Чужая среди своих

Горечь потерь и поражений, сплошное невезение на фронтах порождали спешку, принуждали каждого в наркомате решать свои вопросы быстрее, еще быстрее, как можно быстрее.

Начальство нажимало, нервничали до безрассудств, до паники, до явных и скрытых ошибок, как это было ни зазорно вспоминать. Под угрозой смерти находились миллионы жизней, и мало кто верил сводкам, что что-то решалось планомерно и мы были вынуждены отступать на заблаговременно подготовленные рубежи. Уж слишком быстро двигался противник. Очевидцы рассказывали, что 1 июля, утром, в Ригу, на Московский форштадт выскакивали откуда-то красноармейцы в одном исподнем, но с винтовками, спрашивали, не эта ли дорога на Москву, и, получив ответ, бежали дальше. Нам за них стыдно не было. Краснеть за это надо было бы Сталину, но он за это велел расстреливать и, очевидно, был тоже на своем месте прав. Спешка перекатывалась через головы, как морская пена через купающихся.

Надо было за дни и недели доделывать то, чего не делали до войны годами. Невозможно было поднять из небытия тысячи чекистов, которые погибли во время чисток и которые требовались войне, а кто-то должен был их заменить — тайный фронт не закрывался на переучет. На него прибывали разные экземпляры, в том числе и такие, которые мечтали отличиться, и во имя нанесения ударов по врагу и получения актуальных сведений старались буквально вытолкать за линию фронта группы, отряды, а прежде всего забрасывались одиночки, двойки, тройки. Их гибель рассматривалась как героизм, как суровая дань войне, как выковывание алтаря победы, у которого мы затем дружно вытягивали «вечную память». В те дни далекой осени сорок первого мало кто задумывался о том, как часто жертвы бывали и напрасными. Они вели свой отсчет от ошибочных оценок начала войны. Теория о том, что война будет вестись на территории врага, разбилась 22 июня сорок первого года и вновь воскресла через долгие смертельные годы, когда советский солдат вернул оккупированной территории статус родной земли и она, многострадальная, вновь приняла своих хозяев.

А пока шла осень сорок первого. На отданной врагу родной земле царили мрак и туман, и Ян не знал, чем она дышит. Начальство же обязано было знать все, и он, к примеру, должен был ответить, что происходит в этом треклятом Остланде, как нарекли его фашисты. Он же жался, молчал, а его упрекали, что пора, товарищ, раскачаться, а проникновением у вас туда и не пахнет… Что он мог ответить? Надо было создавать позиции заранее? Ах какой умник! Вот что, выжимай из ситуации все, что можешь. На линии фронта в сто раз труднее. Давай, действуй. Да, совершенно верно, соглашался он, надо форсировать заброску людей… При этом чем-то жертвовали, какие-то острые углы стесывали, что-то упрощали. Часть плана о посылке Ольги через Смоленск выкинули: решили — нечего время тратить на лишний круг, это, дескать, плод фантазии, финты сверхконспирации некоторых товарищей. И вообще, кто затеял этот ее поход? Успеет ваша подопечная находиться и по территории Латвии. Легализуется по дороге с Востока, из Даугавпилса, на запад, в Курземе, в городишко Дундага, да? Очень хорошо! А оттуда в Ригу. Прекрасно!

Обошлось это пренебрежение (нарушение одного из законов на войне — закона достоверности деталей легенды, в данном случае — проделанного пути) дорого.

В конце сентября Ольга оказалась под Даугавпилсом. Механизм переброски сработал безукоризненно, и вот она шла по дороге, которая ничем не напоминала войну: ни стрельбой, ни разрушениями, ни колоннами беженцев, в общем ничем. Первые шаги были удачны, напряжение при пересечении линии фронта спало, девушка-разведчица казалась себе храброй. Ко всему еще светило солнышко, было тепло и спокойно. Она думала, вот расскажу товарищу Яну, когда встретимся, об этих первых шагах, не так уж все страшно. После такого удачного начала у нее и в мыслях не было, что больше они не увидятся никогда. Это впечатление спокойствия еще больше усилилось при пересечении какого-то пустыря на окраине города, где ребята гоняли в футбол. Пустырь был как пустырь, и ребята как ребята. Гвалт стоял тоже обычный, довоенный, улыбнулась она. Правда, по одному краю пустыря тянулась колючая проволока, но… война! Без проволоки война не обходится, мелькнула мысль. И здесь же услышала крики родителей, позвавших детей домой: «Янка, Сергей, Арвид, марш домой, хватит, наигрались! Ицек, Абрам, Гришка, сколько повторять надо? Быстро мыться!» Прошло еще несколько минут, пока русоволосые, рыжие, белые, черные головы ребят стали рассыпаться в разные стороны. Только потом Ольга сообразила, что сторон было всего две, а сейчас она видела просто расходящихся детей, с жаром обсуждающих перипетии судя по накалу, последней в их жизни игры, та улыбнулась: сколько таких бескомпромиссных встреч еще будет. Проходя через два дня мимо пустыря, она вновь встретила тех же, как ей показалось, ребят, стоявших понурой кучкой, без мяча. Уже минуя их, она спросила, улыбнувшись:

— Что же вы такие скучные, небось, так вечером набегались, что сегодня без сил?

— Да нет, — ответил один, — мяча-то нет.

В его голосе было столько необъяснимой печали, что Ольга заинтересовалась и остановилась.

— Что так? Сходить за ним лень?

— Вы, верно, нездешняя? — спросил другой мальчишка.

— Да, я недавно здесь, — ответила она, — и что из этого?

— Ребят, у которых мяч, вчера увезли. Мы их ждем, а их все нет, — сказал самый маленький.

— Кто увез? — не поняла Ольга.

— Вот там, за проволокой, дома, видите? — спросил старший.

— Да.

— Там жили евреи, там гетто. Вы Не знаете, что такое гетто? Евреев там готовят к смерти. Их увезли. Так мама сказала. А мы их ждем, ведь ребят отпустят, тетя?

Улыбка сошла с лица Ольги, она посерела под цвет грязнопесчаного пустыря.

— Ах вот что, — воскликнула она, отшатнувшись от проволоки, разделившей уже мертвое от еще живого. В этот момент она осязаемо прикоснулась к одной из самых страшных тайн войны. Нет, ей, конечно, было известно о преследовании евреев в Европе, но вот чтобы так, сразу, через пустырь, мяч, мальчишек узнать об этом? Неделю тому назад она жила на уютной даче под Москвой. Всего неделю. Теперь же стоит рядом с гетто, вот они, пустые дома, за проволокой. Последнее, что пришло в голову — среди этих ребят ни одного черненького. Ни одной черной головки. Наставления товарища Яна: «Обходи дальше охраняемые противником объекты, не селись рядом с ними…» Но все это было на третий день, а в тот вечер, немножко поплутав, но сориентировавшись по церкви, она нашла нужный адрес и негромко постучала в дверь. Ей открыла женщина средних лет, по описанию, вроде, похожая… «Координатами, — как выразился Ян, — гостеприимного дома я тебя снабжу, но ни звука обо мне, о твоем задании. Не надо ее пугать. От этого ничего не изменится. Это наша пролетарская тетка, она в подполье в буржуазное время участвовала. Она безотказная, добрая, беженке должна помочь», — заключил инструктор. Он дал Ольге еще два подобных адреса, но велел прежде всего идти по первому. Имя женщины Ян назвал, ее звали Антония, но сказал, что приказал по имени к ней не обращаться. Пояснил, что в доме она одна, примет, так примет, если нет — уйдешь. Спросишь по имени, то естественно — откуда узнала? Что ответить? Сказали рядом в доме или какие-то друзья? Легко проверить. Что-то еще врать? Заврешься. Если тетка жива, то поживи с недельку и двигай в Дундагу, так условились в Москве.

— Беженка? — после «Ну, здравствуй» спросила тетка.

— Да, — смело ответила Ольга.

— Все на тебе, других вещей нет?

— Нет.

— Я вас сразу отличаю, пять человек у меня здесь ночлег имели, ты шестая будешь. Верно соседи, жлобы, мать их так, ко мне отправили, знают добрые католики мой характер.

Ольга несмело кивнула, ничего не ответив, обрадовавшись, что инициатива разговора и источник идеи обращения в именно этот дом принадлежит хозяйке.

— Из России бежишь, стало быть? Давай, иди мойся, покажу тебе где. Потом покормлю, — распорядилась она.

За едой Антония расспросила Ольгу. Та рассказала, что идет от Смоленска к дядьке в Дундагу, что больше идти некуда.

— Ты латышка или русская? — спросила Антония.

— Вообще-то латышка, но всю жизнь жила в России.

— Да это без разницы, что наш конец Латвии, что Белоруссия, раньше эти земли Витебской губернией звались. И что ты думаешь делать?

— Отдохну у вас дня три, если не прогоните, и пойду дальше.

— Да я не гоню тебя. Поживи, наберись силенок, — и женщины, встретившиеся как было угодно войне, говорили долго о том, как жилось до нее, проклятой.

В последующие три дня Ольга походила немного по городу, дошла до того пустыря, посмотрела на немецких солдат, которых встречала нечасто, на местных полицейских, наводнявших временами городские улицы, орущих, распоряжающихся, вошедших во вкус власти, мчавшихся куда-то на грузовиках, рассмотрела, где находится гебитскомиссариат. Идти за документами она должна была, когда прибудет к дядьке: только он мог подтвердить, что она есть она.

За день до намеченного ею по времени отъезда, где-то после полудня, в дверь постучали.

— Сейчас, сейчас, — крикнула Антония и побежала открывать. Послышались радостные возгласы.

— Альфред!

— Антония, пламенный привет!

— Ты откуда?

— Из столицы, приехал посмотреть, как вы тут живете при новых порядках. Ты не одна?

Затем Ольга уловила, что в коридоре зашептались, и в комнату вошел мужчина на вид лет тридцати пяти, стройный, прилично одетый, при галстуке, в очках, со слегка помятым лицом, редкими волосами, с быстрым взглядом. За ним шла сияющая Антония.

— Знакомьтесь, — сказала она.

— Альфред.

— Ольга.

Сели. Мужчина, спросив разрешение, закурил. Ольга поняла, что он здесь свой человек, и это ее приободрило.

— Как вы там, в Риге, как мама? — начала расспросы Антония.

— Ничего, держимся, осваиваем их новый порядок, — вторично помянул он эти слова и усмехнулся, — жаль, эвакуироваться не вышло, мама болела, не поднять мне было всего старого дома, пришлось остаться, — горестно вздохнул он.

— Да, — протянула Антония, — я и не собиралась уезжать, кому я оставлю дом, хозяйство? Да и кому я там нужна?

Помолчали.

— Ну а как там наши, ты встречал кого?

— Вижусь кое с кем, ты понимаешь, что только первые месяцы прошли, все растерялись, да и… — опасливо посмотрев на Ольгу, он замолчал. Уловив его взгляд и паузу, Ольга поднялась, чтобы выйти, но Антония одернула ее.

— Сиди, сиди, послезавтра уйдешь, — и пояснила гостю. — Ольга беженка, идет из Смоленска в Курземе, в Дундагу, к дядьке, а потом в Ригу, думает там устроиться на житье и работу.

— Ах вот оно что, — протянул Альфред. — Вы русская?

— Нет, я латышка, но всю жизнь в России прожила, в Смоленске в основном.

— Я пойду на стол накрою, — сказала Антония, — потом поговорим, ладно? Слушайте, давайте пельмени соорудим, праздник себе устроим. Ты, Альфред, их всегда уважал, а?

Альфред обрадовался.

— Давай, тетка, втроем сейчас штук двести намотаем.

— Вы из Риги? — несмело задала, наверное, первый свой вопрос Ольга на чужой ей земле.

— Да, — ответил тот, — контора, где я служу, занимается лесом, мебельными делами, вот объезжал свои владения первый раз с начала всей этой катавасии. Служба есть служба, торговать надо, начиная с раннего утра, так говорит мой хозяин, — пошутил гость. — А вы, стало быть, из смоленских латышей, мы здесь слышали, как-никак близкие соседи, что их там и не осталось, так ли это?

— Мало осталось, кого вывезли в Сибирь, кто уже спит вечным сном, — ответила Ольга.

— Да, да, — кивал головой гость, — и не боитесь идти через весь этот ужас? Опасно же, — посмотрел он на нее вопросительно.

— Конечно, — согласилась она, — но встречаются хорошие люди, вот Антония, так мне помогла. Мне некуда идти, просто некуда. И решила дойти до дядьки, не так уж и далеко.

— Мир не без добрый людей, — согласился Альфред, — но все-таки в такой путь решиться пойти — надо быть храброй, могли и в Смоленске или в Белоруссии остаться или нет? — гнул свое гость.

— Но у меня там никого не осталось, а здесь все же дядька и его дочь, моя двоюродная сестра в Риге живет.

— Вы их раньше не видели? — спросил Альфред.

— Нет.

— Знаете что, я дам вам свои координаты в Риге, будет нужда, позвоните, — и он, порывшись в кармане, достал свою визитную карточку, что-то дописал на ней и протянул Ольге. — Возьмите, может пригодится. Друзья Антонии — мои друзья. Я дописал свой домашний адрес и телефон, — сказал он и поднялся навстречу Антонии, входившей в комнату.

— Пошли к столу катать пельмени, хорошо, тесто у меня со вчерашнего вечера готово и мясо в норме, — позвала она.

Ольга вначале сказала, что не голодна, посидит заштопает скатерть хозяйке, но под напором Антонии согласилась.

Еда удалась на славу, даже настойку типа зубровки пропустили по рюмочке. Все пришли в хорошее настроение.

В тот же вечер гость хозяйки позвонил своему приятелю в Ригу.

— Ну как ты там? — послышался знакомый голос.

— Закончил объезд владений, звоню из Динабурга, — доложил тот.

— Ого, по-немецки заговорил, не выпил ли лишнего?

— Лишнего не выпил, зубровку пробовал, не отказался, Антония поднесла. Слушай, вернусь, расскажу, многих встретил, отношение хорошее, даже удивился.

— Вот видишь, я же говорил, а ты крутился как флюгер на крыше: то давление, то понос.

— Ладно, я не об этом. Одно срочное дело. Здесь сегодня встретил дамочку, идет из Смоленска в Курземе, потом в Ригу. Что-то не то, своих далеких родственников здесь никогда не видела, но…

— Ну мало ли что бывает, особенно в эти дни, — перебил рижский приятель.

— Поверь моему нюху, ты слышишь? Она из тех смоленских латышей, непонятно, что ей в голову взбрело идти в Латвию, а если ее послали?

— Ах ты вот о чем!

— А ты думал, я невесту ищу? К твоим коллегам здесь я не пойду, светиться не хочу, они тут пьяные на карачках ползают. Ну их. Адрес Антонии у тебя есть. Приметы девицы я тебе даю. Пусть возьмут на выходе из города, чтобы не поджигать мои позиции. Да?

— Все понятно, хорошо, диктуй.

Альфред продиктовал приметы Ольги, и друзья распрощались.

Ольга в это же время, перемыв посуду, выучила наизусть данные владельца визитки: Альфред Зарс. Мебель. Фирма Свикиса, телефоны, домашний адрес. Тренировки по зазубриванию помогли. Мало ли что, найдут у нее лишнее, пострадает хороший человек. Так ее учили. Да и из намеков раскрасневшейся Антонии она поняла, что Альфред не просто знакомый, что в разных делах приходилось участвовать раньше… Ольга не выспрашивала в каких. Пояснив, что нечего носить лишнее с собой, она оставила карточку у Антонии.

Через день, утром, распрощавшись с Антонией при выходе из дома, она не обратила внимание на мужика с точильным инструментом, стоявшего неподалеку. Тот, увидев ее, поднял вверх здоровый нож и попробовал на заскорузлый ноготь лезвие. Болтающийся рядом парнишка в кепке пошел следом. Минут через десять ее остановил патруль фельджандармерии. Проверка документов. Ее задержали. Последовал арест и долгие восемь месяцев в тюрьме Двинска, по-латышски Даугавпилса, или по-немецки Динабурга, как звали его раньше и теперь немцы.

Восемь месяцев в тюрьме — это страшно. Вначале она ждала, что ее вот-вот выпустят. Ничего плохого она никому не сделала. Вдвойне страшно в тюрьме было от того, что ты на чужой территории, в окружении людей совершенно незнакомых по прежнему образу жизни, с которыми не знаешь о чем говорить. К такому повороту событий она, если откровенно, готова не была. Как спастись?

Повторять все время, что ты беженка и проклинать Советы, от которых ты бежишь? Да, это надо говорить беспрестанно, пусть те, кто рядом, если их спросят о тебе, подтвердят твой рассказ. Делиться с незнакомыми о своей жизни в России, в Москве, в Смоленске? Что рассказывать? О светлом, о дочке, муже, друзьях, школе, техникуме — не будешь, нельзя: чего же ты от них бежишь? В Смоленске хоть что-то осталось от той, лучшей, как она считала, половины жизни, но как совместить это с бегством оттуда? Надо все чернить, долдонить изо дня в день: как увезли родителей, как они погибли, как в ней росла ненависть, которая со временем и толкнула ее на прежнюю родину родителей, и вот на тебе — меня арестовали, держат в тюрьме, вот она ваша свобода от большевиков!

О, как трудно было все это играть, играть не на теплой сцене два часа спектакля перед зрителями, а в тюрьме — восемь месяцев перед тюремщиками с ключами и наручниками. Дергать за свои собственные нервы как за струны и фальшивить что есть мочи. Но только в этом было спасение, только так могла она остаться полезной сталинскому делу. Она помнила о прочитанном с десяток лет тому назад очерке Горького о легендарном Камо, революционере, который притворился психически больным, будучи арестованным в Берлине, и играл эту роль так, что ему поверили лучшие немецкие психиатры, однако что не помешало выдать его полиции Николая II. Он симулировал сумасшествие в Берлине и Тифлисе в течение двух с лишним лет, а потом бежал из тифлисской больницы.

Прошли октябрь, ноябрь… Она лишь горестно вздыхала, вспоминала пароль для контакта с посланцем оттуда, с другом, представляла, как тот приходил к симпатичному фасаду шикарного кинотеатра и безуспешно ожидал ее, Ольгу. Как там он, ее инструктор? Верно, терзается. На связь не вышла…


Яну было тоскливо. Даже в самых мрачных прогнозах не мог он предвидеть, что все так, не начавшись, оборвется. Провалится куда-то в пропасть, в пустоту, не успев материализоваться.

Где, в каком месте произошел провал? Он ходил черный, осунувшийся, клял себя за поверхностную подготовку Ольги, за свое малодушие при изменении в последний момент легенды, за поспешность при засылке, за все. Он отлично понимал подтекст замечаний, что следует направлять на работу в тыл врага людей с чистыми биографиями, исключающими возможность предательства. Он знал свою воспитанницу лучше других и здесь, в Москве, не допускал мысли о малодушии с ее стороны. Но там, в тех условиях? Всякое могло случиться, приходило в голову. Он отбрасывал эти мысли, а они лезли. Но надо было готовить других людей, и он работал. В метаниях молодой неопытный разведчицы там, в тюрьме, в головах ее инструкторов здесь, в Москве, отсутствовало, пожалуй, одно и то же — представление о противнике как о профессионально хладнокровном наемном снайпере по человеческим судьбам, а не только как о хитром, коварном, вероломном, как учили Ольгу, или глупом, как изображали его в кинофильмах, на плакатах и в карикатурах.

Легенда Ольги была не из лучших, она испытывала это на собственной шкуре. Ей не верили. Вначале ее допрашивали весьма часто, она гнула свою линию, затем наступил перерыв, очевидно, все, что она рассказывала, проверялось. В начале декабря ее привезли из тюрьмы в весьма приличное здание, где в одном из кабинетов восседал за столом какой-то деятель в штатском костюме с безукоризненным пробором, внимательным взглядом и неторопливой манерой разговора. Он попросил ее рассказать о себе. Она повторила вновь все ту же свою историю бегства. Как ей казалось, он слушал вполуха, но стал детально расспрашивать ее о техникуме связи, где она училась. Спрашивал о преподавателях, соучениках, предметах, которые там изучались.

Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, и оттуда все время слышалась работа коротковолнового приемника. Очевидно, кто-то сидел там и крутил ручку настройки. Ольге даже показалось, что она услышала голос Левитана. Это ее страшно обрадовало, она поняла, что Москва живет, что немцы на допросах врали, говоря о конце столицы и Ленинграда. Ольга приободрилась, чуть размякла и вдруг вздрогнула: она услышала дробный звук сигналов азбуки Морзе, которыми наполнился эфир.

— Знакомое дело? — бросил небрежно допрашивающий ее чиновник.

— Что? — спросила Ольга.

— Азбука, — кивнул он в сторону соседней комнаты.

— Не понимаю, — сказала Ольга.

— Не переигрывайте, — небрежно заметил он, — раз учились в техникуме связи, то должны знать это дело и отрицать это глупо. Раз отрицаете, то, значит, что-то скрываете. Доходит? Значит, ошибаетесь. О-ши-ба-е-тесь, — произнес он по слогам. — Ладно, — он сделал паузу, — проверим еще раз всю вашу подноготную. Проверим и весь ваш техникум. Учились ли вы на связистку там или, может быть, еще кое-где. Вот так. Сейчас вас отвезут в камеру, если что надумаете, то сообщите нам, — и он поднялся, подчеркнув этим окончание допроса.

— Что я должна сообщать? Я сижу уже не знаю сколько за то, что побежала из России в Латвию, собственно говоря, за переселение на территории Великой Германии, ведь так? Два месяца в тюрьме и за что, господин офицер, — Ольга распалилась, вспомнив уроки Яна о вздорной бабенке. — Куда же мне надо было бежать, к большевикам, на земле которых погибли мои родные? Так бы и говорили сразу, что по территории Остланда жертвам большевизма и его жителям передвигаться нельзя…

Офицер позвал конвоира, и Ольгу увели. Ей пришлось пробыть в тюрьме еще полгода…

Возвратясь в Ригу и рассказав Вистубе об Ольге, Пуриньш, а это он допрашивал ее, закончил свое сообщение следующими словами:

— Возможно, что я ошибаюсь и что она действительно лишь беженка. Возможно. Однако логики такого ее похода я не усматриваю. Как вам сказать, она очень интеллигентна для типа просто беженок, и потом эта мгновенная реакция на передачу Морзе.

— Это вы ловко придумали с азбукой. Все, что вы говорите, интересно, но бездоказательно. Судьба родителей говорит в ее пользу. По-моему, вы поспешили. Новые обязанности накладывают на вас свой отпечаток. Не следовало ее хватать вот так, сразу. Вы хотите возразить? Зарс? А что Зарс? Он все правильно сделал, сообщил вовремя. Жалко, меня не было на месте, я бы не пошел на ее арест. Пришла бы в Ригу, координаты милейшего Альфреда у нее были, и она посетила бы его. Разве не так? Эта самая Антония тоже могла что-то подсказать о ее родне. Мы что, не нашли бы ее в Дундаге? Это деревня! Ладно, Александр, не стоит эта дамочка стольких разговоров. Решаем так, проверьте все еще раз. Подтвердится — выпускайте. В Риге она будет под колпаком, сестру двоюродную она назвала, Альфред на месте.

— Я согласен, что она не стоит разговоров, если она никто, а если да? — обиженно сказал Пуриньш.

— Для того чтобы сказать «да», следовало за ней следить, а не хватать на площади, — уже с раздражением сказал Вистуба. — И хватит о ней. У абвера и политической полиции мозги разнятся от рождения. Учтите этот нюанс.

Пуриньш замолчал и поспешил откланяться. Черт бы побрал всю эту историю! Она явно не прибавила ему лавров в абвере. И все из-за спешки и неорганизованности. Холера их возьми! Вистуба был в отъезде, Пуриньш сунулся к Либеншитцу, тот сморщился — подумаешь, мелочь какая-то, беженка, и отфутболил его в четвертый отдел, в гестапо к Тейдеманису, начальнику латышского отдела СД, куда Пуриньша определили на службу заместителем этого дурака Тео, как звали Тейдеманиса в своем кругу.

Пуриньш по приезде в Ригу испытал двоякое чувство к своим новым хозяевам. С одной стороны, в плане материальном, жить можно было и накопить кое-что тоже, особенно при решении еврейских дел. Но абвер не захотел или не мог принимать его на работу непосредственно к себе, а посодействовал устройству в СД, откуда ему следовало о всем существенном докладывать Вистубе и Либеншитцу. Оба немца были опытными контрразведчиками, это Пуриньш понял, начиная с гамбургского знакомства, и они решили в его лице создать свой опорный пункт в конкурирующем ведомстве. Когда он заикнулся, что хотел бы поработать именно в их конторе, то Вистуба сказал, что, мол во-первых, вы не имеете офицерского чина германской армии, и мы не можем взять вас сразу на работу в «Абверштелле Остланд», во-вторых, можем вас послать во фронтовую группу абвера, хотите? Не хотите! В-третьих, нам нужен свой человек в латышском отделе СД и тем самым в гестапо. Вы идеальная фигура на этот пост и будете приносить нам огромную пользу. Пойдете? Пуриньш согласился. Опыта ему было не занимать. И вот, первая осечка. Надо же так поспешить. Да ладно, черт с ним, с Тео, который только и знал: берем, арестовываем, выбиваем показания, к этому сводилось все его умение. Надо было выждать, прав Вистуба, никуда она не делась бы. Да, думал Пуриньш, у абвера больше опыта работы на оккупированных территориях, надо прислушиваться к ним и не спешить. Что, я не подберу к ней ключей здесь, в Риге? Не потребуется Альфред, найдем другого, найдем двух Альфредов! Так он рассуждал сам с собой, идя домой, где его уже ждала Магда, посоветовавшись с которой, Либеншитц и отправил Александра на работу в СД…

Ольга была далека от всех этих передвижек на карьерной доске вокруг ее персоны. Новый год она встретила в камере. Дни тянулись тусклые и похожие один на другой, как семечки из кулька. От своего бессилия в создавшейся ситуации она ночами плакала. Ей было страшно от лязга всех этих железных дверей, от топота по бесконечным лестницам и коридорам, криков истязуемых. Было обидно попасться, не успев ничего сделать. Затем в ее голове все большее место стала занимать мысль, что все они проверили, все сказанное ею подтвердилось, но они тянут время в надежде на ошибку с ее стороны — проговорится на допросах или в камере сочувствующим теткам или бравым девахам, кричащим, как их обидели полицаи, забравшись рукой между ног и вытащив оттуда сахар. Она научилась различать этот сорт людей по тому, как они сразу замолкали, когда говорить начинала она, думая услышать исповедальные мотивы. Она должна была прожить месяц, два, пять, сколько надо без права на ошибку. Ольга не отбрасывала и такой мысли, что кто-то, думали немцы, будет ею интересоваться из-за стен тюрьмы, а они тогда потянут за ниточку. Ей это, с горечью и одновременно с радостью думала она, не грозило. Она — одиночка, и этим все сказано. Она думала о своем провале. Много думала и поняла, что, конечно, ее легенда была слабой, но разве она была в ответе за такой поворот? В тюрьме встречались беженки, которых ветер войны сорвал с насиженных мест и гнал по дорогам, как осенние листья, но никто из них не сидел так долго, как она. Что было делать? Только повторять как молитву: да, я жила в Смоленске, моих родителей большевики арестовали, о их судьбе я ничего не знаю, бежала оттуда в Латвию, без документов, вы меня задержали. Кто может подтвердить? Мой дядька, сестра двоюродная. У кого жила здесь, в Двинске? Имя знаю, фамилию не знаю, пробыла то у этой женщины три с половиной дня.

Антонию она не подозревала: тетка вся на виду, да и раньше у нее останавливались люди. Выдавать кого, беженцев? Какой смысл? Они потом ей окна разобьют. Этот ее гость? Но что он мог узнать из двадцатиминутного разговора? И потом — он же старый друг Антонии, а та, по словам Яна, человек надежный. Голова ото всего шла кругом. Вероятно, просто случай: проверка документов, их отсутствие, неубедительность беженских россказней. И почему в Ригу через Дундагу? Зачем вообще было упоминать Ригу? Остановилась бы на Дундаге и точка, осмотрелась, получила документы и тогда пошла в Ригу. Тихо все получилось бы. А сейчас сколько шума наделала! Даже если освободят, то известят же они Ригу, придешь туда и, здрасте вам, тамошние политические сразу тебя вычислят, из тюрьмы гостья! Эх!

Ольгу выпустили в последней декаде июня, и она, выйдя из ворот тюрьмы, почувствовала такую опустошенность, такое одиночество, тоску и жалость к самой себе, что, прислонившись к какой-то стене, горько заплакала. Такие сцены здесь были не в новинку, к ним привыкли, и люди обходили ее, отворачивая лица. Война! У всех горе. В кармане была справка об освобождении из тюрьмы, хоть какой, но документ, подумалось ей. Она вытерла слезы. К Антонии решила вначале не идти, мало ли что. Потом подумала: у меня же нет никого, чего бояться? На какие шиши я доберусь до дядьки? И она направилась к уже знакомому дому. Антония остолбенела, увидев ее.

— Как, опять ты? Назад, в Смоленск идешь? Удивление хозяйки было столь неподдельным, что Ольга отбросила мысль о вмешательстве Антонии в ее судьбу.

— Да нет, я в тюрьме все это время пробыла.

— Как в тюрьме? Где? — не поняла та.

— Здесь, у вас в городе, — и она, всхлипывая от горя и унижения, поведала о случившемся. Антония плакала вместе с ней.

— Надо же, сволочи. В тот день они облаву страшную проводили, я помню. Но чтобы восемь месяцев тебя продержать! Их всех взорвать надо, — распалилась хозяйка. — О беженцах они всегда расспрашивают, но мне и в голову не пришло, что рядом ты, здесь, в тюрьме.

Присев на диван в знакомой малюсенькой гостиной, Ольга поведала о своих злоключениях. Антония, слушая ее, лишь вытирала глаза и сочувственно кивала. На предложение пожить у нее Ольга решительно отказалась. Она боялась, причем панически, этого ставшего для нее проклятием города.

— Если можете, дайте мне взаймы денег на билет до Елгавы и дальше до Стенде, а там и Дундага близко.

Антония тут же открыла тумбочку и дала несколько бумажек.

— А что это за деньги? — спросила Ольга.

— Марки, дочка, марки. Ты что, их не видела?

— Как же не видела, у меня прошлый раз было немного, а в тюрьме все исчезло. Я пришлю вам, вы не беспокойтесь.

— Ладно, ладно, пришлешь — хорошо, не пришлешь — не умру от бедности. Поешь и отдохни, а потом поедешь. Поезд так и так утром. И вот что, возьми визитную карточку Альфреда, может, он тебе в Риге поможет.

Через день Ольга сидела с дядей на скамеечке около его дома. Она с наслаждением расслабила натруженные при ходьбе ноги, вдыхала вечерний свежий воздух и слушала соловьиные трели. Ей не хотелось ни говорить, ни отвечать, ничего не делать, только вот посидеть в этом мирном уголке, далеком от войны и тюрьмы.

Первым нарушил молчание дядя Карл.

— Эх, Ольга, Ольга, взяла ты на себя ношу такую, что сломает она тебя. Посмотри, на кого ты похожа, сущий скелет, и мне до конца правды не говоришь.

— Знаешь, дядя, чем меньше знаешь, тем легче отвечать.

— Знаю, седьмой десяток на свете живу. Слышал.

— Я тебя встретила, и так все легко стало, а то все одна была, — и Ольга обняла дядю, — в камере могла только к трубе так прижаться.

— Сколько же отсидела ты в Даугавпилсе?

— Считай, с октября, сейчас июнь на исходе — восемь месяцев.

— Были у меня деятели ихние, спрашивали об отце твоем, о тебе.

— А ты что?

— Что я? Правду сказал, что брат из России уже пять как не пишет, что с ним случилось не знаю, что жили вы в Смоленске, что была у брата дочь, ты, значит. Видеть тебя не видел, но знаю звать Ольгой. Фотографию твою показал, что отец раньше присылал, и все. Что еще мне говорить?

— Когда они были?

— Считай, после годовщины вашей 7 ноября, Дней через десять.

— Все верно, дядя. Все ты правильно сделал, — сказала Ольга, думая, что к Новому году они уже все проверили.

— Что с отцом, с матерью?

— Не знаю, дядя, увезли их и многих их друзей, живы или нет — не знаю! Дочь моя осталась там.

— У тебя и дочь есть?

— Да, чего удивляешься?

— Ничего не понимаю. Родителей твоих, выходит, ваша власть наказала, хотя и боролись они за нее еще с царских времен, ты бредешь из Смоленска, а дочь-то где, ты ее там бросила? Сама в тюрьме сидишь. Где же дочка?

— Вот и проговорилась. Ты умный человек, дядя Карл. Им в Даугавпилсе я о дочери упомянула, а ты помалкивай. Это козырь против меня. Им сказала — потерялся ребенок, вряд ли жив. В надежных руках дочь моя.

— В Смоленске?

— Ну что ты, чтобы я ребенка бросила!

— В Москве?

— Около того, — засмеялась Ольга.

— Значит, ты оттуда заслана, вот оно что, — подвел итог дядя, — я так и подумал, когда эти приходили.

— Что подумал?

— Что ты дочь своих родителей, не можешь не встрять в какую-нибудь историю.

Ольга посмеивалась, давно ей не было так хорошо.

— Под Москвой немцам морду хорошо набили, — вдруг сказал дядя и заулыбался впервые за вечер. — Такие важные они ходят, такие господа. Здесь их почти и не было, а в Вентспилсе и Лиепае полно. И видеть их не хочу, на нас, местных, смотрят как на скотов. Сейчас опять они бьют русских на юге где-то.

— Где именно?

— Что я знаю? Радио нет, говорят, лупят они ваших в Крыму, у Севастополя, еще где-то, у Харькова, что-ли.

— Так за кого ты, дядя, за немцев или за русских, или как?

— Я сам за себя. Мне никто не нужен. Все обещают мужикам лучшую жизнь, а разве делают? Вон русские пришли, мне лично стало легче жить, а через год их немцы вышибли с треском. Чего им было лезть, раз против немцев продержаться не могли?

— Но ведь война неожиданно началась, немцы вероломно на нас напали, — пробовала возразить Ольга.

— Не знаю, как для вас началась, а у нас мужики говорили, что Гитлер до Сталина доберется, не быть им рядом. Один другого сожрет.

— Подавится, — сказала Ольга.

— Ты о ком?

— О Гитлере. Раз его бить начали, то получит он свое.

— Ты вот мне скажи, почему Сталин с Гитлером какой-то там договор подписали?

— Договор о ненападении они подписали. Гитлер силен, англичане и французы тоже с ним договоры подписали, его все боялись, да все бумажками оказалось. Но нас ему не одолеть — подавится, — повторила она.

— Посмотрим, посмотрим. Пока я только вижу русских пленных кругом.

— Много их?

— Не считал, но хватает. У нас в уезде у хозяев работают, в Лиепае в лагере сидят. Там они отважно дрались, но немцы их поколотили. Организованы они очень, немцы, не то что русские или наши латыши, разгильдяи.

Ольга засмеялась.

— Чего смеешься?

— Так ты за кого? Ругаешь русских и говоришь, что хорошо они немцам рожу набили.

— Я за тебя, за свою жизнь, за людей. Для нас, бедняков, арендаторов, жизнь только началась в сороковом году. Землю дали, хозяевами стали себя чувствовать, а теперь хозяин тот, кто форму нацепил и бегает, как легавая собака, на всех лает и кусает.

— Они тебя допекли, что ли?

— А ты как думаешь? Брат — красный, я, стало быть, на худой конец — розовый. О тебе велели сообщать, когда вломились прошлый раз. Моим соседям велено за мной следить. В прошлом году, когда вся эта сволота повылазила из своих щелей, все эти айзсарги, полицаи, страшно стало. Хватали всех: и партийных, и комсомольцев, и активистов, и евреев, и цыган. Господи, что делается, не люди — звери теперь правят…

— Терпи, дядя, будет опять власть нашей, рабоче-крестьянской. А о моем приходе доложи, обо всем, но только кроме дочки, понятно.

— Не глухой, не слепой, — проворчал он.

Про себя Ольга думала, что ходит, как в цирке по канату: если родители были бы живы, они обязательно послали бы фото внучки Карлу, а он по простоте душевной показал бы немцам. Если же те дознаются о ней, докажу, что умерла она, нет ее. Такое о родном ребенке! Но делать нечего, иначе разоблачат — от детей такие, как я, не бегают. Мысли путались.

— Послушай, — спросила она, — Вероника по-прежнему в Риге работает?

— Да, на фабрике, деревня ей всегда не по душе была.

— Что ты ворчишь, дядька, все тебе не так. Ну где здесь работать?

— На земле всем работа есть, и потом здесь воздух чистый, вокруг никого — свобода: хочешь — кричи, хочешь — голой ходи, никому дела нет.

— Голому кричать на свежем воздухе в одиночестве — это хорошо, — засмеялась она, — но если свободных голых много соберется, то не будет ни одиночества, ни свободы, одни голые зады останутся… и вся сволота, сам говорил, из щелей повылазила, где уж тут свободе быть?

— Ладно, ладно, не издевайся! Поживи здесь, отдохни, не спеши в Ригу, раз восемь месяцев отбухала, то и девятый прихвати, ничего не изменится.

— Что ты, дядя, не могу, на эти восемь месяцев я уже опоздала. Это же двести сорок дней я бездельем занималась, а другие в это время… жизни свои молодые несли в этот огонь. Задолжала я порядком за эти месяцы.

— Успеешь еще, — гнул свое дядя. — Я в твои дела не лезу, но посмотри, на кого ты похожа, ты же на скелет похожа: кожа да кости, да глазища еще, ты подозрительной кажешься, — привел он последний аргумент, — тебя сразу заберут опять.

— У меня справка есть, что я своя, исключительно тюремная дама, абсолютно близкий для них человек, — пошутила Ольга. — Пойдем в дом, я опять есть захотела…





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх