Лисьи игры

Перед отъездом в Остланд в июне 1943 года Канарис вызвал к себе полковника Ганзена, начальника абвера-1, сменившего на посту руководителя разведотдела генерала Пиккенброка.

Адмирал попросил захватить для ознакомления ряд дел по союзническим резидентурам в Европе. Ганзен недоумевал: к чему бы это? Ему уже было сказано, что он будет сопровождать Канариса в поездке на Восточный театр военных действий, в связи с чем было бы естественным обновить в памяти, как называл их Ганзен, «славянские дела», однако браться за три дня до выезда за американские и английские форпосты в континентальной Европе?

Непонятно.

Канарис не стал вначале ничего рассказывать Ганзену. Он трудно сходился с новыми помощниками. То ли дело Пики — Пиккенброк, с которым адмирал проработал целых семь лет, начиная с тридцать шестого. Как-то они стали считать, в каких только странах не побывали вместе! Насчитали семнадцать. Объездили всю Европу. Пики понимал адмирала с полуслова, по жесту, по движению губ и бровей. Не то, что этот Ганзен, которому требовалось все разжевывать. Но что поделаешь? Пики был разведчиком по призванию. Изменения в обстановке он чуял всеми порами своей кожи. Когда до него уже в конце 1942 года стало доходить, что дело не кончится лишь одним поражением у Сталинграда, что Гитлер войну с Россией проиграет, то Пиккенброку стало ясно одно, что заложенные в план «Барбаросса» разведывательные данные о Красной Армии й России оказались блефом, за что по головке не погладят. Кроме того, далеко не полностью, но в какой-то степени он был в курсе шашней Канариса с английской и американской разведслужбами, участия адмирала в акциях по смещению Гитлера.[1]

Обдумав хорошенько, в какие передряги он может влипнуть, Пики только-только получив в начале сорок третьего звание генерал-майора, запросился на фронт. Думая, что пятидесятилетнего генерала можно остановить от казавшегося начальству нелепого шага нелепым же предложением, Пиккенброку сказали: «Полк в вашем распоряжении». Думали, что он откажется, а он согласился. Полк, как полк. Главным было сбежать от адмирала, оставшегося на капитанском мостике, и в марте сорок третьего Пики принял полк, правда, вскоре перейдя на дивизию.

Адмирал Канарис не мог последовать примеру Пиккенброка. Что мог просить он? Да и мог ли? Просить линкор, крейсер? Смешно. Его кораблем оставался абвер, и он полагал, что сумеет хотя бы продержаться и переплыть на нем море войны поближе к западным друзьям. Адмирал располагал налаженными контактами и в Цюрихе, где генеральный консул, капитан I ранга Ганс Майснер, он же резидент абвера, соприкасался с Алленом Даллесом, резидентом американской разведки в Берне и в Риме, где особо доверенный сотрудник абвера Иозеф Мюллер, по профессии адвокат, поддерживал связи с английскими разведчиками из окружения посла Великобритании в Ватикане, а также и в других городах мира: Анкаре, Мадриде, Стокгольме…

Значительные услуги оказывал адмиралу его личный сердечный друг барон Ино, гражданин Турции, торговец оружием, до нападения на Польшу проживавший постоянно в Берлине и разъезжавший по всему свету. Он являлся крупным негласным сотрудником английской разведки, основной сферой его деятельности во время войны стал Ближний Восток, он нередко посещал Лондон и постоянно был к услугам адмирала. Правда, подчас и адмиралу приходилось выручать барона и его лондонских приятелей. Сейчас, листая одно из досье и встретив знакомую фамилию, Канарис улыбнулся: он вспомнил прошлогоднюю историю, когда барон, презрев все условности конспирации, запросил срочной встречи. Адмирал предложил ему рандеву в Цюрихе с Майснером. Оказалось, что абвер в Риге схватил сотрудника английской разведки с турецким паспортом, который каким-то сумасшедшим образом был куплен у турецкого консула в Риге, приятеля барона. Вероятно, Ино дал кому-то наводку на Эриса. Почему бы и не дать? Теперь же выручай, да еще срочно! Пришлось помочь. Так называемого Дюмереля, так кажется, перевербовали и отпустили. В рядах противника появился еще один лазутчик. Прекрасно! Все остались довольны. Но сейчас речь шла не о личных интригах Канариса против фюрера, с удовольствием используемых англичанами и американцами, но о работе абвера против союзников с позиций нейтральных стран.

Ровно год тому назад, в июне сорок второго, Канарис стоял перед Гитлером как оплеванный, и фюрер не стеснялся в выражениях по адресу возглавляемой им службы, провалившейся при проведении операции «Пасториус» — прямой засылки агентов в Соединенные Штаты. Все началось 14 июня прошлого года, когда с подлодки на восточном побережье, в Аманганзетте на острове Лонг-Айленд в районе Нью-Йорка высадилась первая группа агентов абвера, а тремя днями позже на западном, во Флориде, около Понте Ведра к югу от Джексонвилла — вторая.

Обе группы в количестве десяти человек готовились в течение нескольких месяцев под наблюдением начальника второго (диверсионного) отдела полковника Лахузена в школе, расположенной в местечке Квентэ, около Берлина. Для операции были отобраны немцы американского происхождения. Перед ними стояли широкие задачи в области шпионажа, равно как и диверсий: они должны были взорвать несколько заводов по производству алюминия для самолетостроения, важные участки железных дорог и другие объекты. Однако через несколько дней после высадки германские агенты были задержаны с поличным. У них были изъяты радиопередатчики, взрывчатка, 175 тысяч долларов. Их судил военный трибунал, семь из них согласно приговору были расстреляны.

Когда 30 июня Гитлеру было доложено о несчастье с операцией «Пасториус», он приказал вызвать Канариса.

— Для чего годится ваша секретная служба, если она порождает такие катастрофы? — кричал фюрер.

Канарис ответил, что агенты были схвачены потому, что один из них оказался предателем и заранее выдал операцию ФБР.

— Этот человек был старым членом национал-социалистской партии и кавалером партийного «знака крови». Его рекомендовал мне отдел загранработы партии во главе с рейхслейтером Боле.

Это замечание еще больше разозлило Гитлера, и он уже завопил:

— Прекрасно, если вам не по душе хорошие члены партии, то в будущем вам следует опираться на уголовников и евреев.

Канарис молча. Что он мог ответить? Провал есть провал. Конечно, зря он упомянул о партийной принадлежности предателя, на что фюрер среагировал мгновенно. Заложил тот группу агентов не потому, что был членом НСДАП, а оттого, что работал на ФБР, то есть уже ранее успел предать партию с потрохами.

— Вы правы, мой фюрер, — тихо ответствовал адмирал, — мы имели дело с плохим членом партии. Прошу прощения. Мы обязаны были знать своих людей лучше.

— То-то же, — сказал Гитлер. И после паузы заметил: — Какого дьявола вы затеяли операцию по высадке 14 июня?

Канарис вопросительно вскинул голову. Он не знал, что ответить. Любым ответом можно было вновь попасть впросак, и он лишь пожал плечами.

Уловив замешательство Канариса, фюрер пояснил свой хитроумный вопрос:

— 14 июня сорок первого мне крепко повезло, в тот день Сталин публично дал ясно понять нам и всему миру, что желает обсудить и исполнить все наши требования, что к войне он не готов. Но через год, день в день такие счастливые даты не повторяются, Канарис. Вы совершенно игнорируете гороскопы при решении важных вопросов.

Адмирал начал невнятно бормотать, что это далеко не так, что он тоже… но вот как все плохо сложилось… Гитлер его не слушал. Он сел на своего любимого конька и минут десять вдалбливал в ошарашенную голову шефа разведки свои концепции оккультных наук. Канарис кивал головой в позе послушного ученика и думал о том, кто же находился в более глубоком нокауте: он, в качестве шефа осрамившейся разведки, или Германии, имея во главе такого фюрера?

Сейчас за очередную операцию, из многих проведенных с того злополучного июня, он взялся сам. И как ни странно толчком для новой затеи послужили слова Гитлера и кое-какие события осени сорок второго. Он позвал Ганзена.

— Скажите, полковник, вы в курсе прорабатываемой операции «Нарцисс»?

— Безусловно, экселенц. Я ознакомился с несколькими вариантами, но насколько понимаю ни один из них вас не устроил и практически операция…

— Буксует. Совершенно верно. Нет подходящего исполнителя. Все, что предлагали, это сырые штампы, от которых за десять километров отсвечивает надпись — «сделано в Берлине». Согласны?

— Да нет. Я бы так не сказал…

— Что же вы предлагаете?

— У нас есть прекрасные исполнители и во Франции, и в Голландии, да мало ли где. Вся Европа в нашем распоряжении. Отсюда до Швейцарии рукой подать. Я думаю, Берн лучшая точка.

Канарис с сожалением посмотрел на преемника Пиккенброка и хотел было съязвить, что спасибо, не могли раньше додуматься, до чего все просто. Но затем раздумал.

— Да поймите, полковник, любой чисто европейский вариант является проверяемым. Англичане просеивают дотошно. Европейские кулисы ими обжиты как родной дом. Навести справку о бельгийце? Да любую. За три дня досье сошьют. Мы же уже по три раза провалились на бельгийцах и голландцах. И повторять ошибки не имеем права.

— Но легенду мы отработаем безукоризненную, — не сдавался полковник. — Все завернем в такую обертку, которая будет означать только одно: конфетка прямо из движения Сопротивления.

— Полковник, вы помните сообщение нашей резидентуры из Сан-Себастьяна в декабре прошлого года?

— Насчет этих евреев?..

— Не просто евреев, а восьмерых храбрых узников гетто и двух родных дезертиров доблестного вермахта. Кстати, как их фамилии? — спросил Канарис, проверяя память Ганзена.

— Шефер и Шуман, — без запинки ответил тот.

— Хм, отлично, полковник. Так вот, восемь евреев в форме вермахта, вооруженных и с документами, проехали из Риги всю Германию, Францию и добрались до Испании. Как вы думаете, была бы в этой дыре Сан-Себастьяна американская резидентура, куда бы они явились, им поверили?

— Не сомневаюсь, господин адмирал. Но зачем они американцам?

— Я не об этом, — поморщился Канарис неадекватности мышления полковника. — Безусловно, такая вооруженная группа американцам ни к чему. Путь, тропа, евреи с порога смерти, рекомендации от Сопротивления в Латвии, вот что меня привлекает! Вот что надо всучить «союзничкам» в Швейцарии! Поди, проверь, откуда ноги растут у такого беглеца, так?

— Совершенно справедливо, экселенц.

— Думаю, что Кальтенбруннер и Мюллер не сразу пришли в себя, когда им доложили, что этих бравых ребят задержали только на испанской земле. Слава богу, что их выдали гестапо, а то они вообще ничего не узнали об их похождениях.

Увидев, что шеф пришел в лучезарное настроение от того, как сели в лужу конкуренты абвера, Ганзен решил чуть подсыпать соли на раны гестапо, чтобы сломать возникший было ледок отчужденности из-за своих неудачных реплик в разговоре, диссонирующих с ходом мыслей Канариса.

— Но насколько я знаю, то обергруппенфюрер Кальтенбруннер доложил фюреру, что этих кандидатов в смертники задержали еще в Париже…

— Да-да-да, в Париже, — развеселился адмирал. — Это гестаповская сказочка на ночь для фюрера. Мюллер ходил с полными штанами и уговорил меня не пускать наверх донесение от наших в Мадриде об их задержании. Надо же было найти дырку Для перехода границы: дождаться отлива в Бискайском заливе и протопать по суше через границу в Испанию. Не иначе как контрабандисты их провели. Учитесь, Ганзен.

— Я поражен, экселенц, — Ганзен лебезил, как мог. Для него разговор с Канарисом на неофициальной тональности был одним из первых. — И подумать только, эти два наших дезертира вырвались-таки и уехали назад в Ригу. Я запомнил их пофамильно, поскольку Кламрот из абвергруппы «Норд» доложил об их задержании, когда они в составе шайки прорывались на восток в ноябре прошлого года. Их взяли в Старой Руссе.

— А вы говорите, Ганзен, обопремся на Европу. Нет, меня привлекают дальние походы. Так что будем планировать нечто подобное и по нашему мертворожденному «Нарциссу» — вдохнем в него жизнь.

Совещание в Риге прошло бесцветно. Новый начальник «Абверштелле Остланд» полковник Неймеркель дело свое знал, хорошее впечатление на Канариса и Ганзена произвел начальник отделения в Таллине — «Абвернебенштелле Ревал» фрегатен-капитан Целлариус. Однако в целом подразделения абвера в Остланде выглядели, как выразился адмирал, «по-прежнему неубедительно»: десятки групп, забрасываемых в тылы Ленинградского и Волховского фронтов, никаких сообщений не передавали. По-видимому, их или захватили, или они сами переходили на сторону противника. Работа шла вхолостую. Единственным утешением для руководителя абвера являлось проникновение агентуры в группы подпольщиков с последующей нацеленностью на партизанское движение, а также планы Целлариуса по проведению диверсионных акций в Финском заливе.

Уютно устроившись в одной из комнат отведенного в его распоряжение особняка, Канарис весь отдался плетению очередной интриги. Ганзен и Неймеркель внимали адмиралу с непритворным вниманием — у него было чему поучиться.

— Думаю, Ганзен, что эта кандидатура подойдет, — Канарис щелкнул пальцем по лежащей у него на коленях фотографии. Ганзен согласно кивнул.

— Полковник, — обратился Канарис к Неймерке. — кто отыскал этого молодого человека?

— Моему предшественнику, полковнику Либеншитцу его рекомендовал господин Пуриньш. Это…

— Слышал, слышал. Работает на нас, а служит в СД. Его еще здесь до войны подобрал наш турецкий друг. Ох уж эти мне турки, — Канарис вспомнил Эриса, историю с паспортами, Дюмереля, барона Ино, англичан. Мысль остановилась на Гизевиусе, сотруднике резидентуры, встречавшемся с А. Даллесом, его подчиненных Гавернице, Юнге… Стоп! Хватит!

— Что известно рекомендующему, господину Пуриньшу?

— Да ничего, — пожал плечами Неймеркель, — что нужен человек с такими вот данными для учебы в Германии. И все. Мне самому ничего неизвестно.

— Конечно, конечно. У меня этот вариант возник под влиянием одной реплики фюрера, — Канарис подмигнул Ганзену, которому в самолете рассказал о тех словах Гитлера по поводу проникновения в Штаты, представив эту реплику в виде анекдотической шутки во время фривольной болтовни с фюрером на равных. Ганзен осклабился в знак согласия.

— И под впечатлением вашей славной группы десяти, добравшейся до Испании, полковник, — продолжал адмирал. — Благодарите святых, что они по дороге не разгромили, скажем в Париже, какой-нибудь штаб, а лишь мечтали добраться до Лондона и очутились опять в Риге, но только в тюрьме. Надеюсь, они ликвидированы?

— Так точно, экселенц.

— Вам, полковник, такую десятку в Москву не заслать. Нет. Так хоть мы с Ганзеном для начала в одном экземпляре, но образчик американцам подставим. Они ребята доверчивые, в Европе всего как год, приманку сожрут. И англичане им не помогут. Еще пара уточняющих вопросов, полковник, и мы с Ганзеном вас отпустим, а то голову закрутили вам сегодня изрядно.

— Что вы, что вы, экселенц, для меня большая честь принимать вас.

— Скажите, полковник, его родители?..

— Погибли в гетто. Имеет теток. Одна проживает в Либаве, и мы, согласно телеграмме генерала Пиккенброка, делаем все возможное, чтобы ее не трогали. Племяннику удостоверение личности изготовлено нами, но ему подсунуто через его друзей. Он был рад получить такое.

— Еще бы, — не удержался Ганзен.

— У тетки он и живет, работает в частном гараже. Каждый его шаг под контролем.

— Он закреплен на практическом деле?

— Да, — ответил Неймеркель, — в его понимании, он выдал нам двоих скрывавшихся террористов, хотя обойтись мы могли и без него. Он этот случай переживал.

— Не без этого, не без этого, — промурлыкал Канарис. — Сделайте так, чтобы послезавтра племянника, окрестим его так, привезли сюда. Ганзен с ним повидается. Завтра я поработаю с Целларриусом, встречусь с другими начальниками абвергруппы и мы с Ганзеном улетим. И вот что, Неймеркель. Знакомясь с делами, я отметил один недостаток. Ваша клиентура из числа арестованных, назовем ее одним словом — террористов, в последнее время стала умнее и стремится разыскивать виновников краха их замыслов. Запомните, в их головах должна оставаться одна мысль: провалы — вещь случайная, сами, дескать, виноваты. Пешки есть пешки и останутся таковыми. О стратегии и тактике наших замыслов им догадываться вредно. Уйдут на такое дно, что ни одной сетью не вытащите. Не копируйте гестапо и СД. Это у них играют сегодня в осведомителей, а завтра выступают свидетелями. Итак, полковника Неймеркеля можно отпустить. Мы же с вами, Ганзен, еще обменяемся мнениями. Неймеркель откланялся. Попивая херес, адмирал уставился на пламя, мерцавшее из-за решетки камина, который он покосил растопить из-за своего простудного недомогания.

Ганзен не смел нарушить молчания.

— Вот что, — очнулся Канарис, — об этом новом родственничке, Племяннике, наши швейцарцы, даже Майснер, Гезевиус или другие, знать не должны, обойдемся без них.

Ганзен удивился. На связи консульских резидентур были более ценные источники. А здесь… мелочь тонконогая, ткни — упадет.

— Но… тогда придется создавать что-то дополнительное. Стоит ли? — осторожно спросил он.

— Понимаете, — объяснил Канарис, — швейцарская полиция уже не та, что раньше. Американцы у нее в почете. Богатые люди. Я побаиваюсь, что если Даллесу доложат о контактах антифашиста, прибежавшего, скажем, в Женеву откуда-то со стороны России через Германию, а так мы планируем, то, — адмирал выплеснул капли спиртного в камин и полюбовался, как вспыхнули искорки, — наш Племянник сгорит.

Однако сам Канарис думал об ином. «Пиккенброк сбежал, Бентивеньи тоже начал закидывать удочки насчет дивизии на фронте, тем более, что Пики уже во главе такого войска. Гизевиусу бежать некуда: он прибежал в такую безопасную гавань, куда другим не добраться. Какого-то молокососа он отдаст американцам запросто. Мне же еще работать надо, и товар лицом показать тоже надо. Племянник, если все пойдет как надо, превратится в честного двойника и шишки из американского леса понесет нам. Минимум на связь с движением Сопротивления в Европе они его запустят. И это товар на радость фюреру! Гизевиус же мне нужен, наших дел против обожаемого фюрера».

— Ганзен, сделаем так. У него кто в Женеве?

— Вторая тетка, владелица художественного салона. Скорее всего, просто хозяйка антикварной лавки.

— Прекрасно. Итак, пусть его здесь сведут с какой-нибудь действующей подпольной группой. Месяца на полтора-два. Затем выедет на работу в Германию. Подготовка в индивидуальном порядке. На этот месяц, не больше, и в Швейцарию. «Окон» там предостаточно. Инструктаж за вами.

— Все ясно, господин адмирал.

— А теперь — спать.

Начальник «латышского отдела» СД Тейдеманис, огромный, ширококостный детина твердил своему заместителю Пуриньшу, буравя того почти немигающими серыми глазами:

— Пойми ты, Александр, одно дело. Вся блажь с разработкой умных комбинаций по засылке наших подсадных уток в подполье может годиться где во Франции или в прочей Европе, где собраются пять-десять групп Сопротивления и конкурируют друг с другом. Коммунисты, социки и всякая иная шваль. У нас этих групп в сто раз больше и все один цвет — красный. Их надо брать и щелкать. Без церемоний. То, что ты рассказывал о лисьих ходах гестапо там, во Франции и Бельгии, может проходить у них в Берлине, но для нас это все детские забавы. Ты меньше слушай своих дружков из свиты нашего Панцингера. Это все дань моде. Ах-ах, «Красная капелла»! Ай-ай, кого мы разоблачили! Как же так, не убереглись от развившейся эпидемии на почти шестьсот человек. И где? В центре рейха. Доигрались в тайную войну! Тоска собачья!

— Да перестань тараторить. В ушах звенит. Для тебя никто не указ. Панцингера высмеял. Канарис уезжал, так он чистюля по-твоему. Рейхсфюрер приехал, всех распушил, тоже тебе не по нраву…

— Да? — перебил зама Тейдеманис. — Ты задумался, по какой причине все зачастили в Остланд снимать один другого с постов? И по линии армии, и СД, и абвера. То ли было год-два назад: все стабильно, потому что давили мы, а теперь все проникаем. — и Тейдеманис выругался, резко сомкнув рот, отчего его толстые губы булькнули.

— Русские жмут, Херберт. Фокус в этом. Вистуба мне рассказывал…

— Ты поменьше путайся с абвером. Твое место здесь. Ты где деньги получаешь?..

— Да пошел ты в задницу! Где за мозги платят, там и получаю! Понял?

Разгорающийся было спор притушил телефонный звонок. Пуриньш взял трубку и минуты две лицо его покрывалось красными пятнами в такт доносящимся в ухо новостями. Он бросил трубку, и со словами «Ну, подлецы, дождетесь трибунала» поднял глаза на начальника.

— В чем дело, если это только не твоя роскошная Магда выплевывала на тебя штрафные очки?

— Прекрати свои шутки! Если бы Магда! Ты послал на этот склад Лукстиньша с компанией забрать прячущихся там евреев?

— Да, а что?

— Во-первых, ты прекрасно знал, что это дело Графа, носившего им жратву по поручению теток из фотоателье. Так нельзя, Херберт, ты мог провалить нашего агента. Во-вторых, кроме Лукстиньша всех наших пятерых полицейских задержали солдаты охраны и сейчас же надо ехать их выручать.

— Ничего не понимаю, кто звонил?

— Эрис. Ему отзвонил Граф. Тот подошел к какой-то там дыре, через которую евреи получали от его еду и рванули, когда наши молодцы прибыли завязалась перепалка со складской охраной. Евреев было трое или четверо. Почему ты меня не спросил, на черта они тебе сдались? Ты о Графе подумал?

— Теперь ты иди со своими жидами и Графом туда, куда меня послал! Не хватало, чтобы из-за каждой вшивоты с пейсами я спрашивал у тебя разрешение! — разорался Тейдеманис.

— Послушай, ты, дубина, уймись. Или еще раз пойдешь на коврик к Панцингеру. Не знаю, кем ты от него на сей раз выйдешь. У него целевой замысел по Графу. Если тебе в голову ударила излишняя моча, он тебя вылечит. Причем гомеопатию он не уважает, он тебя поставит вниз головой — и недержания у тебя как не бывало. Оберфюрер тебя пострижет, как своего пуделя, до блеска.

Тирада Пуриньша отрезвила Тейдеманиса. Он замолк, нахохлился и произнес примирительно:

— Ладно, расскажи толком, что произошло.

— Наши подъехали, отрекомендовались, сказали о том, что приехали забрать прячущихся. Ефрейтор, начальник караула, заорал, что здесь склад вермахта, вы что, хотите ворваться? И велел направить на них крупнокалиберный пулемет с вышки. Наши оружие побросали, их запихали в грузовик и отвезли в ближайшую комендатуру. Граф видел, как один из немцев подбежал к какому-то окошку подвала, что-то там сказал и эти жидовские бандиты сиганули через дыру.

— Вот гады! Вот так и те двое, как их там — Шефер и Шуман, спутались с группой Рендиниекса, всю Латвию проехали, Псковщину, взяли их аж в Старой Руссе!

— Хорошо еще, что абвер все организовал и их брал. Будь там наши полицейские, то, увидев пятерых в форме вермахта, да на грузовике, сдрейфили бы, как на этом складе, — подлил масла в огонь Пуриньш. — И запомни, они организовали засаду вне территории Латвии, якобы нарвались на случайную заградительную команду, чтобы никаких подозрений на своего человека в группе, здесь в Риге, не было. Дошло? Такие, как Граф, несут нам золотые яйца. Рисковать ими нельзя.

— Ладно, перейди на другую волну. Что будем делать?

— Иди к начальству.

— К Ланге?

— Ты в уме? Даже и не думай, не ходи. Навести наше непосредственное начальство. Это чистое дело гестапо, пусть выручают. Но на вермахт не жалуйся. Обиду лучше проглотить. В конце концов Граф был у Вагнера, потом отдали нам. А мы чуть было не подпалили. Беглых со склада найдем. Хозяйка фотоателье нас на них выведет. Они к ней обратятся. И Граф еще сработает.

Тейдеманис ушел.

«Пусть изворачивается, как хочет, — думал Пуриньш. — Ума не ссылаться на Графа у него должно хватить, если не захочет рикошетом схлопотать себе пощечину. Но почему, почему немецкие солдаты принимают сторону красных террористов, даже прячут евреев? Неужели, как и в сороковом, придется бежать?»

Граф чувствовал себя превосходно. Уже более года он жил так же свободно, как до войны в своем родном Запорожье. Имея на руках удостоверение унтер-офицера караульной службы шталага № 351 за подписью начальника лагеря Ярцибекки, он располагал правами большими, нежели когда стал за два года до начала войны курсантом зенитно-артиллерийского училища, которое окончил лейтенантом. Действительно, в имевшемся у него аусвайсе значилось, что он «есть принадлежащий к караульному отделу (Укр.) лагеря военнопленных района Рига. Он уполномоченный носить оружие и имеет право свободного хождения согласно местных предписаний». Дата, подпись, печать.

В училище выдавались лишь увольнительная в установленном порядке, причем далеко не на каждый день. Об оружии — винтовке, когда он бывал в целевом, привилегированном карауле, или пистолете, когда ходил в штатском, он до войны и не мечтал. Тогда он был равным среди равных. Теперь стал господином. Записанное в аусвайсе делало его выше окружающей толпы. Далеко не каждый немец в Германии официально располагал огнестрельным оружием, а о русских, украинцах, латышах здесь, на оккупированной земле, вообще говорить не приходилось. Они не имели права свободного хождения на своей земле. А Граф имел.

В караульные дела он назначался в самом начале своей карьеры. Пару раз съездил в Германию, сопровождал эшелоны с военнопленными. Будучи старшим караула, легко знакомился с простыми людьми, которые из-за сердобольности несли еду пленным, работавшим на погрузке-выгрузке товарных вагонов. Имея указание Вагнера на знакомства такого рода, он не рисковал ничем, улыбался, шутил, делал возможными незаконные передачи, нравился всем сторонам, прослыл своим. Когда накопилось изрядное количество знакомств, после следовало якобы дезертирство со службы. Зачем было слоняться в карауле, если создалась база для работы? Никто не подозревал, что бегство это — мнимое, что он является подсадной уткой, запущенной абвером на гладь житейских перекрестков рижского Сопротивления. За прошедший год у него выработалась собственная система вхождения в доверие в нужные круги: он начинал обычно с женщин, от которых легче было получить нужные рекомендации. Это не означало вовсе, что он набивался на интимные дела. Как правило, он напирал на свое одиночество в чужом краю, на проживание вне закона, тайную деятельность. Все это в небольших дозах создавало облик благородного рыцаря и позволяло находиться в тени культивируемой им развесистой клюквы, приносящей плоды за счет мелких услуг, ловких намеков о том, что в будущем у него один путь — тропа в партизаны.

Номер с евреями на складе вермахта был проходным трюком и никаких сложностей для него не представил. Подумаешь, принести им продукты раз, другой, третий и доложить затем, что все в порядке — передал! То, что туда вдруг намеревались нагрянуть люди из «латышского отдела СД», он не предполагал, очевидно, произошла какая-то накладка, равно как и был удивлен реакцией охраны этого склада. Но ничего, свои задачи он выполнил для обеих сторон: и для Эриса, и для подпольщиков. Все остались довольны. Еще одна проверка прошла благополучно…

Первичное знакомство Графа с группой исконных рижан, латышей — патриотов, людей среднего достатка, главным богатством которых было благородство, произошло почти на год раньше. Тогда он по заданию Вагнера был включен в группу военнопленных под охраной для работы на территории еврейского кладбища. Санитар первой горбольницы по имени Август, его жена Мирдза, ее подруги — хозяйка фотомастерской Мария и санитарка Эмилия помогали военнопленным чем могли. Они тайком проносили на кладбище скудные продукты, потрепанную, старую, но выстиранную и залатанную, заштопанную одежду, более или менее отремонтированную обувь.

Знакомство состоялось. Могли ли неискушенные честные люди предположить, что в среду этих обросших, грязных, голодных, разве только не воющих на луну по ночам от тоски и безысходности пленных какой-то там неизвестный им Вагнер постарался заслать человека продажного? Конечно же, нет.

Когда через год Граф уже аккуратным, выутюженным, в роли собирающегося удрать с опостылевшей караульной службы унтер-офицера предстал перед ними же и рассказал, как ловко он обвел вокруг пальца своих мучителей, то они этому поверили. Правда, появилось легкое сомнение в связи с таким превращением, но оно не привело к подозрительности. Во-первых, они видели своего друга там, на кладбище, в шаге от могил, куда и он мог угодить, во-вторых, он выполнял их просьбы, пробираясь к последнему убежищу евреев — складу, рискуя жизнью раз, другой, третий. Наконец, была война, сопровождаемая превращениями и маскарадами, бегствами в самых разных формах. Разве они сами: Мария, Мирдза, Эмилия и Август не надевали на себя маски?

…Граф прибежал к Марии взъерошенным, в меру напуганным, но не потерявшим уверенности и способности к действию. Рассказав о случившемся, он резюмировал:

— Надо куда-то смываться или ложиться на дно и абсолютно не показываться месяца два, но где спрятаться? Верные ребята снабдили меня всякими поручениями, я обещал им помочь. Что-то надо делать. Но могу я сейчас, когда мы все отдаемся борьбе, забиться в щель?

Эту мизансцену Пуриньш отрепетировал с Графом сам, не полагаясь на Эриса, который тяготел к методам Тейдеманиса: выявил — забирай, не хочешь говорить — выбьем.

Как верный слуга двух господ, Пуриньш одной своей головой отвечал и перед своим высшим руководителем Панцингером, разработавшим идею засылки провокаторов в партизанское движение, и перед Вистубой, который Графа отдал на время в аренду службе СД при условии, что им будет руководить профессионал, досконально знающий местную среду и при полном согласовании работы с абвером.

Когда оберфюрер ознакомился с делом Графа и увидел в нем пометки Бентивеньи: «Для доклада адмиралу» и «Мимикрия. Использовать на местном рынке», то он заинтересовался объектом досье, позвал Ланге, затем был вызван Тейдеманис.

— Я ознакомился с делом Графа, господин Тейдеманис. Дополнительно доктор Ланге просветил меня об истории его передачи в пользование вашему отделу. Считаете ли вы его ценным агентом?

— Так точно, господин оберфюрер.

— Бентивеньи аналогичного мнения, штурмбанфюрер Ланге тоже, — Ланге наклонил голову в знак согласия. — Скажите, почему тогда сведения, получаемые от него, используются таким варварским образом? — спросил Панцингер тихим пасторским голосом.

— Я не понимаю вас, господин оберфюрер. Почему варварским? Я… мы… с ним работают непосредственно мой заместитель Пуриньш и сотрудник отдела Эрис…

— Да, я вижу. Они приносят в клювах интересную информацию, но затем ее почему-то пожирают диким образом. Вы со мной согласны, доктор Ланге? — Тот опять кивнул головой, правда, не до конца понимая, куда клонит новый шеф. С Пфифрадером было легче легкого, тот знал себе одно: если цель появилась перед мушкой, то нажимай на курок — и порядок. В таком же духе действовал и Тейдеманис. Сам Ланге в дела, с его точки зрения — рядовые, не вникал, но понимал, что с новым шефом по-старому не проживешь.

— Вот, смотрите, — продолжал бесстрастным баритоном Панцингер, — в сентябре прошлого года вы арестовали Екатерину Иванову. Основания для ареста имелись. Граф превосходно вошел в роль: благожелательный караульный, флирт с сестрой Ивановой, затем выясняет, что его хотят использовать в преступных целях, он делает стойку, идет по следу, выясняет, что Иванова достала десять пропусков для проезда по железной дороге. Кому? Военнопленным. Куда? В партизанскую зону действий. Господин Пуриньш все изложил прекрасным лаконичным языком старого сыщика. Какое решение должны были принять вы, Тейдеманис?

Тейдеманис молчал. Что он мог сказать? Следуя логике оберфюрера, не должен был он хватать этих проклятых баб, тем более, что ничего путного на допросах в тюрьме они не дали. Кричали, визжали, плевались, бились головой о стенку, но по делу — ни слова. Но где достали пропуска, и кому они предназначались? Твердили одно, что кто-то положил их под подушку, а кто — не знают. Оставили в квартире засаду, когда их увезли, думали, кто-то притопает за пропусками. Тщетно. Никто не пришел.

Ланге решил вмешаться и как-то обелить своего подчиненного.

— У начальника латышской политической полиции слишком много дел, и что-то он мог упустить из вида, тем более, что бригаденфюрер Пфифрадер… — примирительно начал Ланге.

— К черту это пустословие, Ланге, — взъерепенился вдруг Панцингер. Лицо его посуровело, крылья носа раздулись, взгляд стал тяжелым, глаза буравили Тейдеманиса. — У начальника государственной тайной полиции группенфюрера Мюллера размах работы несравненно больший, но он, мы его подчиненные, вникаем в дела. А вы здесь к этому не приучены. Начальник латышского отдела ограничил свою деятельность Ригой. По какому праву? Назовем тогда отдел рижским, а не латышским. В этом корень неправильного решения по информации Графа. Держать за хвост возможность засылки своего человека в партизанский край и выпустить этот хвост из рук. Вместо того чтобы по уже имевшемуся пропуску пробраться в отряд и снабжать нас оттуда сведениями, достали пропуска из-под дамских подушек и принесли их к себе в кабинеты. Великую работу они закончили! Деятели! Да засуньте эти пропуска каждый в одно место, — обер-фюрер выругался, — и можете ездить в Риге на трамвае и не вытаскивать из карманов и не показывать — на трамвае они лишние. Зачем вы вместо того, чтобы готовить Графа в отряд, направили его к этой старой дуре Липперт?

Тейдеманис обрел дар речи и заикаясь стал объяснять:

— Она живет рядом с домами, где расположены гостиницы СД и проживают многие наши офицеры, в том числе посещающие ее квартиру. Она высказывала негативное отношение к генералу Власову и его программе по консолидации русских сил под эгидой немцев, ругала режим в Остланде, приютила у себя троих русских солдат, двух сестер и брата, не позволила разлучить их по разным домам призрения. Она снабдила Графа одеждой покойного сына, дала ему карту Латвии, компас, фонарик, когда он завел с ней разговор о том, что хочет убраться из города… К сожалению, пути в партизаны у нее не было. В тоже время она русская, вдова немецкого подданного, все германское ей близко, офицеры наслаждались у нее немецкими обычаями, — невразумительно оправдывался Тейдеманис.

— Пропуска на железную дорогу она ему не предложила. Иначе вы бы посчитали свою миссию законченной и забрали ее для выяснения вопроса, где она его достала, не так ли? — сказал с иронией оберфюрер.

— Она рассматривала его как своего сына… — мямлил Тейдеманис, желая хоть таким образом вырваться из угла, в который попал, — и мы полагали, что она что-то выпытывает у господ немецких офицеров…

По окончании этого злополучного знакомства с оберфюрером, Тейдеманис долго приходил в себя, и больше не желал быть вызванным на коврик, о чем ему прозрачно намекнул Пуриньш.

Инструктируя Графа, Пуриньш вначале делал ставку на публику, собирающуюся у сестер, Елены и Анны, но там почему-то все тормозилось. Рагозин вел себя правильно, хотя и несколько шумно. Ясности, что Графу можно уйти в восточные уезды Латвии по линии знакомств сестер, пока не просматривалось, хотя толокся он у них регулярно. Разговоры о походе в партизаны там проскакивали постоянно, но только что прошла свадьба, к которой активно готовились, молодоженам стало не до активности на поле сражения, они были заняты друг другом. Сроки об отправке в партизаны отодвинулись на октябрь-ноябрь. Сбивало с толку Пуриньша и то, что при наличии крепких позиций в доме на Артиллерийской, ничто не свидетельствовало, что публика, там бывающая, причастия к взрыву в Яунмилгрависе. Следовательно, эта точка сборищ антинемецких элементов пока не так уж и актуальна. Правда, настораживало Пуриньша появление там той самой Ольги и выпуск листовок на занесенном по идее Эриса в дом сестер шапирографе. Оставалась группа Марии из фотоателье. Что ж, попробуем… и клюнуло.

…Когда Граф поведал Марии о случившемся, она прежде всего успокоила его, приободрила, напоила чаем и проводила в тихую боковую комнатку отдохнуть, успокоить нервы, поспать. Сама она отправилась к Эмилии держать военный совет о том, чем помочь ставшему для них близким пленному офицеру Красной Армии, находящемуся на нелегальном положении, которому они сами придали двусмысленную позицию, могущую обернуться для него здесь, в городе, крахом. Женщины — народ эмоциональный, склонны к преувеличению и самобичеванию. Безусловно, просчет со складом не был трагедией. Но они понятия не имели о лисьем гамбите четырех «слонов»: Канариса, Панцингера, Ланге и Пуриньша, с общим стажем лжи и обманов в сумме не менее 60 лет.

— Что думаешь ты, Эмилия, — спросила Мария, выложив ей последние новости. Вопрос не был новым, он уже возникал в бесконечных разговорах подруг. Первой заповедью попавшего в беду человека было — спрятаться и бежать. Только куда? В Риге их знакомый перебывал во многих спасительных пристанищах. Если он пойдет по ним по второму кругу, то может и провалиться. Нужно другое решение. Они посмотрели друг на друга и одновременно сказали глазами: пусть уходит в партизаны. Созрел для этого он. Проверен. Промедление приведет к тому, что засыпется здесь и погибнет.

— Знаешь что, — вслух ответила Эмилия на вопрос подруги, — мне вот не понравился один шаг с его стороны. Помнишь, раз он ночевал в моей квартире. Я рассказывала тебе. Утром я убежала в больницу еще затемно. В предыдущий вечер я сказала ему, что будешь уходить, закроешь дверь ключом, положишь ключ в конверт, надпиши его моими координатами, заклей и положи в почтовый ящик. Если соседи будут любопытствовать, то ничего особенного — в ящике мне письмо. Что он сделал? Прихожу, в ящике ключ торчит, один, без конверта. Что соседи могли подумать? Что у меня кто-то незнакомый был? В наше-то время, когда все друг за другом шпионят?

— Это чистая случайность, — успокаивала Мария, — подумаешь, парень молодой, проспал, вскочил, времени нет — и на работу. Конверта не нашел, ключ — в ящик и побежал.

— Положим, конверт я ему приготовила. Куда ему нестись надо было? Он же не работает нигде. В этом же и фокус. В это утро я на часа два позже вышла из больницы и там, в лесу, в сторону Шмерли топает наш молодой друг, — задумчиво сказала Эмилия, — хорошо был одет, даже в шляпе.

— Послушай, подруга, как ты думаешь, могут у него быть и другие подпольные дела, помимо наших?

— Конечно. Но в такого рода делах надо соблюдать точность, иначе приобретешь неприятности для себя и товарищей. Он же бросил ключ обо мне не подумав. И спешить ему некуда было, — упрямилась Эмилия.

— Так что будем делать? — спросила Мария.

— Господи, пусть идет в партизаны. Не на прогулку же отправляем по лесу. Взвалит на себя тяжелую ношу, и потащит она его. Может к победе, а может к собственной гибели. Ты думаешь — через Стасю?

— Да, — ответила Мария. — Другого пути у нас нет.

— Но нас предупредили, что это путь для важных переправ.

— Как ты отличишь важное от не совсем? Уже война три года, а мы ни разу тропку эту не использовали, вдруг она уже паутиной затянулась? Проводники все на ней верные. Пройдет, как поезд по рельсам. Друг наш говорил, что в случае возможности уйти туда, в Освею, повезет с собой какие-то документы, чтобы связать рижское подполье с партизанами. Разве мы не должны дать ему безопасный мостик для связи?

Эмилия замахала руками:

— Ой, что ты, что ты, Мария. Да я не хотела никого обидеть, ни друга нашего, ни тебя, ни ребят. Просто я испугалась сама не знаю чего и теперь все этим испугом меряю.

Вечером того же дня, презрев всякие условности, Граф, он же блондин, вбежал со двора, выходящего на улицу Парковую, по черной лестнице дома № 8 по улице Кришьяна Барона. Он позвонил в квартиру № 8. После долгой паузы раздался женский голосок:

— Вам кого?

— Молодого хозяина, — ответил блондин.

— Да? — удивилась слегка служанка и пошла в глубь квартиры.

Появилась знакомая фигура Эриса в халате, с заспанным лицом и как всегда смотрящими в одну точку близко поставленными глазами.

— Судя по нарушению всех правил конспирации и твоему растренированному дыханию, вызванному близостью женских тел, — Эрис кивнул в сторону дома мадам Бергман, — что-то случилось.

— Получил ходку в партиз… — выпалил Граф, едва они переступили порог кабинета хозяина.

— Поздравляю, — и Эрис с чувством потряс руку Графа. — Расскажи, как все это произошло.

— Нет худа без добра, — начал Граф, — история со складом и моя пошатнувшаяся судьба взволновала моих тетушек. Сцена, которую со мной репетировал господин Пуриньш, потрясла их. Все плакали и рыдали: «Что будет с нашим бедным, бедным мальчиком. Ему надо помочь, ему надо бежать». Так что передайте господину Пуриньшу, что его, если не в настоящий театр, то для заводилы по блефу при игре в двадцать одно вполне можно взять. Талант! Любого обведет!

— Но-но! Оставь свои блатные выкрутасы. Сам скажешь ему об этом, — бросил Эрис и стал названивать по телефону. Пока он крутил диск, то уточнял: когда надо идти, дадут ли они поручения, имеются ли пароли…

Граф лишь блаженно улыбался и мотал головой от привалившего успеха. Он еще не мог осознать, будет ли ему там лучше, но то, что не будет уже скитаний по чужому городу с чувством опасности, исходящей от своих, немцев, власовцев, самоохранников, полицейских, агентов Тейдеманиса и Пуриньша, — это он начал с трудом, но соображать.

Наконец Эрис дозвонился. Высказав пару комплиментов Магде, которую он встретил недавно в театре, попросил к телефону Александра. Поздоровались.

— Опять склад, в который вернулись еврейские мыши? — подозрительно спросил Пуриньш.

— Шеф, поздравьте Графа, он добился такого желанного для вас путешествия. Система сработала. Зрительницы были в восторге от его игры с вашей режиссурой.

— Не болтайте так много. Откуда звоните, от себя?

— Да, Граф рядом.

— Бегу. До встречи.

— Пуриньш будет здесь через минут двадцать. Что за спешка? — обратился Эрис к Графу. Потом дернул за звонок. Появилась служанка.

— Вот что, Марта, накройте стол на четыре персоны. В столовой. С серебром. Будет холодный ужин. Нарежьте телятину, буженину, лососину, поставьте угорь, овощи. Водку, шампанское, мозельское. Кофе, ликер — в кабинете. Мари передайте, пусть сидит у себя в комнате, здесь не порхает. Вы справитесь одна.

Старуха покосилась на Графа, но все же сказала:

— Я при старом хозяине всегда справлялась одна. Мари вы скажите сами, мой господин. Я ее сюда на работу не принимала, — и служанка величественно удалилась.

— Понял? — спросил Эрис Графа и подмигнул ему.

— Досконально, — отреагировал тот моментом и, осмелев от того, что его берут за господский стол, заметил: — Смазливенькая, чистенькая и все время на месте. Не то что лошади из нашей конюшни, — и он кивнул в сторону «стойбища» мадам Бергман.

Эрис вышел и сказал крутившейся неподалеку от гостиной служанке:

— Мари, сними чехлы в столовой, проветри комнату, иди к себе и сиди там весь вечер. Под ногами не путайся. Марта со всем справится.

— А как же я, милый, — и она попробовала прижаться ближе к хозяину.

Послышалось сердитое фырканье Марты, и тут же раздался звонок в парадную дверь. Мари как ветром сдуло. Вошел Пуриньш. Его щегольская серая шляпа сидела на нем самым что ни на есть залихватским образом. Он сказал несколько слов Марте по-немецки, справился о старом Эрисе, консуле. Марта расцвела. Улучив момент, Граф спросил у хозяина:

— Для кого четвертый прибор? Будет Тейдеманис или Вистуба?

Эрис поджал свою толстую нижнюю губу к тонкой и тихо процедил:

— Не исключаю кого-то из немецкого руководства гестапо, поэтому и серебро на столе.

Граф в такого рода этикете силен не был, но сообразил одно — надо дернуть где-то в этом доме водочки, а то, когда начальство сядет за стол, — хрен там можно будет свободно взять на грудь.

Подойдя к Марте, которая доставала из бокового отделения огромного черного серванта ножи, вилки, протирала их и готовила для раскладки, Граф осведомился насчет туалета. Марта указала в конец длинного коридора к выходу на черную лестницу. Проходя мимо прохода в кухню, он услышал, как в одной из комнат напевала Мари. Не постучав, времени было в обрез, он втиснулся в обитель служанки. Та была в одной комбинашке, она тихо взвизгнула, сложив инстинктивно руки крестиком а худенькой груди. Граф улыбнулся, успокоил ее жестом, что только, дескать, не сейчас, не с руки, показал при этом на запястье без часов, что времени нет и в хозяйскую сторону, что полно народа, потом, чтобы до нее дошли его симпатии, хлопнул ее по попке и одновременно приложил палец ко рту — не пикни. Жестом же обратился к ней, поднеся сложенную ковшиком ладонь ко рту и изобразив булькающие звуки. Она сообразила и достала початую бутылку из тумбочки. Он взял и удалился в туалет. Вся пантомима с Мари заняла минуту. Удобно устроившись на обитой шкурой какого-то зверя сиденье, отчего зад был как бы с воротником, он потягивал шнапс и дергал за ручку бачка, чтобы громыхающая по коридору Марта и пару раз прошелестевший по дому Эрис слышали, как он очищается от скверны. Почти расправившись с питьем, он вышел из туалета, приоткрыл дверь комнаты Мари, оставил там бутылку с недопитым, показав этим свою воспитанность, улыбнулся и побрел к хозяевам.

— Что, живот подводит на нервной почве? — спросил Пуриньш.

— И нервы, конечно, тоже. Питаюсь-то я как? Все больше как придется, всухомятку, как какой день, — перешел он на жалостливую ноту.

— Брось! Жрать ты был всегда горазд. Еще Вагнер в твоей характеристике отметил. В положительном смысле, конечно. Что, мол, ради хорошей жратвы выполнит любое желание. Ладно, давай ближе к делу. Кого они дали для начала пути? Кто отправная точка, кто последующие? Путь, путь, куда идти. Вот карта. Давай смотреть.

— Завтра надо зайти к некой Стасе. Полное имя Стасиене или Стефания, как нравится, так и зовите. Ей где-то лет тридцать. Работает служанкой на Стрелковой, 7. У нее в Пасиенской волости, в деревне Пирогово, кажется, сестра живет. Звать Адель. Туда за мной придут, кто, когда — неизвестно. И уведут в партизанский отряд. Вот все пока.

— Как фамилия сестер? — спросил Пуриньш.

— Ой, чуть не забыл, Долновские.

— Ты где-то уже успел вмазать шнапса на радостях, — поморщился Пуриньш. — Иди в ванну и влезь под холодный душ. Трезвей. Сядем за стол — не налегай, не в коня корм.

Граф не стал спорить, вышел, порадовавшись тихо, что успел хорошо врезать, а то теперь сиди и пялься на парадную жратву.

Когда Граф удалился к ожидавшему его душу, впервые за время плена в эдакой фешенебельной квартире; он пожалел, что рядом не будет Мари, но успокоил себя, что в отсутствие оберлейтенанта он сюда обязательно забежит минут на 15–20. В крайнем случае служанка может заскочить и к нему в мансарду. Все складывалось отлично. Европа — это тебе не Запорожье! Чирикая что-то развеселое, Граф полез под душ. Перед решительным боем надо быть чистым, так предки учили, подумал он и пожалел, что не было белой нательной рубахи и чистых подштанников.

Пока Граф наслаждался в ванной, Пуриньш прикидывал варианты, которые исполнителю знать было не положено.

— Придется проработать всю ночь, — сказал он.

— К чему такая спешка? Сделаем все днями, — возразил Эрис.

— Нельзя. Представьте себе, что у Стасиене или У всей группы Марии имеется старший руководитель, мужчина. Он в тени, мы его не знаем. Именно он принял решение об отправке Графа по какой-то новой цепочке, причем в определенный день, завтра наш красавец должен быть у Стаей, или как ее там. Она ему говорит одна или вместе с кем-то, что на, малый, тебе билет на железную дорогу до Зилупе и сегодня же выезжай, поезд через три часа. И точка. Отсрочек здесь не бывает, они дурно пахнут. Здесь до посадки в вагон его может и сопроводить какая-нибудь тетка, искать которую бессмысленно, | да и незачем. Не найдем.

— Что вы предлагаете?

— Во-первых, пригласить сюда Ланге. Другое дело пожалует он или нет. Но известить надо.

— Я так и подумал и сказал это Графу, когда он спросил о четвертом приборе.

— Поймите, Эрис, здесь нужна санкция на проведение операции, задуманной Панцингером. Помните пометку в деле о том, что контроль лично за Ланге. Санкцию должен давать он, самый близкий к оберфюреру, иначе если что не так, то завалившими операцию будем мы с вами.

И Пуриньш стал названивать доктору Ланге. Тот все понял с полуслова и пришел в хорошее настроение, выслушав напоминание Пуриньша, что это тот Граф, за которого был выпорот Тейдеманис, хотя и оставался при порке в брюках.

Ланге заставил себя ждать. Он был почти ровесником Панцингера, но в деловой хватке явно уступал тому, ибо в основном являлся исполнителем. Войдя и кивнув подчиненным, он сразу отвел Пуриньша в сторону.

— Хорошо, что вы у нас в наличии, мой дорогой Александр. Ехал сейчас и думал: ну если бы вас не было, кто позвонил бы мне и в стиле салонной французской болтовни постарался напомнить все те гадости, причем справедливые гадости, которые вывалил на бедного Херберта наш оберфюрер? Ценю ваш дипломатический такт, — и он по приятельски хлопнул Пуриньша по плечу. Во время его тирады в прихожей Эрис и Граф отошли в кабинет и стояли там навытяжку. (Граф благоухал французским шампунем, лик его был светел, очищен от было прилипших к нему грязных дел и пламенел от выпивки и мочалки в предвкушении дальнейших подвигов).

Когда Ланге вошел в кабинет, то оба щелкнули каблуками. Сели. Пуриньш ввел в курс складывающейся ситуации. Помолчали. Переварили смысл нового витка спирали, на который выводился сидевший здесь же блондин с лучезарным и невинным взором. Первым по рангу нарушил молчание Ланге.

— Итак, как я понимаю, мы, возможно, видимся в таком составе в последний раз. Наш друг отправляется на выполнение нелегального задания, идет причем в одиночку, все время будет находиться в контакте с бандитами, подвергаться проверке, рисковать. Предлагаю поднять тост за него. Эрис, прошу наполнить! Прозит! — все выпили по бокалу шампанского. Граф тоже, не обращая внимания на знаки Пуриньша, мол, притормози наполовину.

— Эрис, — продолжил Ланге, — возьмите мою машину, она ожидает около консерватории, и поезжайте в отдел. Я сейчас позвоню дежурному в группу документации. Возьмите папку «Мимикрия» номер 12/43, откройте ее, убедитесь, что там в отдельном конверте три документа: отношение в партизанский отряд, присяга и удостоверение участника организации. Там же в папке три коробочки: в одной печать, в другой — угловой штамп, в третьей — образцы подписей. Захватите также блокнот в клеточку. Даю вам тридцать минут.

— Слушаюсь, господин штурмбанфюрер. И Эрис, сорвавшись с места, умчался.

— Я полагаю, доктор, что его отправят завтра, нельзя же такого красивого парня подвергать здесь опасности. Они настроились на это и намерение свое осуществят, — как дятел долбил свое Пуриньш.

— Благодарите бога, что по настоянию оберфюрера все три документа под вашу Александр, диктовку Граф в ту злосчастную ночь после выволочки написал. Оберфюрер свои идеи облекает в плоть тотчас. Мало ли, говорит он, когда в поход. А если завтра? В противном случае сидели бы мы сейчас совсем скучными. Кто пойдет с документами, мы же не знали. А так, пусть Зарс перепишет буквально творение Графа, заполним прочерки его данными, вы подпишитесь согласно образцам, поставите штемпель, печать — и у Графа верительные грамоты, как у английского посланника. Верно? — обратился Ланге к еще более зардевшемуся от оказываемого внимания блондину.

Тот серьезно посмотрел на Ланге, на Пуриньша и тихим, несвойственным ему несмелым голоском спросил:

— А если не сойдется? Если «Рижский партизанский центр» не подтвердит, что я их человек и послан ими для установления связи?

Ланге и Пуриньш переглянулись. Затем Ланге произнес нечто вроде небольшого реферата, который Пуриньш переводил и расцвечивал на свой вкус.

— Запомни, к партизанам ты должен перейти с поручением от какой-то организации. И только так. В этом весь фокус. Тогда у тебя есть цена, а так, придешь пустым, то и цена тебе копейка в базарный день. Таких праздношатающихся одиночек в лесах шляются десятки, но они без рекомендаций, без документов. А в России же документ, мандат, бумага, все одно настоящие или фальшивые — важнее человека. Ими создается человек. Так у вас исторически повелось. Отрекомендовать тебя от группы Ольги, тебе известной? Или от других бандитов? Но у них и названия нет. Кроме того, опасно, они у нас пока не под контролем. У них может уже накоплена информация, которая нам боком выйдет, попадись она руководителям противника даже через тебя. Какая разница? Весь же этот «центр» у нас вот здесь, — и Ланге показал зажатый в кулак лимон со стола Эриса. — У Тейдеманиса в руке этот фрукт потечет. И бандиты описаются, если попадут в его лапы. Но как бы Херберт не давил их, тебя они не назовут, ибо ты им незнаком. Ты для них — инкогнито. В этот прочерк могли вписать и кого другого, но исходный рубеж и рекомендации для броска в данный момент в твоем владении. Люди «центра» группе Ольги известны, и для нас это провал. Наше счастье, что никто из них не знает о твоем походе. Улавливаешь разницу? Чуть что, души деятелей «Рижского партизанского центра» улетят на небо, а трупы свезем в могилы. Единственным владельцем единственных в мире бумаг «центра» окажешься ты. Соображаешь? Правда, были у нас и другие кандидаты помимо тебя, но расклад звезд благоволит к тебе, другие ребята без нашей подсказки косвенно поддержат версию наличия «центра», укрепят твое положение. Но о двойном дне «центра» они знать ничего не будут. И мы его свернем, как только необходимость в нем исчезнет. А ты, ты до конца будешь отстаивать честь пославших тебя. Верь одному — весь этот «центр» мы обложили теплыми бутылочками, как недоношенное дитя, и чуть он повысит голосок — мы кислород перекроем.

— Выходит, «центр» заложник на время, так сказать, для моего влезания в партизанскую бутылку, — осторожно прозондировал Граф.

— Именно так, — ответил Пуриньш.

— Да, когда я писал эти документы, то думал, что с ними пойдет другой человек. А теперь самому придется. Боязно. Как я вылезу из этой бутылки? Там же западня! — промолвил Граф. Хмель из него улетучивалась по мере того, как до него доходило, его загоняют в виде предательского шара в партизанскую лузу.

— Ты там и останешься в роли партизана. При твоих способностях в начальники еще вылезешь. Надо будет, мы тебя оттуда вырвем, как пробку из шампанского, — ответил Пуриньш.

— Ничего, не дрейфь, бумаги не столь уж плохи. Их наивность подкупает. Получить такие весточки из Риги, это будет впервые за всю войну. От них ошалеют, они впечатление произведут. Это оригинально, с такими бумагами ты идешь первый, — заметил Ланге.

— У меня сомнения, как он понесет все это с собой в кармане. Не боится? Храбр? Безрассуден? — проверял свои выкладки Пуриньш.

— Без них он ноль, Александр. Из тех отрывочных сведений, что мы перехватывали, бандиты постоянно нащупывают контакты для объединения своих групп там, в Освее, с городским подпольем. Это у них мания. И раз так, то пусть заимеют. Так разработал все оберфюрер. А он дока по части разных там хоров, оркестров, капелл, — и Ланге подмигнул, — в общем, музыкальная натура.

— А вот и наш хозяин! — воскликнул Пуриньш.

Эрис вошел в комнату и самым аккуратным образом разложил на столе принесенные бумаги. Все сгрудились вокруг них.

— У тебя красивый почерк, Граф, ты был, наверное, одним из первых в школе, — сказал Пуриньш. — Так, это текст присяги. Она у тебя, как клятва почти.

— А что вы думали? — спросил Граф. — Для нас это основной документ. Главное в нем — в плен мы не сдаемся. Присяга дана «Рижскому партизанскому центру».

— Эрис, переписывайте все три бумаги. В присяге и в удостоверении участника организации имеются прочерки, впишите туда фамилию, имя, отчество нашего друга, — распорядился Пуриньш.

При слове «друг» Ланге и Пуриньш обменялись понимающими взглядами.

Эрис сидел, пыхтел и писал. Остальные пропустили по рюмочке. Эрис сказал:

— Я не очень-то владею письменным русским, но мне кажется в тексте Графа имеются ошибочки.

— Да бросьте, не обращайте внимания, переписывайте. Все должно быть естественным. Не будем же мы звать эксперта по языку. Ошибки присущи нашим кадрам. Вот без ошибок — подозрительно. В письменном отношении к руководству отряда имеются слова, чтобы «центру» и другим городским группам помогли минами, пистолетами, стрелковым оружием? — спросил Ланге.

— Да, конечно, — в один голос подтвердили Эрис и Граф.

— Отлично, — прореагировал Ланге. — На этом мы их и нагреем.

Через час все было готово. В верхнем левом углу отношения в отряд стоял угловой штемпель с полным наименованием на латышском языке «Рижский партизанский центр», в прочерках для места написания документа значилось — Рига, 4 сентября 1943 года. Особо впечатляла печать, на которой рельефно выделялись мощные, мускулистые, выглядывающие из-под засученных рукавов руки рабочего с силой ломающие ладонями ненавистную паучью свастику. Полукругом вокруг оттиска печати шла надпись на латышском языке: «Смерть немецким оккупантам».

Выбирая глубину и оттенок печати, которая не Должна была иметь идеальную форму на документе, Пуриньш ставил бесконечные ее оттиски на листочках. Ланге это дело надоело, и вообще пора было идти в столовую. Поэтому он предложил закругляться. Пуриньш расписался на документах за руководителей подпольной организации, и все перешли к холодным закускам и горячительным напиткам.

Эрис отозвал Графа, сказал ему, что тот доложен пойти к себе выспаться, дал ему в качестве снотворного бокал французского коньяка и с собой пакетик провизии с барского стола. Они договорились, что завтра в десять утра, перед походом Графа к Стефании, они встретятся еще раз здесь и в присутствии Пуриньша договорятся о способах связи. Распрощались.

За столом разговорились. Все были рады успешному началу операции «Мимикрия».

— Собственно говоря, почему «Мимикрия»? — спросил Эрис, наименее осведомленный из трио по части проворачиваемых сегодня в его квартире дел.

Ланге как старший объяснил:

— «Мимикрия» — это защитное средство растения или животного, обеспечивающее сходство с окружающей природой, т. е. превращение становится незаметным, неразличимым для врага. Вагнер со мной поделился, что этот Граф и в мормоны влезет, и в староверы протиснется, дай такому мужичку только направление. Абвер его прогонял, как двигатель самолета на стендах. Единственно только в роли гомика он не выступал. И то пока ему не приказали.

Во время этой тирады с упоминанием абвера Пуриньш навалил себе побольше закуски. Он смущался.

— У меня вопрос, господа, — воскликнул Эрис. — Вероятно документы, которые окончательно превратят Графа в «Мимикрию», следует зашить ему в одежду. Надо отдать это портному, не так ли?

— О нет, наш дорогой хозяин. Пусть это сделают его дамы из карточной колоды: Мария, Стефания, Эмилия. Они любому проверяющему подтвердят, как собирали в дорогу беглеца-патриота, и потом, Эрис, мужской стежок хороший криминалист определит через пять минут, — сказал Ланге и вдруг перевел разговор в другую плоскость: — Кстати, Пуриньш, я заметил, что служанка Марта, так кажется ее звать, заметно отличает вас как старого друга дома даже какое-то довоенное рандеву вспомнила.

— Господин Эрис-старший — достойнейший коммерсант и дипломат, я всегда ценил его расположение, — ответил Пуриньш.

— Вы любвеобильны, Пуриньш. Иногда я завидую вам, руководители всех наших родственных ведомств чрезвычайно к вам предрасположены, — лукаво прищурил свои выразительные глаза Ланге. Он был в хорошем настроении и мог позволить себе любезно намекнуть, что СД известно все не только о врагах…

— Вы знаете, штурмбанфюрер, моя сила в том, что моему любому устному слову, а тем более по какой-то сделке, вы можете верить полностью. В наше время игр и интриг — это редкое качество. Стоит кому-то подвести компаньона, он в круг играющих уже не попадет, не так ли? Я оказал в прошлом некоторые услуги абверу, начальство это знает, я доложил, но служу в вашем монастыре и его устава не нарушаю. Раньше я работал в политической Полиции Латвийской республики, с врагами президента Ульманиса не путался. Опять-таки из-за джентльменски данного слова. А вот начальник информационного бюро штаба армии Латвии полковник Целмс-Цельминьш, начальник «латвийского абвера», так сказать, на следующий день после вступления красных в сороковом году, пулю в лоб себе пустил. Он присягу солдата нарушил, говорят, что красным он служил, но от президента держал это в тайне. Правда, тот распорядился несмотря ни на что похоронить бедолагу на Братском кладбище. Служить вам он почему-то не захотел, хотя и был в пределах видимости германских служб. Мир праху его! — Пуриньш на минуту склонил голову. — Нет, сентиментальничание в обращении с пистолетом — это удел натур, не годящихся для нашей работы.

— Ну хорошо, хорошо, Пуриньш. Абверовские бонзы оценили вас изрядно. К сожалению, вы не Лахузен, и Канарис не мог перетащить вас непосредственно в центр абвера, а в какой-то их дыре вам не пристало быть. Я ценю вас, Пуриньш, не меньше оберфюрера. Хватит комплиментов, однако, и не будем ссориться. А в чем ваша слабость, черт возьми?

— Моя слабость, — здесь Пуриньш покосился на молодого Эриса, — моя слабость в моей жене, Магде, я хочу сказать. Слишком уж ее использовал турецкий консул, и вы не отстаете. Все переплелось в этом мире.

Ланге слегка опешил, но удержался от мысли нанести было булавочный укольчик и лишь заметил:

— Она моя слабость тоже, думаю, вы верно меня поймете и не обидитесь, мой друг.

— Вот видите, доктор, я вам сказал честно, а вы, вероятно, подумали, что вот Пуриньш сейчас пойдет зигзагом. Мы с Магдой нашли друг друга в зрелом возрасте, она моя опора в этом качающемся водовороте событий, верьте мне. Хайль, Гитлер, доктор!

Все привстали.

Закусив еще и высказав свое восхищение гостеприимству хозяина дома, Ланге заметил, что должен откланяться, необходимо посетить оберфюрера, пускай Пуриньш пока задержится здесь, о дополнительных моментах он телефонирует сюда.

Примерно через час Ланге позвонил.

— Оберфюрер передает вам и Эрису привет, Пуриньш. Все сделано основательно. Дополнительно следует: не выставлять и снять все посты наблюдения за группой условно «Фотоателье», на вокзале в день отъезда Графа, у дома Стеафнии. В поезде, до станции Зилупе в вагоне рядом поедет Эрис. Мало что, проверка — и со своим аусвайсом Граф будет в роли размахивающего белым флагом. Эрису надо получить для себя жетон патруля отдела гестапо Остланда о дальнейшей связи: Граф подготовит три тайника на месте, мы пришлем курьера через месяца два. Дайте ему пару телефонов для связи здесь. Если он окажется один в месте, откуда можно позвонить, то использует возможность. Договоримся о рандеву. И последнее. Надо постараться продвинуться в их разведку, у него есть для этого знание языка, аусвайс, опыт, храбрость. Тогда будет толк. И встретиться будет легко. Сидеть в обозе нечего. Еще раз успеха. Об операции «Мимикрия» знаем мы четверо. У оберфюрера все. Еще раз удачи.

Выслушав Ланге, Пуриньш сказал:

— Ну что, Эрис, поздравляю вас с участием в настоящей мужской игре. Выслушайте наставления Панцингера, — и он пересказал их. — Теперь о завтрашней, будем надеяться, поездке. Оденьтесь посвободней, не так, как мы все обычно ходим: в этих кожаных пальто до пола. За версту отдает гестапо. Достаньте какой-нибудь мольберт, берет, курточку, шарф и поезжайте. Ваша задача сопроводить его до Зилупе. И никаких встреч и шепотов в тамбурах с Графом, вы контролируете его выход со станции и точка. Не дай бог его свои возьмут под контрнаблюдение. Действуйте по обстоятельствам. Если его схватят уже там, ближе к лесу, то Граф сообщит из участка в Ригу. Надо будет — пусть отобьется, так сказать, с честью и выйдет из окружения. Это его новым друзьям импонирует. Все ясно? А теперь спать. Утром накормите его, пить — ни капельки. Объясните, что и на запахе горят. Ауфидерзейн. Я еще в управление.

Пуриньш пришел домой издерганным и усталым до чертиков. Вечер выдался забитым всеми этими бесконечными деталями отправки агента, отработкой фальшивых бумаг, согласованиями, при которых истинной правдой нельзя было пользоваться. Надо было втолковать коллегам и дежурным оставить на вечер, ночь и в первую половину завтрашнего дня слежку за разными объектами с тем, чтобы нечаянно не притопать к друзьям Графа и не напугать их новой опасностью. Они и так пугались собственной тени.

Спал Пуриньш неровно. Последние полгода его терзал один и тот же сон. Он идет по людному месту, рынку например, навстречу в толпе идет его покойная мать. Он к ней походит, здоровается, она поворачивается к нему, смотрит с любопытством, отвечает на приветствие, а затем замечает, что, дескать, вы ошиблись, я не та, за которую вы меня приняли.

Сегодня этот сон видоизменился. Мать куда-то исчезла, уехала из города, живет в другом месте. Он часто бывает в этом другом городе, почему-то Гамбурге. Мать живет там в однокомнатной квартире бедно. Но встретиться с сыном не желает. По телефону объяснила: «Знаешь, Саша, у тебя своя дорога, у меня своя келья, я довольна ею». Причем тут келья? Может, потому, что их семья из православных?

Под утро ему приснился еще один сон. Невероятный! Будто сильными, страшно мускулистыми волосатыми руками ломает фашистские свастики и отбрасывает их загнутые концы в стороны, как наколотые дрова, вы думаете кто? Зарс, сволочь, негодяй паршивый…

Утром Граф встал чуть свет. Не спалось. Нервничал, вроде боксера перед первым боем. Вспомнил, как 14 июня сорок первого присвоили ему лейтенанта, а через неделю — война, а еще через три месяца — плен. Немецкий. Затем свобода, дарованная немцами. Теперь опять в плен, но уже к своим, мать их так. К своим, к чужим? А кто есть кто? А, все к черту пусть катится! Не хватало еще повеситься здесь, в этой мансарде. Кому сдалась эта сенсация? Полиции? Еще публичный дом закроют. На неделю. Не дождетесь. В каждую минуту жизни надо из нее выдирать все, что можно, иначе другие хватанут, а ты останешься при своих нищих интересах, попрошайкой, заглядывающим в чужие окна.

Граф вычистил пистолет системы «Браунинг», смазал слегка его, затем занялся зубами, бритьем, мытьем, сложил немудреные вещички, надраил сапоги. Он нацарапал записку мадам Бергман, что уезжает на пару недель, комнату просит сохранить за собой, деньги на столе. От нечего делать стал глазеть в окно, до сигнала — появления лампы на подоконнике кабинета Эриса было еще минут сорок. Нервное напряжение росло. Как-то обернется эта авантюра? Неожиданно он увидел, что его сподвижник Эрис выскочил из двора, сел в свою машину и куда-то рванул. Граф подумал, что этот момент следует использовать разумно. Он как был, в бриджах на подтяжках, сапогах и белой нательной рубахе ястребом спикировал с верхотуры дома мадам, перебежал улицу и вот уже стоял у двери черного хода своего воспитателя. Позвонил. Открыла курочка Мари с бидоном в руке, очевидно ждала молочницу. Она ошалело посмотрела на раннего визитера в начищенных сапогах, оба они одновременно приложили пальцы к губам и как были, с бидоном, прошествовали на цыпочках в ее комнату. Бидон мешал. Его отставили в сторону… Одарив друг друга приятными вещами, они, прислушавшись и уловив, что Марта по коридору не вышагивает, вышли вновь на кухню. Она, продолжая держать бидон, промурлыкала:

— Но ведь так нельзя, опасно. Когда ты опять придешь?

— Через десять минут я вернусь, но не к тебе, твоему турку, не перепутай, веди себя прилично, — ответил он.

— Приходи завтра утром, турок куда-то уезжает на пару дней.

— Забегу. Не забудь про бидон, купи молока, — и он побежал на свой наблюдательный пункт. Дело есть дело.

Ровно в десять утра Граф с небольшим чемоданчиком позвонил в квартиру, где проживала Стефания. Дверь открылась моментально, его ждали. Не было смысла заставлять незнакомца стоять перед дверью лишнюю минуту. Взад и вперед сновали хозяйские шоферы, служанки, точильщики ножей, старьевщики, разный местный и пришлый люд, которому незачем было знать о необычном визите к скромной домработнице.

Граф вытер ноги, вошел робко, поздоровался, сказал, что «я от Марии из фотоателье, знаете?», Стефания кивнула, улыбнулась и быстро зашептала:

— Долго разговаривать не будем. Не к чему. Вам надо отсюда бежать, так товарищи решили. Не бойтесь, все будет хорошо, друзья у нас надежные. Вот вам записка к моей сестре Адели в деревню Пирогово, Пасиенской волости. В записке указано, что пряжа готова, высылаю с человеком, который по пути тебе ее завезет. Это один пароль. Адель спросит вас, как я выгляжу. Вы опишите полностью мою комнатку, не забудьте про лампаду. Это тоже пароль. Да, икона — католическая, не дай бог перепутаете, мы католики, — простодушно добавила Стефания. — Теперь, где ваши бумаги? Мария сказала, что вы от друзей их везете. Давайте сюда, зашьем.

Бумаги Графа не тяготили, подумаешь, все эти фальшивки. Даже если найдут, то Эрис выручит. Такого поворота он не ожидал. Но как быть? Осторожность превыше всего, надо слушаться. Нечего из себя храбреца выставлять, скажусь белой вороной!

Он вытащил конверт с тремя листками.

— Снимайте брюки, живо!

Граф было заколебался, но стал стаскивать. Стефания вытащила из-под кровати ручную швейную машинку, отпорола угловой наколенник на бриджах, сложила бумаги между наколенником и лишним лоскутом с тыльной стороны и вновь пристрочила по тому же шву. Бумаги оказались в тайнике, с внешней стороны ничего видно не было.

— Вот такое у вас теперь потайное отделение — никто не найдет. А это билет на поезд и покушать на дорогу.

— Что вы, я сыт, — отнекивался Граф.

— Берите и не думайте отказываться. Да, вот еще что. Выйдете, если кто спросит, дворник, например, где был, что здесь делал, то ответите, что посыльный я, доставлял, дескать, для господина Пумпурса, это супруг дочери моей хозяйки госпожи Свикис, свечи для канделябров, бал у них скоро. Вот и все. И да хранит тебя Господь!

И она повесила на шею Графа под стоячий воротник кителя икону Марии Магдалины. Она не сказала ему, что святая отгонит от него злыдней по дороге. Стефания надеялась на лучшее и старалась ради этого незнакомца, друга ее друзей, как могла.


Примечания:



1

После войны ЦРУ приобрело для вдовы Канариса виллу в Испании и назначило ей пенсию.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх