Лена. Поэтому мы звали ее мама, а его папа. О матери я помню, что она работала в ателье пошива. Полная, крупная женщина, лет 45–50. У них мы прожили 8 дней. 25 октября нас на вокзал проводил Папаша, где нам дали пропуск и билеты и мы поехали. До деревни Лаудари добрались благополучно, а дальше нас сопровождал проводник из партизанского отряда. В деревне Лаудари нас собралось 23 человека… Рагозина и Шабасова в скором времени проводили обратно.

Вернулся один Шабасов, от Кочанова я слышал, что якобы Рагозина по дороге арестовали. Кочанов, выполняя задание, был ранен. Хидошели ушел с заданием с группой, и его я из виду потерял… В новом году, это 1944, мы перешли фронт и соединились с советской армией…»


…Итак, никто из группы Ольги в эту третью группу военнопленных, доставленных из Риги в бригаду Лайвиньша 31 октября, как и в первые две, прибывшие в начале октября и 13 октября, — не попал. На последней группе бойцов приток свежих сил из Риги иссяк.

Что же случилось? Одной фразой на этот вопрос не ответишь. Слишком сложными, противоречивыми, порой необъяснимыми оказались события осени сорок третьего для патриотов рижского подполья, уже появившихся на этих страницах или ожидающих хронологии своего появления, и особенно для тех из них, кто прибыл в Ригу с места базирования партизан в Освее и попал здесь в расставленные гестапо ловушки. Слишком необычное 3 сложение векторов борющихся сил, точнее, их столкновение произошло тогда, и неравными по профессиональной подготовленности оказались противоборствующие стороны. И как результату обманы, просчеты, ловушки, гибель, гибель, гибель…

…Прочитав ответ из Москвы от Спрогиса, Лайвиньш позвал Балода и Юрча.

— Когда Шабас появится? — спросил командир.

— Днями, верно послезавтра, тридцатого. Приведет очередную порцию из Риги, — сказал Балод.

— Должен привести, — поправил Юрч. — Когда будет, тогда и будет.

— Суеверный ты, Юрч, — улыбнулся Лайвиньш.

— В нашем деле не без этого, — серьезно ответил тот. С юмором у него было не очень.

— Ладно. Вот что. Спрогис вполне резонно требует навести справки об этом «Рижском партизанском центре». И что с его курьером? С одной стороны, мы в своей телеграмме прямо сказали, что не исключена его вербовка немцами. А дальше что? Спрогис, ты перепроверь это на Садовом кольце. Надо действовать. Но с помощью кого выяснить подноготную «центра»?

Так в тот день ничего и не решили.

31 октября, к вечеру, в бригаде появилась группа из Риги, в составе двадцати трех человек. Лайвиньш решил побеседовать прежде всего с Шабасом.

— Заходи, заходи, Иван, — приветливо встретил командир ценного своего связника, безотказно выполнявшего самые сложные и рискованные поручения. Одна доставка беглых пленных чего стоила! Ни одного, ни двух, а более шестидесяти человек в три приема обеспечил он документами, пропусками, собрал незаметно в Риге на квартирах, затем на вокзале, усадил в вагоны, довез до хутора родителей в деревне Лаудари Истренской волости, откуда дальше в отряд их вели выделенные для этой цели разведчики партизанской бригады — Кравченко, Равинский и другие.

Иван присел, перекинул ногу на ногу, с уважением взял хорошую папиросу, предложенную командиром, закурил и на вопрос Лайвиньша «как дела» просто ответил:

— Устал. Нервишки пошаливают, — и он виновато посмотрел на собеседника.

— Ты чего-то бедновато одет, Иван, — сказал Лайвиньш, — простынешь.

— Мне разжиться не с кого, с тебя только, например.

— Я велю, дадут тебе денжат, купи что-нибудь, костюмчик какой. Ты все-таки у нас городской житель. И пальто справь.

— Благодарствую. Куплю, справлю, — лаконично ответил Шабас.

— Я вот о чем хочу потолковать. Ты этого блондина, который к нам неделю назад прибыл, хорошо знаешь? — спросил Лайвиньш, имея в виду Графа.

— Хорошо знаю. Парень боевой. Я его с прошлого года, с сорок второго знаю. Познакомились, когда он караульным, обычно старшим по наряду на Риге-товарной был. Я то там работал.

— Он у нас здесь, походя так, Юрчу сказал, что ты ему поручил вступить в охранный батальон.

— Я? — удивился Шабас. — Нет, я его встретил уже в форме. Да и какое это значение имеет? Большинство из этих ребят готовы были хоть у черта при кипящих котлах служить, лишь бы из лагеря вырваться.

— Почему ты его с собой не взял с первой группой, в самом начале месяца?

— Его не было в те дни. Он где-то скрывался. Не буду же я бегать по городу, искать. Парень самостоятельный. И вы мне сами, командир, говорили: твое дело только проводка людей и все. В другие дела не ввязывайся. Я и не ввязываюсь. Вот только…

— Что только?

— Помнишь, командир, есть на примете у меня одна дивчина по имени Ольга, она с моей Томкой дружит. Она латышка, но из тех, российских, в Смоленске жила, у нас летом прошлого года в Риге появилась. У немцев в тюрьме, в Даугавпилсе восемь месяцев отсидела, под конец выпустили ее. Очень боевая. У нее группка своя есть хороших парней, тоже из пленных. Хочет она к нам сюда добраться, у них сведения разные там собраны…

— Ой, подожди, подожди, Ваня. Мы с этими, что ты привез, разобраться не можем! В тюрьме у немцев, ты говоришь, сидела? Выпустили? Этот блондин тоже по тюрьмам там, в эстонском углу ошивался, потом в караульные попал. Чудеса, ей богу! А что за сведения?

— Всего я не знаю, но о немецких военных объектах. Я сам с Томкой на улице Аусекля живу, так эта Ольга, она глазастая, уяснила, что там по нечетной стороне в начале улицы, по-моему в домах № 5, 7, 9 находятся гостиницы для офицеров СД, а через два дома от меня в доме № 6а по Аусекля, стало быть штаб, как его, самого главного по Восточным территориям. А, черт бы его побрал, память уставать стала. Не помню.

— Подожди, подожди. Лозе? Так это по Остланду. Ты говоришь, по всему Востоку?

— Да.

— Розенберга?

— Вот — вот.

— Интересно, — покачал головой Лайвиньш. — Кто же ее, твою Ольгу, хорошо знает, кто может ее охарактеризовать?

— Кроме меня? Так Рагозин Иван. Пришел он наконец.

— Это тот, что у нас в списках разведчиков с твоей легкой руки, как Панченко Иван записан? — Лайвиньш достал из сейфа пачку листков в мятой обложке и освежил память: — Да, Панченко Иван агентурный разведчик с августа этого года. Как он?

— Парень боевой, любое дело свернет. Сам увидишь.

— Вот что, Ваня, ты вот такие бумаги с такой печатью видел когда-нибудь?

— Ты лучше расскажи мне, что это, я в чтении-то не очень, — замялся Шабас.

Лайвиньш объяснил, почитал выдержки из бумаг Графа. Шабас пожал плечами, потом тихо сказал:

— Но ведь я людей от них, от этого «центра» не приводил сюда или приводил? Групп в Риге много, и обычно они без вывесок, командир.

— Понимаешь, товарищ Стаканов, — впервые в знак дружеского расположения назвал Лайвиньш Ивана по псевдониму разведчика, под которым он числился в списке Саши Грома, — не можем мы разобраться во всех группах, что в Риге существуют.

— Так поговорите с ребятами, что я привел. Вон их сколько. По ниточке, по ниточке, да еще жилет свяжете. Рагозин много знает. Из этой группы, пожалуй, больше всех. Корецкий там, Кочанов, грузин один, Лазарев — те не очень-то, они и Риги толком не знают. А вот Рагозин, Гудловский — это черти, змеи такие, что везде пойдут. По-моему Рагозин что-то об этом «центре» мне поминал.

— Ладно, Иван, иди отдохни.

— Як родителям смотаюсь, поживу там недельку, потом приду.

— Давай так.

Когда Шабас ушел, Лайвиньш стал думать, что если немцы кого-то заслали в группах пришельцев, то дом Шабаса в Лаудари, как перевалочная база, давно накрылся бы. Однако держится, значит, все нормально. «Но как этот чертов блондин попал на самую конспиративную дорожку, дьявол его побрал. Ото всех ее берегли. Эх, бабы, бабы, растаяли, как всегда, перед смазливым малым».

Лайвиньш велел позвать Балода, Юрча и Грома. Рассказал им о разговоре со Стакановым, упомянул об Ольге. Сошлись во мнении, что поговорить надо прежде всего с Рагозиным. Вошел крепкий, с мощной жилистой шеей парень, с широким лицом и спокойным взором голубых глаз. Сел. Разговор начал Юрч:

— Сколько ты в плену?

— Да с начала войны.

— Досталось?

— Считайте, что четыре лагеря прошел: в Минске, Молодечно, Гамбурге и здесь, в Риге.

— И что же тебя так возили, — недоверчиво проскрипел Юрч.

— Просто везло, эшелон подали — езжай, куда привезут — не знаешь, — пожал плечами Рагозин, понявший подвох в вопросе, но что тут ответить? Гамбург он всегда упоминал. Мало ли, встретится солагерник оттуда, что сказать? Обмишурился, первый раз видел?

— Как в плену очутился? — спросил Балод.

— Мы с винтовками, они с автоматами. Нас было семеро, их человек двадцать. Окружили и давай нас чесать. Был бы у нас «Максим», отбились бы, а так…

— У вас что, пулеметов не было? — спросил Гром.

— Откуда? «Максим» сняли с вооружения еще в сороковом году, они нам не достались. Потом, слышал, их опять ввели. Я ведь кадровый. Так вот о бое. Двое в живых осталось, прикладами по шеям нам надавали и готово.

— Так вы кто по званию? — спросил Лайвиньш.

— Лейтенант, командиром взвода зенитно-пулеметной роты был. Только без пулеметов, как показал выше, — Рагозин вздохнул.

— Хорошо, дадим время, бумагу, ты нам все изложишь, — сказал Юрч. — Так, командир? — обратился он за поддержкой к Лайвиньшу. Тот согласно кивнул.

— Вот что, полчаса мы уже беседуем здесь и только с одним из прибывших. Вы, — кивнул он Балоду и Грому, — идите переговорите с другими, народу пришло много. Ты, Юрч, пока останься, — распорядился командир. — Потом соберемся, обменяемся мнениями.

Когда все ушли, Лайвиньш обратился к Рагозину:

— Народ говорит, что ты в лагере влиянием значительным пользовался, к тебе все за советом шли, многих вытащил, подсказал, как и куда бежать надо было. Так? — нарочно польстил слегка Лайвиньш, желая разговорить для начала новоявленного пришельца, как-никак командира в прошлом, фамилию которого он слышал от других прибывших, а не только от Шабаса, не только из списка разведчиков бригады в Риге, которые считались довольно относительным приобретением, ибо многих из них и не знали толком. Основной тягловой силой, если честно, там считался у них один Шабас. Он регулярно бывал в отряде, скрупулезно отчитывался. Однако начальство из Москвы требовало — проникать в стан врага, и они старались приобретать все новые позиции и, грубо говоря, в результате от случайной публики информация в общем-то поступала. Ее анализировали, сопоставляли, делали выводы. Риска при получении новых сведений практически не было. К сожалению, о существовавших в Риге группах полной ясности не имелось, действовали они вразнобой и из отряда виделись, как в тумане.

Но в данном случае командование столкнулось с частью организованного подполья в Риге, созданного не по инициативе отсюда, из леса, совершенно неизвестного Москве, причем группировке хорошо законспирированной, сильной, раз практикует солидную документацию. Да и потом, нельзя быть безразличными, когда перед тобой судьбы людей, подвергающих свою жизнь опасности. Об этом надо думать!

Лайвиньш вздохнул.

Юрч обуревавшие командира мысли понимал, но несколько в ином ракурсе. «Народ вливается — это хорошо. Уже больше шестидесяти из Риги прибыло — это отлично. Но мною ни один самый паршивенький осведомитель противника не выявлен. Конечно, из числа местных негодяев, пытавшихся пролезть к нам, мы отделались. Так их тут все собаки знают. Не раз было, когда один-другой полицай слезу пускал. Ошибался мол, братцы, на своей жизненной стезе. Ну и пошел вон, говорили обычно таким в лучшем случае. До места базирования штаба отряда их вообще не допускали. А вот этот лобастый, Рагозин-Панченко? Он-то что из себя представляет? А с ним как тень ходит еще Гудловский, Беспалый. Он что за боец такой? В дело, в дело их запустить надо. Пусть набьют нам по несколько немецких трупиков. И вопрос выяснится!» — думал жесткий Юрч, ответственный за внутреннюю безопасность отряда.

Примерно так соображал он и далее, поглядывал испытывающе на Рагозина, принявшегося отвечать на вопросы командира:

— В последние полгода перед бегством из лагеря мне удалось встать там на должность лагерного банщика. Что это такое — не вам объяснять, дело известное. Это клуб, все проходят через тебя, причем голые, — пошутил он, одновременно примериваясь к реакции слушателей. Командир и Юрч слегка улыбнулись. — Можешь отличить уголовника с их наколками запросто, и у кого звездочка сделана, а у кого зад в ракушках — на якоре сидел, и кому дамы снились. У одного гада даже свастику сподобилось разглядеть…

— Вот такую, — подвинул к нему изображение печати «центра» Лайвиньш.

— Примерно, — посмотрев на рисунок и отодвинув его от себя, сказал Рагозин. — В общем, баня в лагере — это отдушина, где народ хотя бы на какие-то тридцать минут может быть представлен сам себе: поболтать, посудачить можно, с кем встретиться, хлеб на курево поменять. Раз я там банщик, то всё меня знают, что-то спросят: «Ванька, сделай то, да сделай это!»

«Раз изображение печати с рабочими руками и свастикой прошло мимо его внимания, то он их, должно быть, и не видел. Ладно, спросим прямо», — решил Лайвиньш.

— Скажите, Рагозин, что вы знаете об организации «Рижский партизанский центр»?

Рагозин сделал мину мыслителя, потерев лоб двумя пальцами, и зачмокал губами, вспоминая инструкции Ланге и Пуриньша, слышал, мол, что есть такая группа, поминали ее, но вот кто?

— Что-то похожее я слышал, в бане говорили ребята о такой организации, что квартиры у них для сокрытия пленных имеются. Но кто говорил мне? — здесь он раздумчиво пожал широкими плечами и повертел головой недоуменно. — То ли слышал я от такого Феди, он все с девицей одной гужуется по имени Ольга, их там целая группа. Эти ли? Либо нет? Но Шабасу Ивану я что-то о таком «центре» поминал. Не помню толком, — сказал он виновато, что вот, дескать, в такой ответственный момент жизни память его немножко не вытянула, подвела.

Вдолбленный ему в голову этюд Ланге типа гадания на ромашке в форме помню — не помню он сыграл как надо, без нажима и шумных аплодисментов, не вызвав зловредного шипения хмурого чекиста, который одним своим присутствием накалял обстановку.

— То ли от Феди, то ли от Сереги, пленных, я раньше слышал об этом «центре», — твердо заявил он, — но давно, потому как они из лагеря сбежали и скрываются в городе на квартирах. Да, точно так, — закончил он свою мысль.

Лайвиньш кивнул.

— Ну а о группе, как ты сказал, об Ольге, что тебе известно?

— Как вам сказать? Ольга женщина правильная, в отряд рвалась каждодневно. Парни вокруг нее тоже положительные, но понимаете… Вот вы меня; по лагерям расспросили, и вижу я, что, ну как сказать, не очень вы меня зауважали по этой причине, да и на друзей моих коситься будете, — Рагозин был тонким психологом. — А эта Ольга в одной тюрьме только отсидела без малого год, и вот давай бери ее в отряд. А на самом деле сидела, не сидела — я не знаю и вот притащу ее к вам. Как вы к этому отнесетесь? Везде осторожность должна быть. Велите вы мне ее в отряд привести следующий раз — пожалуйста, дорогу теперь знаю — доставлю.

Этим тонким шажочком — «следующий раз», — Рагозин произвел огромный прыжок в сознании командования бригады…

Вечерами Лайвиньш и остальные, наговорившись за прошедший день с прибывшими пленными, все время, постоянно обращались к вопросу, так кому поручить проверку организации «Рижский партизанский центр»? Тем более, что из Москвы опять пришло напоминание.

Графу? Не с руки. Во-первых, он пришел от имени организации, которую следует перепроверить.

Не с его же помощью, естественно. Он всегда подтвердит ее наличие. В Москве смеяться будут. Да и в Ригу он, как сказал, если пойдет, то только из-под палки.

Вале? Ее собирались послать в Ригу в начале ноября, буквально через несколько дней. Но ведь пока в Риге у нее со связями слабовато. Через кого ей узнать? Организация для нас совершенно неизвестная, а если Валя подорвется на ней? Кому это нужно? Вариант отпадал.

Шабасу? Но у него свои заботы. Ему придется опять бегать, людей собирать, прятать их там по квартирам, везти сюда. И так партизаны за ним в этом деле транспортировки пленных как за каменной стеной, давать ему еще одно задание? А если он провалится на нем?

Запросить Куранова и Седлениекса? Запросим. Но это им тоже не с руки. Их задача — работа на командира — организатора подполья.

Остается агентурный разведчик бригады Панченко, он же Рагозин. Парень боевой, в Риге располагает устойчивыми связями, что-то о «Рижском партизанском центре» слышал, во всяком случае не с нуля ему начинать. От ходки в Ригу не отказывается, как некоторые. Наконец, он для нас, будем прямо, даже цинично говорить, — почти чужой. Если что с ним случится, то… война есть война. Что делать? Спишется на войну. Шабас, Валя, Курасов, Седлениекс — это все свои ребята. Рисковать ими? Не будем. Все! Кончили обсуждение. Сошлись на Рагозине. Пусть проверит и сообщит о «Рижском партизанском центре».

Так и порешили.

Итак, на конец октября в партизанском лагере в Освее были следующие действующие лица нашей, подходящей к трагедийной развязке, очередной драме рижского подполья.

Будущая разведчица Валя, заброшенная в распоряжение партизанской бригады на самолете 20 июня 1943 года, речь о ней пойдет впереди.

Граф, пришедший в партизанскую бригаду Лайвиньша 25 октября 1943 года по особо законспирированной цепочке патриотов из Риги, от Стефании к сестре в Пасиенскую волость Лудзенского уезда, затем к родной племяннице обеих сестер — Черковской Антонине в Истренскую волость Лудзенского уезда, затем ее родственник Павел Черковский довел Графа до расположения штаба отряда.

Германский агент Панченко, он же какой-никакой партизанский разведчик Панченко — Иван Рагозин, прибывший в бригаду Лайвиньша 30 октября 1943 года в группе военнопленных через деревню Лаудари Истренской волости Лудзенского уезда.

Прибывшие вместе с Рагозиным немецкие агенты Степан Гудловский и Иван Чувиков.

В лагере до середины октября находились еще Куранов с Седлениексом.

Весь октябрь и до середины ноября в Риге был Имант Судмалис, постоянно находилась там Ольга, которые друг друга не знали.

Вот такая расстановка действующих лиц сложилась к ноябрю и к последующим месяцам, вплоть до февраля 1944 года, когда уже новое действие разыграется исключительно в Риге, куда переберутся почти все действующие лица нашей документальной истории.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх