Загрузка...


  • Нашествие гуннов
  • Антская группа
  • Пеньковская культура
  • Ипотешти-кындештская культура
  • Аварская культура на среднем Дунае
  • Славяне в Среднем Поволжье
  • Русы
  • Словенская группа
  • Венедская группа
  • Лехитская (суковско-дзедзицкая) подгруппа
  • Северная восточнославянская подгруппа
  • Освоение славянами Балканского полуострова и Пелопоннеса
  • ВЕЛИКАЯ СЛАВЯНСКАЯ МИГРАЦИЯ

    Нашествие гуннов

    Первые упоминания о гуннах у европейских авторов относятся к середине II в. н. э., когда отдельные группы их проникли в Прикаспийские и Нижневолжские степи и осели там. Во второй половине IV в. огромные полчища гуннов, объединенные в большой племенной союз, начали продвигаться к Юго-Восточной Европе. По пути из Средней Азии к азиатским воинственным племенам в Приуралье и Прикаспии присоединились ранее поселившиеся здесь гунны, а также аланы и угры.

    Форсировав около 370 г. Волгу, гунны стремительно продвигаются в Подонье и Предкавказье. Сопротивление донских алано-сарматов было сломлено огромным численным превосходством гуннов. Ираноязычные племена были частично истреблены, частично рассеяны, а некоторые группы их влились в состав гуннских полчищ. Одновременно другая группа гуннов направилась к Западное Причерноморье и, перейдя по льду Керченский пролив, вторглась в Крым. Цветущие города Боспора подверглись опустошительным погромам, их население — массовой резне. Пантикапей из крупного античного города превратился в небольшой поселок, а многие другие города полностью погибли в огне пожарищ.

    В 375 г. гунны «внезапным натиском» вторглись в пределы владений готского короля Германариха. Остроготское государственное образование было разгромлено, Германарих покончил жизнь самоубийством. Часть остроготов покорилась гуннам, остальные во главе с Витимиром отошли на запад. Преследуя их, гунны вышли к Днестру, пересекли его и вынудили отступающих отойти к отрогам Карпат. В 376 г. в связи с натиском гуннов значительная часть везеготов с разрешения императора Валента переселилась в Мезию, в пределы Римской империи.

    Гуннское нашествие затронуло весь ареал Черняховской культуры (рис. 41). Большая часть Черняховских поселений прекратила существование. Крупные ремесленные центры, снабжавшие своей продукцией черняховское население, оказались полностью разрушенными, прекратилось поступление импортных изделий. Разрушение гуннскими ордами экономики и культуры населения Северного Причерноморья стало концом развития Черняховской культуры. Современник нашествия гуннов Евнапий писал: «Побеждённые скифы были истреблены гуннами, и большинство их погибло: одних ловили и избивали вместе с жёнами и детьми, причем не было предела жестокости при их избиении; другие, собравшись вместе и обратившись в бегство, числом не менее 200 000 самых способных к войне…»[305] Условия жизни населения, оставшегося в лесостепной части Днестровско-Днепровского междуречья, коренным образом изменились — значительный регресс в экономике и культуре был неизбежным.



    Рис. 41. Нашествие гуннов в Европу

    а — приблизительный регион экспансии гуннов;

    6 — районы концентрации древностей гуннов;

    в — направления походов гуннов (по К. Яжджевскому);

    г — ареал пшеворской культуры в позднеримский период;

    д — ареал черняховской культуры;

    е — ареал прешовских древностей;

    ж — территории Западной и Восточной Римских империй.


    В степях Приазовья обосновалось крупное гуннское племя — акациры. Остальные же многочисленные орды гуннов продолжили движение на запад и, разгромив несколько приграничных крепостей, вторглись в пределы Римской империи. Пройдя «огнем и мечом» по Фракии, гунны осели в степных просторах Нижнего Подунавья. В 406 г., после того как аланы, составлявшие авангардную часть гуннского воинства, вместе с вандалами переместились в Галлию, гунны освоили и степные местности Среднего Подунавья (рис. 41). Могущество гуннов постепенно возрастало, и они расширяют подвластные территории, покоряя соседние племена. В 434 г. гунны осаждали даже Константинополь. Результатом деятельности знаменитого вождя Аттилы (445–454 гг.) стало создание мощной Гуннской державы. Проведя несколько походов в Центральную Европу, он значительно расширил подвластную территорию. Аттила свергал королей и включал в свои владения побежденные народы — франков, бургундов, тюрингов. Подвластными Аттиле стали и земли славян, проживавших в верхних течениях Вислы и Одера. Пшеворская культура с активно функционировавшими крупными ремесленными центрами перестала развиваться и постепенно прекратила существование.

    Обосновавшиеся в Средней Европе гунны удерживали в своей власти и севернопричерноморские племена. Последние имели своих предводителей, но они подчинялись гуннским наместникам. В таком положении, по всей вероятности, оказалось и военно-политическое образование антов. Попытки части готов (к ним присоединились и некоторые аланские племена) освободиться от гуннской зависимости оказались безуспешными — в сражении на реке Эрак (предположительно, Днепр) готы были разбиты гуннами под руководством Баламбера, готский король Витимир погиб в бою. Аттила поставил своего старшего сына Эллака повелителем акациров и других причерноморских народов.

    Иордан отмечает, что гунны держали во власти весь варварский мир. Их завоевания были приостановлены в 451 г., когда в Каталанских полях в Галлии (150 км восточнее Парижа) в семидневном сражении гунны потерпели поражение. Через год Аттила, собрав мощное войско, вновь вторгся в Галлию, но завоевать ее не смог. После смерти Аттилы Гуннская держава распалась.[306]



    Рис. 42. Славянские культуры начала средневековья

    а — ареал суковско-дзедзицкои культуры (регион формирования выделен более плотной штриховкой);

    б — пражско-корчакской культуры (значение плотной штриховки то же);

    в — пеньковской культуры;

    г — ипотешти-кындештской;

    д — именьковской;

    е — тушемлинской;

    ж — ранних длинных курганов;

    з — удомельских древностей.


    Нашествие гуннов и ряд других исторических обстоятельств, о которых будет сказано ниже, разрушили провинциальноримские культуры, в составе населения которых были славяне, и привели в движение многие народы. Началась великая славянская миграция. В течение сравнительно короткого времени славяне расселились на широких просторах Европы и активно взаимодействовали с другими этносами. В результате в разных регионах славянского расселения началось формирование новых археологических культур (рис. 42).

    Антская группа

    Пеньковская культура

    Гуннское нашествие разорило большую часть черняховских поселений Северного Причерноморья, но не уничтожило основных масс этого весьма многочисленного населения. Только какая-то часть его, вероятно немалая, погибла в военных сражениях, в огне пожарищ, во время грабежей кочевых орд и т. п.

    Значительные группы Черняховского населения вынуждены были, спасаясь от гуннского погрома, бежать на новые места жительства, но в лесостепных землях междуречья Днестра и Днепра основные массы земледельцев-антов не покинули мест своего обитания. Более того, анты сохранили свою военно-политическую организацию. Источники, как уже отмечалось, называют короля Божа, который предводительствовал над антами вместе с сыновьями и старейшинами.

    Отдельные черняховские поселения продолжали функционировать и в последние десятилетия IV, и в начале V в. (рис. 43). Одним из таковых было селище у с. Хлопков на р. Трубеж в Киевском Поднепровье. Раскопками исследованы восемь прямоугольных в плане жилищ-полуземлянок, сходных с теми, которые в раннем средневековье становятся одним из этнографических маркеров славянской культуры. Керамическая коллекция поселения состоит из гончарной сероглиняной посуды (71 %), сопоставимой с позднечерняховской, и лепных сосудов (29 %). Меньшую часть последней составляют сосуды, идентичные Черняховским более раннего времени, а основную — биконические горшки и корчаги с на-лепным валиком, которые в течение V столетия становятся характерными для пеньковской культуры. Время поселения (конец IV — начало V в.) определяется овальной пряжкой с массивной дужкой и изогнутым на конце язычком, а также стеклянным кубком со шлифованными овалами.[307]



    Рис. 43. Этнокультурная ситуация в Северном Причерноморье в конце IV — начале V в.

    а — граница территории Черняховской культуры;

    б — общий ареал пшеворской культуры;

    в — ареал антов (Подольско-Днепровский регион Черняховской культуры);

    г — памятники Черняховской культуры конца IV — начала V в.;

    д — раннепеньковские памятники;

    е — граница распространения пеньковской культуры V–VII вв.


    Подобных поселений в лесостепной полосе Черняховского ареала, очевидно, было немало. Однако отсутствие для переходного периода от римского времени к средневековью датирующих находок затрудняет их выделение.

    Продолжали функционировать и некоторые могильники. Сравнительно немногочисленные погребения фазы 5 (по Е. Л. Гороховскому), определяемой 375/380–420/430 гг., имеются в могильниках лесостепой части междуречья Днестра и Днепра (Журавка, Данилова Балка, Маслово, Косаново, Вилы Яругские, Островец) и левобережья Среднего Поднепровья (Кантемировка, Компанийцы, Лохвица, Успенка). Захоронения, синхронные этой фазе, имеются на северо-западном побережье Черного моря (Ранжевое, Холмское), а также в Трансильвании (Сынтана де Муреш).

    Анализ позднечерняховских поселений и погребений показывает, что в конце IV в. на рассматриваемой территории прежние культурные и экономические достижения были полностью утеряны. Уничтожение гуннами ремесленных центров привело к тому, что из обихода постепенно исчезает высококачественная гончарная глиняная посуда, приходят в упадок кузнечное и ювелирное ремесла, замирает торговля. Это время совпадает с крушением Римской империи. Естественно, что в римских провинциях утрачиваются многие традиции, установившиеся под культурными влияниями Империи.

    В сложившейся исторической ситуации население лесостепной области междуречья Днестра и Днепра (включая часть его левобережья), где оно сохранилось после гуннского нашествия в большей степени, формирует новую культуру — пеньковскую. Экономический и культурный уровень ее был несравненно ниже Черняховской. Достижения провинциальноримских культур были утрачены, орудия труда и быта изготавливались теперь не ремесленниками-профессионалами, а домашним способом. Создателями пеньковской культуры были в основном потомки местного Черняховского населения — анты, в среду которых инфильтрировали переселенцы из более северных земель Поднепровья — носители киевских древностей.

    Памятники начального этапа пеньковской культуры выявлены и исследовались и в Среднем Поднепровье, и на Южном Буге, и на среднем Днестре. В Южном Побужье таковы селища Голики, Кочубеевка, Куня, Пархомовка. На селище у с. Куня в Винницкой обл. раскопками открыто полуземляночное жилище с печью-каменкой. В постройке обнаружены лепная керамика и железная двучленная фибула (с длинной дужкой и сплошным плоским приемником), датируемая концом IV–V в..[308] Синхронное поселение исследовалось у с. Пархомовка. Здесь открыто четыре полуземляночных жилища, два из которых имели очаги, два других — печи-каменки. В одной из построек найдена бронзовая фибула с лукообразной дужкой, определяемая временем не позже V в..[309] На поселении у с. Голики исследованы четыре полуземляночных жилища, из которых три отапливались очагами, в одной была исследована печь-каменка.[310] На селище около с. Кочубеевка, исследованном О. М. Приходнюком, в полуземлянках с очагами вместе с пеньковской лепной посудой встречены фрагменты гончарной керамики Черняховского типа.

    В Среднем Поднепровье наиболее изученным памятником, характеризующим начальный этап пеньковской культуры, является поселение Хитцы. Напластования V в. определяются находкой костяного гребня и керамическим материалом. Основную массу последнего составляет пень-ковская посуда. Некоторые сосуды по форме сочетают в себе черты пеньковской и киевской керамики, свидетельствуя об участии в генезисе рассматриваемой культуры потомков племен киевской культуры. Кроме того, на селище найдены фрагменты гончарной черняховской керамики.[311]

    К ранним пеньковским принадлежит также поселение у с. Жовнин недалеко от впадения р. Сулы в Днепр. Здесь вместе с пеньковской лепной керамикой найдена костяная ложечка, определяемая по северокавказским аналогиям второй половиной IV–V в.[312]

    К начальному этапу пеньковской культуры относится один из грунтовых могильников у с. Великая Андрусовка на р. Тясмин, раскопками которого исследованы в небольших ямках четыре захоронения по обряду кремации.[313] В одном из этих погребений найдена бронзовая литая пряжка, датируемая V в.

    Некоторые исследователи склонны полагать, что пеньковские древности формировались на основе киевских,[314] с чем никак нельзя согласиться. Наличие на некоторых пеньковских поселениях полуземлянок с центральным опорным столбом следует рассматривать как показатель расселения отдельных групп потомков киевской культуры на бывшей черняховской территории. Распространение же на пеньковских памятниках полуземляночных жилищ, продолжающих традиции Черняховского домостроения, невозможно объяснить при принятии гипотезы об эволюции пеньковской культуры из киевской. К тому же керамика пеньковской культуры в целом заметно отличается от глиняной посуды киевских древностей. Сравнительно быстрое возрождение кузнечного и бронзолитейного ремесла в пеньковской культуре можно объяснить только сохранением некоторых римских традиций местным населением лесостепного междуречья Днестра и Днепра. Прямыми потомками носителей киевских древностей стали племена колочинской культуры, заметно отличающейся от пеньковской.

    Исследования пеньковской культуры начались в 50-х гг. XX в. раскопками Д. Т. Березовца и В. П. Петрова поселений в окрестностях с. Пеньковска на р. Тясмине.[315] Полевыми изысканиями последующих десятилетий однотипные памятники были выявлены и исследованы на широкой территории лесостепи от Прута на западе до Северского Донца на востоке.[316] В настоящее время известно не менее 350 памятников этой культуры (рис. 44).



    Рис. 44. Расселение автов в V–VII вв.

    а — памятники пеньковской культуры;

    б — памятники с элементами пеньковской и пражско-корчакской культур и памятники ипотешти-кындештской культуры;

    в — византийские крепости;

    г — ареал пражско-корчакской культуры;

    д — колочинской культуры.


    Поселения располагались преимущественно на первых надпойменных террасах крупных рек, их притоков и мелких речек, иногда на останцах. Выбирались места, которые не требовали сооружения искусственных укреплений. Реки, леса и болота служили естественной защитой. Рядом с поселениями обычно находились легкие для пашенной обработки земли и пойменные луга для выпаса скота.

    Площади большинства поселений не превышают 2–3 га, значительная часть их занимала 0,5–1,5 га. На большинстве поселений одновременно существовало от 7 до 16 домохозяйств. Так, на селище Семенки в Побужье открыто 11 жилищ, на поселениях Селище и Ханска-II в Молдавии соответственно 12 и 16. Но было и немало селений с меньшим числом хозяйств. На поселениях Кочубеевка, Скибинцы и Сушки их выявлено от четырех до семи. Хозяйственные строения находились или рядом с жилищами, или образовывали отдельную часть поселения.

    Всего на поселениях пеньковской культуры раскопками исследовано не менее 150 полуземляночных жилищ площадью от 12 до 20 кв. м при глубине котлована от 0,4 до 1 м. Стены построек были срубными или столбовыми. Преобладали срубные жилища (75–80 %). Наземные части их предположительно имели высоту 1–2 м. Крыши жилищ имели деревянные каркасы, которые покрывались соломой или камышом. На поселении Перебыковцы исследована жилая постройка с двускатной крышей, сооруженной из жердей и покрытой слоем глины. Отапливались жилища печами и очагами. По подсчетам О. М. Приходнюка, в ранней фазе развития пеньковскои культуры доминировали постройки с очагами (21 при девяти жилищах с печами-каменками). В домах второй фазы господствовали печи (51 при 10 с очагами). Можно отметить, что в Днепров-ско-Днестровском междуречье все без исключения срубные полуземлянки имели печи-каменки. Полуземляночные постройки с очагами, а иногда и вообще без отопительных устройств тяготеют преимущественно к периферийным областям пеньковскои территории. Печи складывались из камней, на селище Ханска в Молдавии открыты глиняные печи. Для очагов делалось углубление в полу, некоторые из них имели глиняное основание.

    Интерьер пеньковского жилища неприхотлив. Один из углов их занимала печь. Обычны также пристенные лавки из дерева. Пол в подавляющем большинстве построек был утрамбованным, материковым. Не исключено, что в ряде случаев он выстилался плахами. В некоторых котлованах построек напротив печей имелись прямоугольные или овальные выемки шириной 0,5–0,8 м, выступающие на 0,3–0,4 м. В них для спуска в жилища находились деревянные лестницы, иногда ступени лестницы вырезались прямо в грунте.

    Сравнительно немногочисленные полуземлянки ряда пеньковских поселений имели центральный опорный столб, который, по всей вероятности, усиливал коньковый прогон. Все эти постройки принадлежат к раннему этапу пеньковскои культуры. Достаточно очевидно, что этот тип домостроительства был привнесен на пеньковскую территорию переселенцами из верхнеднепровских земель, где такие строения бытовали в киевской и эволюционировавшей на ее основе колочинской культуре (третья четверть I тыс.). Верхнеднепровские переселенцы скоро растворились в пеньковскои среде, и жилища с центральным столбом выходят из обихода.[317]

    На южных окраинах ареала пеньковскои культуры, там, где она соприкасалась с землями, занятыми тюркоязычными кочевниками, в ряде поселений (Осиповка, Чернещина, Будище, Луг) раскопками выявлены углубленные жилища, округлой или овальной в плане формы, напоминающие кочевнические юрты. Эти жилища, очевидно, принадлежали степнякам, осевшим на землю и подселившимся к носителям пеньков-ских древностей. Неславянскими были и жилища с глиняными стенами и полами, выложенными из черепков битой посуды, гальки и глины, раскопанные на поселении Жовнин, а также постройка с каменным цоколем на селище у балки Звонецкой.[318] Эти строения сопоставимы с салтово-маяцкими и, нужно полагать, свидетельствуют о контактах славян-антов с алано-болгарским населением.

    В ареале пеньковской культуры известны и единичные укрепленные поселения (Будище в Поднепровье, Селиште в Молдавии, Пастырское в бассейне Тясмина). Городище Селиште размером 130 х 60 м было устроено на возвышенном мысе с крутыми склонами и с напольной стороны защищено двумя параллельными деревянными стенами, пространство между которыми было заполнено суглинком. Раскопками исследованы 16 полуземляночных жилищ и 81 хозяйственная яма. В четырех полуземлянках зафиксированы следы ремесленной деятельности, связанной с ювелирным делом и гончарством. Здесь же из местного сланца вырезались литейные формочки. Исследователи памятника полагают, что это был административно-хозяйственный центр одной из групп пеньковского населения.[319]

    Одним из интереснейших памятников пеньковской культуры является городище Пастырское, занимавшее площадь около 3,5 га. Его валы и рвы были сооружены еще в скифскую эпоху и позднее не возобновлялись. Раскопками поселения[320] открыты остатки мастерских по обработке железа, найдены крицы, шлаки, остатки горна, исследована кузница. Среди вещевых находок имеются орудия ремесленников: кувалда, кузнечные молоты, клещи, зубило, ножницы для резания железа, пробойник, долото, тесла, глиняная льячка. Найдены также железные наральники, косы, серпы, лопаты, различные бытовые предметы, а также многочисленные украшения из сплавов цветных металлов.

    Могильники пеньковской культуры выявлены и изучались в Большой Андрусовке (три некрополя), Алексеевке, Волосовке, Васильевке, на острове Сурском в Поднепровье, в Селиште и Ханске в Молдавии и др. Большинство захоронений совершено по обряду кремации умерших на стороне с последующим помещением остатков трупосожжений в небольших ямках глубиной 0,3–0,5 м. Погребения, как правило, безынвентарные и безурновые, что весьма характерно для славянского похоронного ритуала. Лишь единичные захоронения содержат немногочисленные вещи. Погребения по обряду трупоположения исследовались на пеньков-ских могильниках в Селиште и Ханске, у с. Алексеевка в Надпорожье и в Мохначе на Северском Донце. К пеньковским ингумациям относятся и захоронения по обряду трупоположения с пальчатыми и зооморфными фибулами при с. Балаклея в Чигиринском р-не, с. Поставмуки на Полтав-щине и у с. Буда в Сумской обл. Пеньковское трупоположение открыто еще на Черняховском могильнике Данчены.

    Биритуализм, свойственный пеньковской культуре, нужно полагать, является наследием Черняховского погребального ритуала.

    Основная масса керамики рассматриваемой культуры изготовлялась в домашней среде без использования гончарного круга. Ведущей формой лепной посуды были горшки со слабо профилированным верхним краем и овально-округлым туловом (рис. 45). Наибольшее расширение приходится на среднюю часть их высоты; горло и дно сужены и примерно равны по диаметру. Другой распространенный тип сосудов — биконические горшки с резким или несколько сглаженным ребром. Кроме горшков, на пеньковских поселениях обычны глиняные диски и сковороды, биконические, цилиндроконические и округлобокие миски. Большинство сосудов лишено орнаментации, лишь некоторые горшки имеют насечки по венчику или налепной валик на плечиках.



    Рис. 45. Характерные глиняные сосуды пеньковской культуры

    1–3 — из селища Семенки.


    На ранних пеньковских поселениях встречаются также фрагменты Черняховской гончарной посуды, а позднее получает распространение гончарная керамика пастырского типа. Это выпуклобокие, часто почти шаровидные серолощеные горшки. Они изготавливались из хорошо отмученной глины, иногда с примесью песка. По своему облику эта посуда близка к черняховской и, по всей вероятности, имеет черняховскую подоснову. Признавая, что пастырская керамика действительно могла вести свое начало от Черняховского гончарства, М. И. Артамонов указывал на хронологический разрыв между временем функционирования пастырской и Черняховской гончарной посуды.[321] Однако существенного разрыва, по-видимому, не было, тем более что на Пастырском городище встречена и собственно черняховская керамика. После гуннского погрома какое-то время могли работать бродячие гончары-ремесленники, которые сохранили Черняховские традиции и привнесли в пастырское гончарство. Впрочем, следует отметить, что гончарная посуда пастырского типа на поселениях пеньковской культуры встречается в небольшом количестве.

    На Пастырском городище, около с. Алексеевка в Днепропетровской обл. и близ с. Федоровка в Запорожской обл. открыты гончарные горны по обжигу посуды пастырского типа. В последнем пункте, у балки Канцерка исследованы три небольших поселения, в которых жили и работали гончары. Здесь открыты остатки 18 горнов, в которых обжигались глиняные сосуды.

    Раскопки памятников пеньковской культуры дали богатый материал для характеристики экономики ее носителей. Среди железных изделий немало орудий сельскохозяйственного труда: наральники, мотыжки, серпы, косы. Очевидно, что основой экономики пеньковского населения были земледелие и скотоводство. Об этом говорят и плодородные земли, и орудия земледелия, и многочисленные зерновые ямы на поселениях, и почти повсеместное использование ручных мельниц. К сожалению, состав культивируемых растений пока не выяснен. Стада домашних животных (крупный рогатый скот, свиньи, овцы, козы и лошади) паслись преимущественно на пойменных лугах, животноводство было приселищным.

    В ареале пеньковской культуры открыты железоделательные центры (Гайворон, Семенки, Самчинцы). Они, в частности гайворонский, свидетельствуют о становлении территориальной специализации в черной металлургии. Для выплавки железа использовались стационарные наземные горны со шлаковыпуском. Металлографическое изучение кузнечной продукции показало, что ремесленники в совершенстве владели техникой ковки железа и сырцовой стали в горячем состоянии, широко употреблялась тепловая обработка, но цементация изделий применялась сравнительно редко, немногочисленны и случаи изготовления орудий с наварными стальными лезвиями. Все говорит о том, что пеньковское население постепенно восстанавливало унаследованные им производственные достижения провинциальноримского времени.[322]

    Особенно активно развивалось в пеньковской культуре бронзолитейное и ювелирное ремесло. Многочисленные изделия из цветных металлов обнаружены на многих поселениях, и наиболее полно они представлены в кладах, обнаруженных в ряде местностей левобережной части Среднего Поднепровья, а также в Нижнем Поднепровье и смежных с ними территориях. Среднеднепровским кладам посвящена обширная литература.[323] В целом они датируются VI–VIII вв. и подразделяются на две хронологические группы. Такие клады, как Мартыновский, Хацковский, Молоржавский и некоторые другие, относятся к VI–VII вв., другую группу составляют Пастырский, Харивский и им подобные клады, датируемые второй половиной VII — началом VIII в.

    Среди кладов первой группы наиболее интересным является Мартыновский, найденный ещё в 1909 г. у с. Мартыновка в бассейне р. Рось и содержащий до сотни различных серебряных изделий: предметы головного убора (налобные венчики, серьги, височные кольца), шейная гривна, браслеты, фибула, разнообразные поясные бляшки, накладки и наконечники, две серебряные чаши с византийскими клеймами, фрагмент блюда, ложка и девять стилизованных фигурок людей и животных (рис. 46).[324]



    Рис. 46. Украшения из Мартыновского клада


    Последние представляют большой интерес для характеристики искусства той эпохи. Они рельефны. Четыре фигурки изображают «пляшущих» мужчин. Каждый из них стоит подбоченившись, словно готовясь пойти вприсядку, ноги согнуты в коленях, руки — в локтях и упираются в колени. Головы мужчин увеличены несоразмерно с остальными частями тела, геометричны и обрамлены «златыми власами». На груди выгравированы узоры, по-видимому передающие вышивку на рубахах.

    Фигурки животных изображают коней, они фантастичны и напоминают хищных зверей. Они бегут с оскаленными пастями, из которых высунуты языки. Широкие гривы украшены геометрическим узором и позолочены.

    Головные венчики состояли из серебяных пластин с загнутыми концами. Серьги, получившие наименование пастырских, имеют проволочные кольцевые дужки, к которым прикреплялись привески разных типов, главным образом дисковидные с пятью-семью лопастями или ажурные с дополнениями из зерни. Шейные гривны делались из массивного дрота, иногда перекрученного, с петлеобразно загнутыми концами. Ожерелья состояли из стеклянных и пастовых бус разнообразной формы. Браслеты были массивными или полыми, концы их обычно утолщены.

    Поясные наборы включали различные накладки (круглые, прямоугольные, зооморфные, крестовидные), орнаментированные накладки, обоймы, украшенные стилизованными растительными узорами, наконечники и фигурки разных типов. Подобные поясные наборы не были специфическими для пеньковской культуры. Они распространены довольно широко, в чем проявлялась общая евразийская мода. А. К. Амброз связывал появление таких поясных наборов с полуварварской средой византийских городов и крепостей Нижнего Подунавья, откуда они быстро и широко распространились на значительных пространствах Евразии.[325] Пояса носили дружинники, принадлежавшие к самым различным этноплеменньш группам. Бытование подобных поясов среди носителей пеньковской культуры — свидетельство зарождения дружинного сословия в их среде.

    Наиболее интересной категорией находок, встречаемой как в кладах, так и на поселениях и в могильниках пеньковской культуры являются фибулы. Среди них есть щитковые, состоящие из двух щитков, соединенных полукруглой дужкой; зооморфные и антропоморфные с прорезными щитками; шарнирные с прогнутой пластинчатой спинкой и ромбической ножкой. Характерными же для антского населения, к которому, несомненно, принадлежали и племена рассматриваемой культуры, были пальчатые фибулы, имеющие полукруглые щитки с пятью — семью выступами.

    Фибулы, встречаемые на пеньковских памятниках, сложились в Северном Причерноморье под культурным влиянием Византии и Дунайского региона. Широкое бытование их в пеньковской среде, очевидно, восходит к традициям Черняховской культуры.

    Выше отмечалось, что одним из центров бронзолитейного и ювелирного дела было Пастырское городище. На территории пеньковской культуры функционировали и другие центры производства изделий из цветных металлов. Об этом свидетельствуют находки глиняных тиглей, льячек, литейных формочек и шлаков, связанных с бронзолитейным ремеслом, на поселениях Хитцы, Будище, Семенки, Скибинцы, Домантово, Гута Михайловская и др. На селище Бернашевка в Винницкой обл. раскопками исследован производственный комплекс, в котором обнаружена литейная форма для изготовления пальчатых фибул.[326]

    Пальчатые фибулы с маскообразной головкой и их дериваты являются, как уже было отмечено, характерным этнографическим украшением антов (рис. 47). Помимо пеньковского ареала, они широко распространены в Нижнем Подунавье, где проживание антов документировано историческими свидетельствами. Из основного региона антов эти фибулы распространились в Среднее Подунавье и на Балканский полуостров и далее на Пелопоннесский полуостров (рис. 48). Все это — надежные следы расселения антов и их потомков. Из Дунайских земель сравнительно небольшая группа этого населения вместе с германцами и аварами продвинулась далеко на север в области Мазурского Поозерья и Юго-Восточной Прибалтики, где известно около двух десятков пальчатых фибул рассматриваемых типов.



    Рис. 47. Пальчатые фибулы с маскообразными головками из антских памятников Северного Причерноморья



    Рис. 48. Распространение антских пальчатых фибул

    а — места находки фибул;

    б — ареал пеньковскои культуры;

    в — ипотешти-кындештской культуры;

    г — аварской (славяно-аварской) культуры Среднего Подунавья.


    Мысль о принадлежности пальчатых фибул днепровских типов славянам-антам была высказана еще в 20-х гг. XX в. А. А. Спицыным.[327] О славянской атрибуции этих вещей в Восточной Европе писал и А. М. Тальгрен, утверждавший, что их распространение отражает славянское расселение начала средневековья.[328] Научную разработку тезис о славянской принадлежности пальчатых фибул Днепровского региона получил в работах Б. А. Рыбакова.[329] Позднее немецкий археолог Й. Вернер, рассмотрев все комплексы находок пальчатых фибул в Европе, убедительно показал, что такие изделия с маскообразными головками и их дериваты были составной частью славянской женской одежды. Они типологически заметно отличаются от пальчатых фибул, свойственных германскому миру. Кроме того, в отличие от германцев, которым свойственно было парное ношение фибул, славянские женщины носили их по одной.[330] Последующие археологические изыскания многократно подтвердили это заключение и детализировали его, показав, что пальчатые фибулы с маскообразными головками и их дериваты были свойственны не всему раннесредневековому славянскому миру, а только одному из крупных племенных образований — антам, вышедшим из среды населения Черняховской культуры.[331]

    Единичные находки рассматриваемых антских фибул разрозненно встречаются в лесной зоне Восточно-Европейской равнины. Они найдены в ареале колочинской культуры, связываемой с днепровскими балтами: в пограничной полосе с ареалом пеньковской культуры — на нижней Десне (Мена и Новоселье) и в верховьях Сейма (Курск, Гапоново, Казачья Локня), а также в Гомеле и у с. Мужиново в Клетнянском районе Брянской обл.; на двух поселениях тушемлинской культуры — Никодимово и Микольцы и в рязанско-окских и муромском могильниках (Кузьминском, Шокшинском и Подболотненском). Эти материалы, как и некоторые другие, менее яркие, свидетельствуют о некоторой инфильтрации антского населения из пеньковского ареала в балтские и финские области.[332]

    Пальчатые фибулы антских типов обнаружены еще в Крыму, в могильниках Артек, Лучистое, Суук-Су, Эски-Кермен[333] и приписываются обычно готам, поскольку их пребывание в этом регионе документировано историческими памятниками. Проникновение носителей черняховской культуры в Юго-Западный Крым археологически прослеживается в течение второй половины III — начала V в. Памятниками этих переселенцев являются могильники с захоронениями по обряду трупосожжения, содержащие различные Черняховские компоненты. Так, в Инкерманском, Ай-Тодорском, Озёрном-Ш, Севастопольском и Чернореченском некрополях встречена глиняная посуда Черняховского облика. Такая же керамика найдена также в Херсонесе и Керчи. В Инкерманском, Заморском и Скалистинском могильниках, в Херсонесе и Пантикапее обнаружены двупластинчатые фибулы Черняховской культуры. Двучленные прогнутые подвязанные фибулы, сопоставимые с Черняховскими, встречены в Инкерманском, Ай-Тодорском, Чернореченском, Севастопольском и Скалистинском некрополях, а также в Пантикапее. Из Ай-Тодорского и Севастопольского могильников происходят железные ведеркообразные подвески. В ряде крымских памятников найдены костяные пирамидальные подвески с кружковым орнаментом, типичные для черняховской культуры. Пряжки и некоторые другие предметы убора из могильников Юго-Западного Крыма имеют также черняховское происхождение.[334]

    Всё это является бесспорным показателем проникновения в Крым носителей черняховской культуры, которое имело место в период от конца III до первой половины V в. включительно. Высказано предположение, что этот процесс отражает стремление Херсонеса организовать оборону своих земель с помощью варварских племен.[335]

    Готы, которым приписываются рассматриваемые могильники Юго-Западного Крыма, — общее название разноплеменного населения. Об этом ярко говорит разнохарактерность погребальной обрядности. Среди переселенцев в Крым по ряду признаков выявляются немногочисленные захоронения германцев, но иные этнические компоненты в крымских некрополях не поддаются надежному определению. Но поскольку в среде носителей черняховской культуры Северного Причерноморья были и славяне-анты, и сарматы, следует допустить их проживание и в Крыму. Пальчатые фибулы днепровских типов — определенный показатель наличия здесь антского населения. О том, что они принадлежали здесь славянам, можно судить по способу их ношения. Крымское население носило, как и анты Днепровско-Дунайского региона, по одной фибуле, в то время как готам свойственны парные. Согласно изысканиям А. И. Айбабина, эти фибулы, как и другие украшения, известные по антским кладам, привозились в Крым из Днепровских земель.[336] Очевидно, они поступали в Крым к своим соплеменникам. Находка бракованных фибул в одном из захоронений могильника в Лучистом отражает попытку производства их на полуострове. Необходимость в этом, нужно полагать, была.

    Среди лепной керамики нижнего горизонта культурных напластований Судакской крепости обнаружено большое число фрагментов сосудов пеньковского облика, причем представлены практически все типы этой посуды. В сравнительно небольшом количестве пеньковская керамика встречена в крымских погребальных памятниках VII в. — Айвазовском, Богачевке, Наташине, Суук-Су, Христофоровке.[337] Это достоверный показатель присутствия антского населения в Крыму в начале средневековой поры. Какая-то часть его могла сохраниться с позднеримского времени и дожила до раннего средневековья. В VI–VII вв., возможно, к остаткам антов подселялись новые группы соплеменников.

    Вопрос о судьбе антского населения в Крыму пока не поддается разрешению. Не исключено, что славяне растворились здесь в иноэтничной среде, но допустимо и предположение о сохранении отдельных групп их вплоть до начала древнерусской государственности.

    Ипотешти-кындештская культура

    Значительные массы населения междуречья нижнего Дуная и Прута в условиях гуннского нашествия не покинули мест своего проживания. Однако ремесленные центры и здесь прекратили своё существование, многие производственные достижения провинциальноримской культуры в значительной степени были утрачены.

    Население здесь было неоднородным в этническом отношении. Основу его, по всей вероятности, составляли романизированные потомки гето-дакийских племен. Проживали здесь и славяне, расселение которых в этом регионе в III–IV вв. документировано Певтингеровой картой, и германцы, в частности готы. К сожалению, выявляемая археологически материальная культура V в. земель, расположенных к северу от нижнего течения Дуная, не дает каких-либо маркеров для выяснения этнической структуры населения. На поселениях была распространена керамика, вырабатываемая на гончарном круге и явно продолжавшая местные провинциальноримские традиции. Немногочисленные бронзовые украшения являются византийско-дунайскими изделиями.

    Около рубежа V и VI столетий в левобережные области Нижнего Подунавья устремились славяне-анты. Об этом говорят находки лепных сосудов, сопоставимых с керамикой пеньковской культуры. Антская посуда встречена на поселениях Тэбэлэешть в восточных предгорьях Карпат в долине Сирета и его притоков — Бэлэбэнешть, Пожорэнь-Васлуй, Чортешть-Яссы и Сучава-Шипот, Руши-Мэнэстиоара, Будень, Кукорэнь, Ботошань, Давидень и др.; Стрэулешть и Милитарь в предместьях Бухареста. Известна она и в Северной Добрудже — Диногеция, Миригиол, Пьятра-Фрэкэцей, Тулча и Хистрия. Есть такая керамика и в могильнике Сэрата-Монтеору, и в других местах. Одновременно в этом регионе получают широкое бытование пальчатые фибулы с маскообразными головками.

    Некоторое пополнение славянского этнического компонента этого региона шло и из пражско-корчакского ареала. Это были, как показано ниже, славены (склавены письменных источников VI–VII вв., где «к» явно вставное). Прокопий Кесарийский в книгах «Готская война», написанных во второй половине VI в., сообщает о проживании за рекой Истром (нижним Дунаем), то есть севернее этой реки, гуннов, славенов и антов. Судя по археологическим данным, в VI–VII вв. в междуречье нижнего Дуная и Прута доминировали анты. Согласно Прокопию, анты заселяли пространства от нижнего Дуная до утригуров, обитавших на побережье Меотиды (Азовского моря).[338] Это полностью соответствует археологическим материалам — древности пеньковского облика распространены от нижнего Дуная до бассейна Северского Донца.

    Культура Дунайско-Прутского междуречья VI–VII вв. формировалась в результате встречи двух миграционных потоков славян с местным населением, в составе которого уже были славяне — потомки носителей Черняховской культуры. Она несколько отличалась от собственно пеньковской и получила название ипотешти-кындештской.[339] На памятниках последней, помимо пеньковских и пражско-корчакских компонентов, в той или иной мере наличествуют местные элементы, как продолжавшие провинциальноримские традиции, так и своеобразно воспринявшие пришлые элементы. Провинциальноримское наследие проявляется прежде всего в керамическом материале — глиняной посуде, изготовленной на гончарном круге.

    Ипотешти-кындештская культура окончательно сформировалась к середине VI в. (рис. 43). Следовательно, широкая инфильтрация антов и славинов в Нижнедунайский регион должна быть отнесена к V — началу VI в. У. Фидлер на основании материалов погребальных памятников определяет обильное появление славян в северной части Нижнего Подунавья рубежом V и VI вв..[340]

    Пальчатые фибулы Нижнедунайского региона этот исследователь дифференцировал на две группы — германскую и славянскую. Первым присущи человеческая маска на головке с крючкообразными выступами и дополнения из драгоценных металлов и альмандина. Орнаментировались они в германском зверином стиле или имели плоские геометрические узоры, ленточные или рудиментарно-спиральные. Датируются они второй половиной V — первой половиной VI в. и отражают проживание германцев на окраинах ранневизантийского мира. Германцы, как известно, составляли основу гарнизонов в византийских крепостях Нижнего Поду навья. В основном это были готы и гепиды. Пальчатые фибулы первой группы — важный показатель пребывания германских женщин в нижнедунайских городах и крепостях. Существенно, что в Арчаре, Девне, Реке, Садовце и Трояне в захоронениях встречены парные фибулы — важная черта именно германского одеяния.

    Фибулы второй группы, славянские, по У. Фидлеру, более однообразны, с упрощенной орнаментацией — простейшие спиральные узоры на первом этапе, кружки и «глазки», имитирующие спиральные узоры позднее. Наиболее ранние находки их в могильниках Нижнего Подунавья датируются началом VI в., массовое распространение — начиная со второй половины VI в. Во втором десятилетии VII в. такие фибулы появляются на территориях к югу от Дуная, свидетельствуя об освоении этих земель славянами-антами.

    У. Фидлер не соглашается с румынскими археологами, видящими в антских пальчатых фибулах всего лишь продукт византийских мастерских. Анализ условий находок этих предметов позволяет утверждать, что они, являясь ремесленной продукцией, были одним из важнейших этнографических индикаторов антов.

    Основными памятниками ипотешти-кындештской культуры являются селища, располагавшиеся на возвышенных террасах речных долин. Жилищами были полуземлянки, по всем своим деталям идентичные постройкам пеньковской культуры. Отапливались они печами, сложенными из камней или глины, в некоторых постройках выявлены очаги. Стены построек в одних случаях были срубными, в других имели столбовые конструкции. Ипотешти-кындештский регион был составной частью обширного ареала славянских полуземляночных жилищ. В Нижнее Подунавье такой тип домостроения был, несомненно, привнесен славянскими переселенцами.

    Раскопками исследовано несколько грунтовых могильников с захоронениями по обряду кремации умерших. Наиболее значимым среди них является некрополь Сэрата Монтеору в северо-восточной части Мунтении недалеко от г. Бузэу. Здесь исследовано 1536 погребений в небольших ямках. Основная часть их была безурновыми и безынвентарными, что, как уже отмечалось, является спецификой славянского погребального ритуала. Открыто несколько десятков урновых захоронений, в некоторых могилах остатки трупосожжения ссыпались в могильные ямы, а рядом ставился глиняный сосуд. Среди урн доминирует лепная посуда ипотешти-кындештских форм. Среди находок, обнаруженных в погребениях, имеются желтые, зеленые, синие и полихромные бусы из стекла, железные ножи, бронзовые и железные поясные пряжки, кресало и наконечники стрел аварского типа. Самыми интересными находками являются пальчатые фибулы антских типов. Могильник функционировал в VI — первой половине VII в.[341]

    Подобные могильники с захоронениями по обряду кремации исследовались и в других местах территории ипотешти-кындештской культуры. Трупоположения в них немногочисленны. Вторую группу нижнедунайских погребальных памятников составляют биритуа\ьные могильники. Они оставлены, очевидно, в этническом отношении смешанным населением, но дифференцировать отдельные захоронения по этническим группам не представляется возможным. Части таких некрополей оставлены праболгарами, что подтверждается антропологическими изысканиями. Некоторые трупоположения могли принадлежать и антам.

    Керамический материал рассматриваемой культуры состоит из лепной и гончарной посуды. Коллекцию лепной керамики (рис. 49) образуют в основном горшкообразные сосуды пеньковских и пражско-корчакских форм, а также производные от них типы и сковородки. Эта посуда в основном лишена орнаментации, лишь на поздней стадии появляются косые нарезки по краю венчика. Кроме того, встречаются еще горшкообразные сосуды вытянутой формы, которые связываются с местными гето-дакийскими традициями.



    Рис. 49. Древности ипотешти-кындештской культуры

    1, 6, 8–12 — глиняные сосуды;

    2 — фибула;

    3–5, 7 — пряжки.

    1, 8, 10–12 — Сучава-Шипот;

    2–7, 9 — Сэрата Монтеору.


    На всех поселениях ипотешти-кындештской культуры распространена была также керамика, сделанная на гончарном круге. Особенно много её на памятниках, расположенных ближе к Дунаю. Северная граница Византийской империи в это время проходила по Дунаю, и на его берегах располагались небольшие города и пограничные крепости, в которых работали ремесленники, в том числе и гончары. Эта ремесленная продукция и распространялась широко по Нижнедунайскому региону. Гончарное производство было налажено также и в некоторых ипотешти-кындештских поселениях. Так, гончарный горн был изучен при раскопках поселения в Дэмэроае. Гончарная посуда Подунавья характеризуется высокой техникой изготовления. Сосуды имеют красную или серую поверхность и орнаментированы поясами из нарезных горизонтальных и волнистых линий. Эта керамика своими корнями восходит к римским традициям.

    На основании керамического материала можно утверждать, что анты — выходцы из пеньковского ареала заселили земли преимущественно вдоль р. Прут и его притоков, а также Добруджу. Славены — носители пражско-корчакской керамики — расселились на территориях восточнее Карпат и в долине Сирета и его бассейна. На Мунтенской равнине наблюдается смешение потоков расселения антов и славинов. Направления и пути миграции этих славянских групп в Нижнем Подунавье попыталась реконструировать М. Комша.[342]

    Взаимоотношения между антами и славинами в этом регионе (авторы, писавшие о них, имели в виду прежде всего пограничные с Византийской империей Нижнедунайские земли) были неодинаковыми. Нередко они действовали совместно, в других случаях «…оказавшись в ссоре друг с другом, вступали в сражение». В частности, согласно Прокопию Кесарийскому, война между славенами и антами имела место в 30-х гг. VI в. Византийский император Юстиниан в середине VI в. предложит антам стать «энспондами» Империи. Эта ранневизантийская форма отношений с соседними народами предусматривала охрану северных окраин Империи. Заключение союза с антами было направлено, очевидно, для сдерживания опустошительных набегов, совершаемых на Империю тюркскими племенами.[343]

    Прокопий Кесарийский, характеризуя славенов и антов, отметил, что «у тех и других единый язык, совершенно варварский. Да и внешностью они друг от друга ничем не отличаются, ибо все они и высоки, и очень сильны телом… Да и имя встарь у склавенов и антов было одно». И далее: «…также одинаково и остальное, можно сказать, все у тех и других, и установлено исстари у этих варваров. Ибо они считают, что один из богов — создатель молнии — именно он есть единый владыка всего, и ему приносят в жертву быков и всяких жертвенных животных».[344] Очевидно, что этим богом является Перун.

    В 602 г., как сообщает Феофилакт Симокатта, во время одного из походов византийского войска в Подунавье аварский каган послал против антов, бывших в то время союзниками Империи, военачальника Апсиха с поручением истребить это племя.[345] Историк не информирует, удалось ли карательному отряду Апсиха выполнить поручение кагана. После 602 г. в письменных источниках не содержится упоминаний об антах, что послужило для некоторых исследователей основанием для предположения об истреблении антского племени аварами. Материалы археологии свидетельствуют, что этого не было. Поселения пеньковской культуры продолжали свою жизнь в течение всего VII столетия. Нужно полагать, что сообщение Феофилакта Симокатты относится не к днепровско-днестров-ским антам, а к антам Северного Подунавья — носителям ипотешти-кындештской культуры. Но и памятники этой культуры не имеют никаких следов серьезного погрома. По-видимому, прав Г. Г. Литаврин, полагающий, что поход 602 г. сорвался из-за измены части аварских войск.[346] Исчезновение же этнонима анты, скорее всего, обусловлено распадом военно-племенного союза дунайских антов.

    Картография могильников и поселений, а также пряжек и фибул, определенных У. Фидлером как славянские, указывает на весьма плотное заселение антами, славенами и автохтонными жителями северных земель Нижнего Подунавья в VI–VII вв.

    Аварская культура на среднем Дунае

    Какая-то часть Черняховского населения была втянута в движение гуннов на запад и вместе с ними осела на Среднедунайских землях (рис. 50). Керамика, явно продолжающая традиции Черняховского гончарства, встречена на нескольких десятках памятников конца IV–V в. Среднего Подунавья, и она достаточно определенно свидетельствует о появлении здесь севернопричерноморского населения.[347] Среди потомков Черняховского населения, осевших в этих землях, получили распространение двупластинчатые фибулы («kurze Blechfibeln») и пряжки, бесспорно эволюционировавшие от Черняховских прототипов.[348]



    Рис. 50. Расселение носителей Черняховской культуры в Среднем Подунавье

    а — места находок серебряных дунайских фибул типа Вена — Нижняя Трансильвания (по Я. Тейлару);

    б — находки Черняховских прототипов этих фибул;

    в — граница территории Черняховской культуры;

    г — область плотного распространения керамики, истоки которой находятся в глиняной посуде черняховской культуры (по Я. Тейлару).


    Имеются все основания полагать, что в массе Черняховских переселенцев, заселивших Среднедунайские земли, были и славяне-анты. В 448 г. ставку Аттилы посетило византийское посольство во главе с сенатором Максимином. Ставка гуннского хана находилась где-то в регионе между Тисой и Дунаем.[349] Секретарём Максимина был Приск Панийский. В составленном им отчете об этой миссии содержится много ценной информации о жизни и быте населения гуннской ставки.[350] Приск именует это население скифами и отмечает, что они, «будучи смешанными, сверх собственного варварского языка, ревностно стремятся[351] или гуннов, или готов, или даже авсониев, у кого из них сношения с римлянами».[352] Очевидно, что здесь имеется в виду некий этнос, язык которого отличался от языка гуннов, готов и римлян. И этим варварским этносом, вышедшим из Скифии, были славяне. В пользу этого говорят записанные Приском термины medъ и strava, которые авторитетно указывают на присутствие славянского населения в рассматриваемом регионе в середине V в..[353] О славянской атрибуции варваров свидетельствуют и некоторые другие моменты в описании Приска, в том числе гидронимы Тиса и Тимиш.[354]

    Археологически расчленить среднедунайские древности готов, гуннов и варваров (в том числе славян), называемых Приском, пока не предствляется возможным.

    Следующий этап истории Среднего Подунавья связан с расселением здесь аваров и пришедших с ними других этносов.

    Авары — кочевые племена тюрко- или монголоязычной этнической группы. Первоначально они были частью населения крупного азиатского каганата Жуаньжуаней, который был разгромлен тюрками. Под натиском последних авары в середине VI в. переселились в предкавказские степи, а в 60-х гг. этого столетия, подчинив кутригуров и утигуров, распространились в землях Скифии, соприкасаясь с антской территорией. Ещё в 545 г. анты стали союзниками Византии и обязались препятствовать кочевым ордам переправляться на южный берег Дуная.

    По-видимому, анты не смогли сдержать натиск, и в 559 г. войско «гуннов-кутригуров» во главе с Заберганом вторглось в пределы Византийской империи, дойдя до Константинополя. Менандр Протектор (80-е гг. VI в.), рассказывая о событиях 60-х гг., писал: «…правители антов были поставлены в бедственное положение и против своих надежд впали в несчастье, авары сразу же стали опустошать (их) землю и грабить страну». Посольство, направленное антами к аварскому кагану, не имело успеха, возглавлявший его Мезамир был убит. «С того времени более, чем раньше, стали они (авары) разорять землю антов и не переставали порабощать жителей, грабя и опустошая».[355]

    Подчинив кутригуров и антов, авары мощной лавиной стали продвигаться на запад. В 565 г. они проникли в Тюрингию и воевали с Византией в союзе с франками. В 568 г. совместно с лангобардами авары одержали победу над гепидами, господствовавшими в восточной части Среднего Подунавья. В следующем году лангобарды ушли в Италию (согласно Павлу Диакону, вместе с ними мигрировали гепиды, сарматы и болгары), и авары стали полновластными хозяевами Паннонии и Среднедунайской низменности.[356]

    В Среднем Подунавье авары создали мощное государственное образование — Аварский каганат. В письменных источниках VII–VIII вв. это — Avaria, terra Avarorum или Hunnja, regnum Hunnorum. Территория каганата простиралась от Венского леса и Далмации на западе до Потисья на востоке. Начиная с последних десятилетий VI в., здесь постепенно складывалась новая археологическая культура, именуемая аварской или аваро-славянской (рис. 51). Её основными памятниками являются грунтовые могильники с захоронениями по обряду трупоположения.



    Рис. 51. Славянские элементы в аварской культуре Среднего Подунавья

    а — памятники с находками антских пальчатых фибул;

    6 — места находок звездчатых серег. Ареалы:

    в — пражско-корчакской культуры;

    г — плотного распространения древностей аварской культуры;

    д — ипотешти-кындештской культуры;

    е — гепидов и медиаш-группы;

    ж — государства меровингов;

    з — северная граница территории Византийской империи.

    1 — Урчище;

    2 — Чепель-Остров;

    3 — Сигетсентмиклош-Харош;

    4 — Папа;

    5 — Варпалота;

    6 — Чакберень;

    7 — Добого у Кестхея;

    8 — Элексаллас;

    9 — Сакаль (Ерегхечь);

    10 — Печ;

    11 — Загреб-Стеньовец;

    12 — Сисак;

    13 — Бой;

    14 — Кишкерет;

    15 — Гатер;

    16 — Фехеро;

    17 — Врбас;

    18 — Бачко Петрово Село;

    19 — Нови Бановицы;

    20 — Земун;

    21—Тисабура;

    22 — Сэцунени;

    23 — Надьхедь;

    24 — Офельдеак;

    25 — Фенлак (Фелнак);

    26 — Вецел;

    27 — Гымбаш;

    28 — Сармизеджетуза;

    29 — Бала Церква;

    30 — Дубово;

    31 — Каменево (Петровац-на-Млави);

    32 — Оршова;

    33 — Дробета-Турну-Северин;

    34 — Кладово;

    35 — Корбово;

    36 — Велесница;

    37 — Прахово;

    38 — Неготин;

    39 — Извоареле;

    40 — Пленица;

    41 — Выртоп;

    42 — Деса;

    43 — Вела;

    44 — Дрэниц.


    На основе вещевых инвентарей могильников эта культура подразделяется её исследователями на три этапа.[357]

    Для ранней группы погребений (последние десятилетия VI — середина VII в.) характерны находки так называемого мартыновского типа, в том числе ременные бляшки, кованые с пунктиро-штриховым орнаментом, с различными рельефными узорами, розетками и человеческими масками; серьги с подвесками в виде бубенчиков, звездочек и гладких пирамидальных столбиков; кольцеобразные серьги со стеклянными бусами; браслеты с колбообразно-утолщенными концами. В это время были распространены: длинные однолезвийные мечи; луки, скрепленные узкими роговыми пластинками; трехлопастные, легкие стрелы; округлые стремена (для сапог с мягкой подошвой). Керамические материалы образуют прежде всего бутылевидные сосуды, привнесенные кочевниками, и местная грубая посуда серого цвета потисского типа. Нередко погребения людей сопровождались конскими захоронениями. Для раннего периода свойственно положение коня слева от всадника или символические конские захоронения (помещение в могилы частей коня без его туловища). Это — период Первого Аварского каганата.

    Второй этап датируется VII столетием. Поясную гарнитуру теперь составляют бляшки и наконечники чеканной индустрии. Преобладают резной и ажурный орнаменты, нередко в сочетании с изображениями птиц и волнистыми узорами. Широкое применение в орнаментике получает филигрань. Появляются новые виды оружия: сабли (с конца VII в.); луки с расширяющимися кверху концами; стрелы с широкими лопастями, часто с дырчатыми прорезями. Для этого времени характерны полные конские захоронения. В меньшей степени теперь бытуют бутылевидные сосуды, доминируют горшки, в том числе с серой поверхностью, и кувшины. Как и в могилах раннего этапа, среди захоронений выявляются черепа с монголоидными элементами.

    На позднем этапе развития аварской культуры (от конца VII до конца VIII в.) распространяются могильники с захоронениями, расположенными рядами (до этого могилы располагались хаотично). Получает распространение позолоченная и посеребренная поясная гарнитура. На изделиях, выполненных в технике литья, широко представлены звериные и растительные орнаменты, выполненные как в стилизованных, так и в натуралистических вариантах. О происхождении бронзового литья с грифоно-лозовыми узорами в науке идет дискуссия. Некоторые мифологические мотивы на поясных наконечниках указывают на связи с Византией. Поэтому не исключено, что бронзолитейное и ювелирное дело позднеаварской культуры было результатом установления взаимосвязей между Дунайским регионом и Восточноримской империей.

    Среди оружия на этом этапе доминируют: топоры и копья; луки с расширяющимися концами; лопастные стрелы с отверстиями; массивные стремена с прямой подошвой. Обычными находками в могилах являются конская сбруя, крупные фалары, удила и псалии.

    Наряду с серой керамикой в позднеаварское время появляется желтая посуда. Кроме того, распространение получают широкогорлые горшки, изготовленные на гончарном круге и украшенные линейными или линейно-волнистыми узорами по плечикам. Это так называемая дунайская керамика. Параллельно продолжала бытовать и лепная посуда.

    Поселения рассматриваемой культуры ещё слабо изучены. Наиболее крупные изыскания проведены на поселении в окрестностях Дунауйвароша.[358] Начальный этап его функционирования определяется 620–630 гг. Открыто несколько подквадратно-прямоугольных полуземляночных жилищ с печами-каменками в углу, по всем своим особенностям сопоставимых с типично славянскими домами того времени. Следующий период характеризуется такими жилищами, которые располагались полукольцом вокруг незастроенной площади. В это время поселение было окружено тройным валом. Исследователь памятника И. Бона полагал, что такая планировка напоминает кочевнический лагерь, состоящий из юрт. Однако, по-видимому, более правы те исследователи, которые находят в постройках и в планировке селения аналогии в славянском мире. На третьем этапе жилищами служили те же полуземляночные постройки, но изменилась планировка поселения, она стала бессистемной, что также типично для раннесредневековых селищ. Венгерские археологи связывают это селение с оногурами-болгарами на том основании, что в 100 м от него выявлен могильник с захоронениями этого этноса. С этим согласиться никак нельзя. Оногуры-болгары появились в этом регионе только около 670 г., а поселение Дунауйварош было основано на полстолетия ранее, в его напластованиях последних десятилетий VII в. не встречено керамики, характерной для болгар. К тому же обитателями этого поселения явно были не номады, а оседлое население.

    Авары, судя по данным раннесредневековых авторов, в Среднем Подунавье продолжали вести кочевой образ жизни. Никаких сведений об основании ими селений или протогородов, производительном труде в источниках нет.[359] В продолжение двух с лишним веков источники не фиксируют каких-либо изменений в хозяйственном укладе аваров. Грабительские походы были для них постоянным образом жизни. Продуктами питания аваров вынужденно снабжало местное земледельческое население, которым и оставлены поселения типа Дунауйварош.

    Два десятка полуземляночных жилищ, прямоугольных в плане, с печами (из камня или камня и глины) в углу исследованы также на поселении Татабанья-Алшогалла.[360] Кроме поясных бляшек и бус, здесь встречены эсоконечные височные кольца, свидетельствующие, как и жилища, о несомненном проживании здесь славян. Несколько жилищ-полуземлянок того же типа открыты раскопками на поселениях Нунья-Чардавелдь, Хидвегпуста, Велем-Сентвид, Фекете-Сигет, Ерменькут, Сексард-Бодьнелой и других.

    Хозяйство населения Аварского каганата было двояким. Помимо кочевого скотоводства, привнесенного тюркоязычными племенами из степей Юго-Восточной Европы, значительную роль играло земледелие, удельный вес которого со временем возрастал, и животноводство. Раскопками зафиксированы в основном зерна проса и пшеницы. В нескольких памятниках встречены железные серпы. Коневодство, очевидно, было привилегией тюркоязычных поселенцев на Дунае, а свиноводством занималась другая часть населения, никак не связанная с кочевым бытом. Судя по остеологическим материалам, кроме того, в составе домашнего стада были овцы, крупный рогатый скот, козы, держали и кур.

    На поздней стадии аварской культуры активно развивались бронзолитейное ремесло и торговля.

    Создателями этой культуры были не только авары, но и более многочисленные племена, которых им удалось подчинить или включить в конгломерат в качестве союзников. Вещевые инвентари могильников, строение могил и погребальная обрядность, а также антропологические материалы указывают на сильную смешанность населения Аварского государства. Среди тюркоязычного населения, по данным погребальных памятников, выделяются авары, кутригуры, болгары, выходцы из Средней Азии и др. Самую же значительную часть населения составляли славяне.

    Это были потомки антов, как переселившиеся в Среднее Подунавье с гуннской миграционной волной, так и вовлеченные в мощный поток аварского продвижения.

    О переселении в Среднедунайские земли антов, побежденных кочевыми ордами гуннов и аваров, основываясь на косвенных свидетельствах письменных источников, писали ранее некоторые историки.[361] К настоящему времени археологическими изысканиями накоплено достаточно данных, надежно свидетельствующих о перемещении значительных масс антского населения из Северного Причерноморья на средний Дунай.

    Одним из ярких показателей антской миграции в Среднедунайский регион являются пальчатые фибулы с маскообразными головками и их дериваты. Они в значительном числе обнаружены на поселениях и в могильниках аварской культуры. О том же говорят находки серебряных зоо- и антропоморфных фигурок, по стилю и художественной манере сопоставимых с подобными предметами из Мартыновского клада Северного Причерноморья.[362]

    К сожалению, керамический материал не может быть привлечен для изучения следов антского расселения в Среднем Подунавье. Этот регион характеризуется сохранением традиций позднеримского гончарства, и распространенная в памятниках аварской культуры глиняная посуда является в основном местной по происхождению. Встречаются здесь и биконические горшки, по форме довольно близкие к пеньковской керамике, однако нельзя быть уверенным в том, что они привнесены на Дунай из коренных антских земель.

    Антское происхождение на поселениях аварской культуры имеют полуземляночные жилища с печами-каменками. Такие постройки являются характерным этнографическим маркером пеньковской и ипотешти-кын-дештской культур, в то время как славянское население пражско-корчакской культуры Среднедунайского региона возводило полуземлянки, отапливаемые преимущественно очагами.

    Обряд трупоположения в антской среде является наследием славяноиранского симбиоза позднеримского времени. Нужно полагать, что эта обрядность в условиях тесного контакта с аварами, среди которых были и потомки сарматов, стала доминирующей в Среднем Подунавье и среди антов. В этой связи следует полагать, что какая-то часть широтных ингумаций раннеаварских могильников, преимущественно безынвентарных или малоинвентарных, принадлежит антам.

    О широком антском расселении на среднем Дунае говорят и материалы этнонимики. Славянский этноним хорваты (хъrvаti) мог быть привнесён в этот регион только в результате миграции из Севернопричерноморских земель. Этот этноним, как уже говорилось, этимологически тождественен сарматам, оба они восходят к иранскому прилагательному *sar-ma(n)t-/*har-va(n)t ‘женский, изобилующий женщинами’. Первоначально носителями этнонима *havat- были иранцы, которые затем славянизировались, сохранив свое самоназвание. Этноним сербы также восходит к иранскому миру, он связан с иранским словом *ser-v- со значением ‘охранять, сторожить скот’. Сербы называются географом II в. н. э. Клавдием Птолемеем, по данным которого они локализуются где-то севернее Кавказа и западнее Волги. О. Н. Трубачёв считает этноним сербы / sъrbi индоарийским наследием, вошедшим в праславянский мир со стороны Причерноморского Побужья.[363]

    С антской миграцией в Среднедунайский регион связано и распространение в его северо-западной части топонимии, производной от этнонима русь. Этому славянскому племенному образованию ниже посвящен отдельный раздел. Здесь же речь пойдёт об оторвавшейся части этого племени, которая в гунно-аварских миграционных потоках достигла Баварии.

    Географические названия, содержащие в своей основе этноним русь, фиксируются разрозненно в Нижней и Верхней Австрии, в Штирии, окрестностях Зальцбурга и Регенсбурга. В Раффельштеттенском таможном уставе, датируемом 904/906 г. и регламентирующем торговлю Франкского королевства при Каролингах, названы две славянские племенные группы — богемы и руги.[364] Вполне очевидно, что богемы — это чехи, а относительно ругов в научной литературе высказано несколько догадок. Недавно А. В. Назаренко достаточно авторитетно показал, что имя руги следует идентифицировать с этнонимом русь, так как в западноевропейских письменных памятниках X–XI вв. под термином Rugi всегда имеется в виду Русь. Исследователь высказал мысль, что это были купцы Киевской Руси.[365]

    Однако более вероятно, что торговые люди богемов и ругов Раффельштеттенского устава были не из далекого Поднепровья, а из соседних славянских земель. Маловероятно, что топонимия, содержащая в основе этноним русъ, оставлена заезжими купцами из Киевской Руси. Она — несомненный свидетель проживания в этом регионе славянского населения. И археология свидетельствует, что в округе Линца имеется большое число славянских поселений и могильников VII–XI вв., указывающих на проживание в этой местности славян. Именовались они, как можно полагать, русью. Начиная с XI в. в рассматриваемом регионе, согласно изысканиям А. В. Назаренко, получают распространение антропонимы, производные от этнонима русь.[366] Это и последующие два — три столетия, как показывают материалы археологии, были завершающим этапом ассимиляции славянского населения Баварии. В этой ситуации появление здесь большого числа отэтнонимных антропонимов-прозвищ представляется вполне закономерным. Подобная картина наблюдается и в землях полабских славян.

    Славянское население Дунайского региона составляли не только анты, но и племена, вышедшие из пражско-корчакского ареала. Важнейшими маркерами славян этой племенной группы являются захоронения по обряду трупосожжения и характерная лепная керамика.

    Погребения по обряду кремации славянского типа исследовались раскопками в могильниках в Кестхее, Покасепетке и Залакомаре в округе Балатона, а также в Сирмабешенье в венгерском округе Боршод. Целый ряд захоронений по обряду трупосожжения встречен в могильниках северных окраин ареала аварской культуры.

    Наиболее интересные результаты получены при раскопках биритуального могильника Залакомар, датируемого VII–IX вв..[367] Было исследовано свыше 550 могил. Захоронения по обряду кремации VII в. группируются отдельно в юго-восточной части некрополя. К VII в. принадлежат и трупоположения с западной ориентировкой, образуя вместе с сожжениями древнейшую часть кладбища. Глиняные сосуды из могил с трупосожжениями представлены фрагментарно и не поддаются типологическому определению. В погребениях по обряду ингумации встречены типично славянские горшки — один пражско-корчакского облика, другой относится к пеньковской керамике. В той части могильника, где доминировали трупоположения с северной ориентировкой, встречены погребения с конями и отдельные конские захоронения. Эта часть некрополя принадлежит в основном аварам, хотя не исключено, что и здесь имелись погребения земледельческого населения. По вещевым инвентарям разнотипные захоронения не различимы. Население, хоронившее умерших в Залакомарском могильнике, принадлежало к общей аварской культуре, но, как показывают детали обрядности, имело различное происхождение.

    В могильнике Покасепетк раскопано 348 захоронений VI–VII вв., совершенных как по обряду ингумации, так и кремации. Среди трупоположений доминирует западная ориентировка. При трупосожжениях находились немногочисленные бронзовые и стеклянные предметы, многие из захоронений были безынвентарными, что характерно для славянского погребального ритуала раннего средневековья. В погребениях по обряду ингумации находились предметы вооружения и конского снаряжения. В керамической коллекции этого памятника имеется типичный горшок пражско-корчакского типа.[368]

    Лепные сосуды пражско-корчакского облика обнаружены также в захоронениях могильников Орослань, Черкут и Печ-Кезтемете. Весьма многочисленны в могильниках аварской культуры горшки, которые следует рассматривать как производные от пражско-корчакских.

    Славянам, вышедшим из племенного образования, представленного пражско-корчакскими древностями, в аварских могильниках принадлежат не только трупосожжения, но и какая-то часть трупоположений. Эта обрядность могла быть воспринята этой славянской группировкой как от авар, так и от антов. Этому способствовали условия чересполосного проживания разных этносов.

    О значительной роли славян, восходящих к пражско-корчакской группировке, в генезисе населения Аварского каганата говорят находки во множестве погребений позднеаварских могильников и на синхронных поселениях эсоконечных височных колец, о которых речь шла выше. Анализ таких захоронений, которым свойственны простые могильные ямы, западная ориентация, малоинвентарность и явно не аварская керамика, не оставляет сомнений в их славянской атрибуции.

    Широкое распространение эсовидных височных украшений приходится на тот период, когда авары теряли свою былую военную мощь и доминирующим этносом в Среднем Подунавье становились славяне.

    Выше говорилось, что одним из крупных племён пражско-корчакской группы раннесредневекового славянства были дулебы. В результате великой славянской миграции они оказались раздробленными. Средневековые источники фиксируют проживание дулебов на среднем Дунае между озером Балатон и рекой Мурсой, а также в Южной Чехии. Нужно полагать, что к дунайским дулебам относится рассказ русского летописца о подчинении их аварам и издевательствах, которым они подвергались: «Си же обры (то есть авары) воеваху на словенех, и примучиша дулебы, сущая словены, и насилье творяху женамъ дулебьскимъ».[369]

    О значительности славянского населения в Аварском каганате говорят и письменные памятники. Так, в 601 г. во время одного из немногих удачных походов византийская армия пересекла Дунай и разгромила аварское войско, пленив его значительную часть. Среди плененных только пятая часть была аварами, половину составляли славяне, остальные принадлежав к «другим варварам».[370]

    Под термином авары в византийских источниках нередко скрываются славяне. Константин Багрянородный, рассказывая о северных соседях, проживавших за пределами византийской Далмации, писал: «…славянские безоружные племена, которые называются также аварами…» И далее: «…и славяне по ту сторону реки, называемые также аварами…» Или: «Засим славяне, они же авары».[371] Отождествление славян с аварами встречается также в труде Иоанна Эфесского, в Монемвасийской хронике и других раннесредневековых сочинениях.

    Сложение аварской культуры отражает начавшуюся культурную интеграцию разноплеменного населения, проживавшего на общей территории, часто на общих поселениях и хоронившего умерших на общих кладбищах. Нужно полагать, что в пределах Аварского каганата шли процессы культурной ассимиляции разных племен и этносов. Не исключено, что процессы эти были в разных регионах этой территории не однозначными. В такой ситуации всякие попытки определения этноса индивидуумов не могут считаться надежными. Правда, можно полагать, что погребения с конями и воинов с набором оружия оставлены аварской или аваро-кутригурской частью населения Аварского каганата. Они сконцентрированы в срединной части каганата, в частности в Алфельде, где находились пастбища для скота, и малочисленны в его окраинных регионах. Венгерский антрополог Т. Тот, исследовавший монголоидные элементы в антропологическом строении погребенных в аварских могильниках, устанавливает крайнюю неравномерность их распределения по отдельным памятникам. Исследователь отмечает, что этнические группы, вышедшие из Азии, выявляются далеко не во всех районах Среднедунайского бассейна. Монголоидные особенности документируют их в 23 могильниках (из более сотни в той или иной степени изученных), причем удельный вес их колеблется от 2 до 100 %, составляя в среднем 7,7 %. Могильников с заметно проявляемыми монголоидными чертами насчитывается девять, и большинство их расположено в степном Алфельде.[372]

    На поселениях Паннонии в раннеаварский период, как можно судить по свидетельствам письменных источников, наряду со сравнительно малочисленными группами аваров, проживали славяне, сарматы, германцы и автохтонное романизированное население.[373] Германцы были немногочисленны. Лишь в отдельных местностях фиксируются более или менее крупные скопления их. Одно из них характеризуют поселение и могильник в Келкед-Фекетекапу на Дунае.[374] На поселении раскопками изучено 99 построек столбовой или каркасно-столбовой конструкции, что характерно для германского домостроительства. На могильнике вскрыто 680 погребений по обряду трупоположения. Наиболее ранние датируются последней третью VI в., поздние относятся к VIII в. В древнейшей части некрополя при погребенных обнаружена глиняная посуда характерных для гепидов форм, предметы вооружения и другие вещи. В последующее время весь облик культуры погребенных становится типично аварским — произошла культурная ассимиляция германского этноса.

    Славянский этнический компонент доминировал в Паннонии. Археологически он исследовался прежде всего А. Шош и А. Кишем.[375] Несомненно доминирование славянского этноса в численном отношении также на территориях Юго-Западной Словакии,[376] Нижней Австрии,[377] Сербии, Боснии и Хорватии.[378]

    Политическая история Аварского каганата — история беспрерывных войн, множества стычек с Византией и ограбления побежденных народов. Уже в 570 г. авары вторглись в пределы Византийской империи, однако их мощный натиск был отбит. В 573 г. авары вынудили Империю заключить мир при условии выплаты ею ежегодной дани. Эти события самым тесным образом переплетаются с расселением славянского населения на просторах Балканского полуострова и Пелопоннеса, поэтому целесообразно рассмотреть их в разделе о славянском освоении этих территорий.

    Взаимоотношения славян с аварами были сложными и неоднозначными. Славяне были подвластны аварской знати и вынуждены были принимать участие во всех военных операциях, организуемых аварами, грабя совместно с ними местное население Балканского полуострова. Внутри Аварского каганата имелись регионы, управляемые местными властителями, в том числе славянскими князьями. Славяне, как в основном земледельческое население, способствовали приобщению аваров-номадов к оседлому образу жизни, к земледелию и животноводству.

    Несомненно, славянское население вынуждено было терпеть грабежи, гнет и унижения со стороны своих властителей. В хронике VII в., составленной Фредегаром, это характеризуется так: «Авары (автор именует их гуннами) каждый год шли к славянам, чтобы зимовать у них; тогда они брали женщин и детей славян и пользовались ими. В завершение насилия славяне обязаны были платить аварам дань».[379] Тот же источник сообщает, что, когда авары шли ратью против какого-либо народа, они ставили впереди своего лагеря войско славян. Если последние одерживали верх, «тогда авары подходили, чтобы забрать добычу», если начинали терпеть поражение, то авары шли на подмогу и вынуждали сражаться с новой силой.[380]

    Угнетаемые аварами славяне в 623/624 г. восстали против своих поработителей. В хронике Фредегара сообщается, что «не в состоянии терпеть оскорбления и притеснения» славяне взбунтовались, отказались подчиняться аварам и двинули на них свое войско. Как раз в это время «человек по имени Само», родом франк из округа Сенонаго, собрал большое число торговцев и отправился с ними к славянам ради торговых целей. Прибыв к славянам, купец Само отправился с ними в поход против аваров и действовал в сражении весьма активно. В результате он был избран славянами в короли и возглавлял славянское государство на Дунае в течение 35 лет.[381]

    Фредегар сообщает, что славяне под руководством Само «много раз сражались с аварами; благодаря его мудрости и находчивости вин иды (то есть славяне) одерживали верх над аварами». Сражались славяне во главе с Само также с франками. Одна из таких битв имела место около крепости Вогастисбурк, где сосредоточились главные силы славян. После трехдневного сражения большая часть войска франкского короля Дагоберта была разбита и вынуждена была спасаться бегством. Позднее славяне по распоряжению Само с целью грабежей и разбоя несколько раз вторгались в Тюрингию и другие области Франкского королевства.

    Можно полагать, что территория государства Само со временем расширялась. Согласно Фредегару, князь славянского племени сербов Дерван, подчинявшийся франкскому королю, вошел вместе со своими соплеменниками в состав славянского государства. Однако в 658 г. Само умер, государство славян, возглавляемое им, распалось.

    Вопрос о местоположении славянского государства Само неоднократно обсуждался в исторической литературе. Хроника Фредегара называет только один географический пункт — Вогастисбурк, но локализация его на карте затруднительна. Л. Нидерле и ряд других исследователей считали, что государство Само находилось на территории современной Чехии.[382] Весьма распространенной является мысль о его локализации в Карантании.[383] Высказывались предположения о местоположении государства Само на верхней Эльбе поблизости от Тюрингии или широко — от бассейнов Заале и Эльбы на севере до Верхних Альп на юге.[384] Наиболее широкое распространение получила мысль о локализации славянского государства Само в Среднем Подунавье, там, где позднее образовалась Великоморавская держава. При этом предполагается, что государство Само было предшественником Великой Моравии. По представлениям словацкого историка М. Кучеры, Вогастисбурк находился или в Девине, или в Братиславе.[385]

    Согласно новейшим разработкам рассматриваемого вопроса немецкими исследователями, ядро государства Само находилось севернее Дуная в верхнем течении Майна. В исторических источниках начала IX в. этот регион именуется «regio Sclavorum» или «terra Slavorum», а его центральное место занимает Knetzgau (от славянского konedz «князь»). Поблизости находятся Winideheim (то есть «венедский холм»), Knetzburg (слав, «княжеская гора») и другие славянские топонимы. В Кнетцгау на небольшом всхолмлении был найден глиняный горшок, напоминающий пражско-корчакские и датируемый VII в., а в 200 м западнее при раскопках собрано множество славянской керамики, относящейся ко времени от VII до XIII–XIV вв. При археологических обследованиях других мест того же региона со славянскими названиями обнаружена раннесредневековая славянская керамика. Одно из таких мест исследователи предположительно отождествляют с историческим Вогастисбурком. В целом же территория государства Само включала также земли Чехии (Богемии), а на юге простиралась до Восточноальпийского региона.[386]

    Могущество Аварского каганата в результате постоянных войн постепенно слабело.

    Образование государства Само — явный показатель упадка аварского военного потенциала. В 635–641 гг. успешный поход против аваров совершил болгарский князь Кубрат. Предположительно к этому времени относится освобождение от аварского господства иллирийских славян — сербов и хорватов. Окончательно авары были разбиты в войнах с франками. В 791 г. они были побеждены Карлом Великим, а несколько позже его сын Пипин завершил разгром Аварской державы.

    После гибели Каганата основным населением Среднедунайского региона стали славяне. Об этом говорят археологические материалы Моравии и Словакии, Нижней Австрии и округа Балатон, бассейнов Дравы и Савы. Спасаясь от франков, одна группа аваров бежала на восток, за Тису, другая на какое-то время осела в Нижней Паннонии, где растворилась среди славян. Франкские войны затронули и славянское население Среднего Подунавья. Более или менее крупными группами славяне вынуждены были оставить эти земли и продвинуться далеко на восток, оседая на Восточно-Европейской равнине среди местного, тоже славянского, населения, о чем подробнее будет сказано ниже.

    Славяне в Среднем Поволжье

    Первая немногочисленная группа переселенцев с территории Волыни и Верхнего Поднестровья появилась в Среднем Поволжье еще во II в. н. э. Следами их проживания являются памятники славкинского типа (по одному из поселений у с. Славкино Сергиевского р-на Самарской обл.), известные в небольшом регионе бассейна р. Кондурча северо-восточнее Самарской луки. Достаточно очевидно, что эти древности не имеют местных корней. Работами Г. И. Матвеевой показано, что глиняная посуда славкинского типа восходит к пшеворской керамике Верхнеднестровского региона и Волыни. С пшеворскими древностями сопоставимы и другие элементы этих памятников. Почти полное совпадение выявляется при сравнительном анализе славкинских и пшеворских глиняных пряслиц, конических грузиков от ткацких станков и дисков-лепешечниц. Прямоугольные жилища с опущенным в грунт полом поселений славкинского типа находят прямые аналогии в пшеворском домостроительстве Волыни и Верхнего Поднепровья, сходна и топография поселений. Распространение поселений славкинского облика в Самарском Поволжье было возможно только в результате миграции какой-то группы пшеворского (славянского) населения из области Волыни и Верхнего Поднепровья.[387] Из-за отсутствия надежных датирующих находок на ранних поселениях славкинского типа время этой миграции определяется приблизительно II в. Скорее всего, переселение пшеворского населения на Волгу было вызвано первой волной вельбарской (готской) экспансии на Волынь в конце II в. Поселение Полянское-III в низовьях р. Утка в Татарстане с материалами, близкими Славкинскому, датировано Е. П. Казаковым III–IV вв.[388]

    В III–IV вв. в Самарском Поволжье распространяются поселения лбищенского типа (по городищу Лбище в Ставропольском р-не). Планировка поселений, строение очагов, глиняных печей и хозяйственных ям находят полные аналогии в памятниках Черняховской культуры Верхнего Поднестровья и Южного Побужья. Керамические материалы включают лепные горшкообразные сосуды, миски, воронкообразные крышки и диски, служившие лепешницами-сковородками. Одни типы горшков находят аналогии среди лепной керамики Черняховской культуры, другие сопоставимы с постзарубинецкими. Разнообразные миски лбищенских памятников обнаруживают прототипы среди посуды пшеворской культуры. Тождественны пшеворским диски-лепешницы, воронкообразные крышки сопоставимы с Черняховскими. Немногочисленными фрагментами представлена гончарная керамика серого цвета, иногда с лощением, имеющая параллели в материалах Черняховской культуры. Ряд вещевых находок из городища Лбище (двучленная прогнутая подвязанная фибула IV в., бронзовые пряжки с полуовальной рамкой и несомкнутыми концами, браслет с утолщенными концами) также находит прямые аналогии в древностях Черняховской и пшеворской культур.[389]

    Большинство памятников лбищенского типа известно в регионе Самарской луки, но отдельные находки керамики, близкой к лбищенской, обнаружены и выше по Волге вплоть до южных окраин Татарстана. Достаточно очевидно, что распространение поселений лбищенского типа в Самарском Поволжье было обусловлено новой волной миграции населения. Г. И. Матвеева полагает, что переселенцами были носители позднезарубинецких древностей, но не исключает и проникновения в III в. Черняховского населения из районов Верхнего Поднестровья и Волыни.[390]

    Однако слоев с исключительно позднезарубинецкими материалами на поселениях лбищенского облика не выявляется. Фрагменты керамики, сопоставимой с позднезарубинецкой, встречены вместе с черняховско-пшеворскими материалами, что наблюдается также на некоторых поселениях черняховской культуры Верхнего Поднестровья и Южного Побужья. Весь облик лбищенских древностей дает основание полагать, что переселение осуществлялось из одного или нескольких регионов, в которых имело место смешение Черняховского населения с пшеворским, то есть из названных местностей Черняховского ареала. Об этом свидетельствует сходство планировки поселений, жилищных котлованов и глинобитных печей. Скорее всего, эта миграционная волна была обусловлена второй волной экспансии вельбарского населения в Северно-причерноморский регион. О миграции в Среднее Поволжье черняхов-ского населения говорит и распространение здесь в III–IV вв. пашенного земледелия.

    Третья, самая мощная волна миграции населения в Среднее Поволжье из Черняховского ареала датируется концом IV в. Она затронула значительные области Среднего Поволжья от Самарской луки на юге до нижнего течения Камы на севере и от средней Суры на западе до реки Ик на востоке.[391] Большие массы переселенцев осели в наиболее плодородных землях Среднего Поволжья, прежде пустовавших некоторое время. Только в прибрежных местностях Нижнего Прикамья переселенцы застали носителей азелинской культуры и потеснили их в более северные местности. Импульсом этой миграции Черняховского населения, безусловно, было нашествие гуннов, а результатом стало становление в Среднем Поволжье именьковской культуры (рис. 52). Её начало определяется концом IV–V в. Основателями ее стали переселенцы с запада при участии лбищенских племён.[392] Выбор конечного региона миграции черняховского населения вполне объясним. В Среднем Поволжье до этого проживали близкие в этническом отношении племена, но земель с плодородными почвами здесь было достаточно для того, чтобы принять новые группы земледельческого населения.



    Рис. 52. Ареал именьковской культуры

    а — распространение именьковской культуры;

    б — регион древностей славкинского и лбищенского типов;

    в — южная граница территории азелинской культуры;

    г — ареал Городецкой культуры;

    д — кушнаренковской культуры;

    е — бахмутинской культуры;

    ж — памятники кочевников;

    з — северная граница степи.


    К настоящему времени выявлено свыше 600 поселений и могильников именьковской культуры. Основная масса населения проживала на открытых поселениях, площадь которых колеблется от 5 тыс. до 50 тыс. и более кв. м. Преобладали крупные поселения. Устраивались они на краях надлуговых террас, иногда на мысах между оврагами.

    Известны и укрепленные селения, располагавшиеся на высоких мысах или излучинах рек. С напольной стороны они укреплялись валами, в конструкции которых выявляются слои обожженной глины и бревна, и рвами.

    Жилища именьковского населения двух типов — квадратные в плане полуземлянки с наземными конструкциями в виде срубов и слабо углубленные в грунт каркасно-столбовые строения. Перекрытия были двухскатными и четырехскатными, в последних имелись центральные столбы. Иногда в домах устраивались хозяйственные ямы, но основная масса ям (преимущественно цилиндрической или колоколовидной формы, для хранения зерна) и погребов размещалась обычно рядом с жилищем, составляя вместе с ним единый хозяйственный комплекс. Отапливались жилища очагами, глиняными печами и печами-каменками.

    При раскопках Старо-Майнского городища среди жилых строений описанных типов была открыта постройка размером 22,9 х 4,6 м, разделенная перегородками на три помещения. Она принадлежит к типу «больших домов», описанных выше при характеристике черняховской культуры.[393]

    Именьковские могильники — бескурганные, располагавшиеся в непосредственной близости от поселений и насчитывающие по нескольку десятков захоронений.[394] Могилы не имеют каких-либо внешних признаков, но исследователи полагают, что в период их функционирования таковые были, поскольку нарушений ранних погребений поздними не отмечено.

    Погребальный обряд единообразен: умерших сжигали на стороне и собранные с костров кальцинированные косточки помещали на дне овальных или подчетырехугольных ям с чашевидным или плоским дном. Только в Коминтерновском могильнике на левом берегу Камы зафиксирован биритуализм. Появление трупоположений обусловлено проникновением в ареал именьковской культуры носителей турбаслинской культуры. В могилах среди остатков сожжений иногда попадаются отдельные вещи: оплавленные бусы, поясные пряжки, железные ножи, шилья и глиняные пряслица, все со следами пребывания в огне. Многие захоронения были безынвентарными. В могильные ямы обычно ставились глиняные сосуды. Наличие в заполнениях могильных ям битой посуды, следы огня на предметах погребального инвентаря и умышленная их порча сближают именьковскую погребальную обрядность с пшеворским ритуалом.

    Глиняная посуда именьковской культуры изготавливалась в основном ручным способом. Преобладают горшковидные сосуды, среди которых наиболее характерными были горшки с округло-биконическим туловом и цилиндрическим или раструбообразным горлом (рис. 53). Нередки также миски усеченно-конических форм и глиняные диски диаметром от 16 до 36 см с бортиками или без них. Именьковская посуда в основном не орнаментирована. Лишь изредка встречаются горшки, миски и диски с узорами в виде насечек, пальцевых защипов или ямочных вдавлений. По характеру обработки поверхности керамика членится на две группы: 1) с неровной бугристой поверхностью, иногда со следами небрежного сглаживания, подмазки или зачистки; 2) с аккуратно обработанной поверхностью, иногда лощением.



    Рис. 53. Керамика именьковской культуры

    1–8 из поселения и могильника Рождествено;

    9, 10 — из городища Именьково.


    Среди орудий, связанных с земледелием, имеются железные наральники, серпы, косы-горбуши, мотыжки, каменные жернова. О широком использовании лошади говорят находки железных удил и костяных подпружных пряжек. Орудия рыболовства представлены железными крючками, каменными и глиняными грузилами. Довольно много встречено орудий ремесленного труда — железные долота, молотки, шарнирные клещи, зубила, струги, напильники и бронзовые пинцеты, а также универсальные орудия — железные ножи и узколезвийные проушные топоры. Многие из них своим происхождением несомненно связаны с провинциальноримскими культурами.

    На селищах Рождественском-IV и Кармалы, а также на Маклашевском-П городище исследованы сыродутные горны. Металлографические анализы именьковских железных изделий свидетельствуют о том, что местные кузнецы обладали высокими техническими навыками в области получения стали путем цементации железных заготовок и термической обработки их, а также квалифицированно выполняли ковку и сварку. В период, предшествующий именьковской культуре в Среднем Поволжье, как и в культурах этого региона, синхронных именьковской, ничего подобного не было известно. Именьковские кузнецы работали не только на свою общину, но и на более широкую округу. На Щербетском-I селище был найден клад из более десятка новых железных топоров, очевидно, предназначенных для широкого распространения.

    На многих именьковских поселениях найдены тигли, льячки, литейные формы, бронзовые шлаки и готовые изделия, свидетельствующие о развитии бронзолитейного ремесла. Меднолитейные мастерские изучались раскопками на упомянутом Щербетском и Новинском поселениях. Среди находок из цветных металлов обычны височные кольца из тонкой проволоки, посоховидные булавки, треугольные подвески с чеканными узорами, поясные пряжки и бляшки, пластинчатые сердцевидные привески, браслеты и шейные гривны.

    Довольно частой находкой в именьковских памятниках являются глиняные пряслица и бусы. Неоднократно найдены также и миниатюрные скульптурные фигурки домашних животных, главным образом лошадей, реже человека, изготовленные из сырой глины и обожженные. Поверхность их затем заглаживалась.

    Основным оружием населения именьковской культуры, по-видимому, был лук со стрелами. Железные и костяные стрелы найдены на многих поселениях. Обнаружены также костяные накладки сложных луков. Другим видом оружия были копья, на двух памятниках найдены обрывки железных кольчуг.

    Ведущая роль в хозяйстве именьковского населения принадлежала земледелию. Доминирующей культурой было просо. Распространены были также, как можно судить по карпологическим материалам, посевы пшеницы, полбы, ячменя, ржи, овса и гороха.

    Остеологические материалы говорят о распространенности в домашнем хозяйстве лошади, крупного и мелкого рогатого скота и свиней. Кости диких животных в остеологических коллекциях разных памятников составляли от 6,4 до 26,1 %.

    На ряде именьковских поселений встречены сасанидские монеты второй половины VI–VII в. К импортным изделиям принадлежат халцедоновые и сердоликовые бусы. О развитии торговых связей с Востоком говорят и находки на ряде памятников костей верблюда.

    На начальном этапе изучения именьковской культуры исследователями было высказано множество догадок относительно её происхождения этнической принадлежности. Носителей ее относили и к местным финнам, и к буртасам, и к уграм-мадьярам, и к пришлым тюркам. Собранные к настоящему времени данные указывают на непосредственную связь именьковской культуры с провинциальноримскими.[395]

    В настоящее время этнос носителей именьковской культуры устанавливается генетической связью её с волынцевской культурой, славя некая принадлежность населения которой вне всякого сомнения. Именьковское население — крупная культурно-племенная группировка славян-антов, переместившаяся в условиях гуннского нашествия из Черняховского ареала на Среднюю Волгу.

    Славянская атрибуция населения именьковской культуры находит подкрепление в материалах лингвистики. Как показал В. В. Напольских, в пермских языках выявляется ряд праславянских лексических заимствований, которые относятся ко времени до распада пермской этноязыковой общности, то есть они не могут быть позднее середины I тыс. н. э..[396] Нельзя не обратить внимание на наличие в перечне этих заимствований лексемы «рожь». Как известно, до славянского расселения в восточноевропейских землях рожь не культивировалась. Польский исследователь К. Яжджевский утверждает, что эта сельскохозяйственная культура и в Средней Европе получила широкое распространение только в процессе расселения славян.[397]

    В конце VII в. основная масса именьковских поселений и могильников прекращает функционировать. Раскопочные работы свидетельствуют, что селения не были разгромлены или сожжены, они были покинуты именьковским населением. Очевидно, что в силу каких-то обстоятельств обширные плодородные земли Среднего Поволжья оказались опустошенными и земледельцы вынуждены были искать новые местности для своего проживания. Причиной миграции именьковского населения стало появление на Волге воинственных орд тюркоязычных кочевников. Малочисленные группы тюрков начали проникать в Среднее Поволжье еще во второй половине VI в. (Новоселковское погребение). К последним десятилетиям VII в. относится уже массовое появление тюрков, что документируется памятниками новинковского типа конца VII–VIII в.[398]

    Впрочем, какая-то часть именьковского населения не покинула Средневолжские земли. Согласно П. Н. Старостину, отдельные группы его при появлении воинственных кочевников ушли в глухие местности Поволжья, в частности в регион р. Черемшан, где элементы именьковской керамики проявляются в глиняной посуде болгарского времени.[399] На поселении Криуши в слоях IX–XI вв. изучались полуземляночные жилища славянского облика. В керамическом материале этого памятника нередки горшки с высокой цилиндрической домовиной, напоминающие распространенные именьковские сосуды.[400] Подобные горшки с полосным лощением обнаружены на Суварском, Танкеевском и Муромском городищах, а также в Болгаре и ряде памятников Нижнего Прикамья.

    Из сочинения Ахмеда ибн Фадлана, посетившего регион средней Волги в 922 г. в составе посольства багдадского халифа, достаточно очевидно, что население Волжской Болгарии в то время было полиэтничным. Хан Алмуш — верховный правитель Волжской Болгарии — происходил из племени болгар. Кроме того, упоминаются еще царь племени эскель, народ сиван во главе с Виригом и баранджары. Это тюркские племена, подвластные Алмушу. Общим же названием населения Волжской Болгарии были славяне (ас-сакалиба). Сам Алмуш именуется ибн Фадланом «царём сакалиба», подвластные ему владения называются славянскими, а сама Волжская Болгария — страной Сакалиба. Термином ас-сакалиба, как известно, восточные средневековые историки и географы называли славян. В восточных источниках IX–XI вв. неоднократно называется Славянская река. В VIII–IX вв., по всей вероятности, так именовался Дон. Позднее как достаточно определенно свидетельствует ал-Бируни, С\авянекая река восточных источников идентифицируется с Волгой.[401] Учитывая все это, следует допустить, что в составе поволжского населения заметное место принадлежало славянскому этносу, а население Волжской Болгарии, как и Дунайской, на первых порах было смешанным тюркско-славянским.

    Это подтверждается данными археологии. Типично славянская керамика X–XII вв. на территории Волжской Болгарии встречена на поселениях Белымерское, Хулаш, Кайбельское, Малопальцевское и других. Проанализировав все древнерусские находки памятников Волжской Болгарии, М. Д. Полубояринова утверждает, что славяне были жителями Семеновского и Тигашевского поселений, а также Белымерского городища. Можно говорить и о значительности славянского населения в Волжской Болгарии в период становления государственности. Очевидно, это были в основном потомки именьковского населения. Это славянское земледельческое население способствовало переходу болгар-тюрок к оседлому образу жизни и быстрому созданию городской жизни Волжской Болгарии. Нельзя не обратить внимание на то, что территория последней соответствует отнюдь не региону расселения болгар VIII–IX вв., а ареалу именьковской культуры.

    Русы

    До последних десятилетий VII в. лесостепные земли Днепровского Левобережья заселяли анты — носители пеньковской культуры (сахновская стадия), а более северную территорию — племена колочинской культуры. В конце этого столетия развитие этих культур на Левобережье было прервано вторжением крупной массы нового населения. Последнее оказалось более жизненным и более активным в хозяйственном отношении, и в Днепровском Левобережье (рис. 54) формируется новая культура — волынцевская.[402]



    Рис. 54. Юго-Восточная Европа накануне становления волынцевской культуры

    а — ареалы археологических культур:

    1 — тушемлинской;

    2 — позднедьяковской;

    3 — мощинской;

    4 — колочинской;

    5 — пражско-корчакской;

    6 — пеньковской;

    б — распространение волынцевских древностей;

    в — территория имень-ковской культуры;

    г — ареал болгарских племен и направление их миграции на среднюю Волгу.


    Местные жители в основной своей массе не покинули мест своего обитания. Ранние материалы волынцевской культуры характеризуются наличием пеньковских и колочинских компонентов. Так, на поселениях Беседовка, Вовки, Обухов-2, Роище и Хитцы наряду с типично волынцевскими сосудами обнаружены округлобокие и биконические горшки, прямыми аналогиями которых являются материалы позднего этапа пеньковской культуры. В ранних слоях поселения Волынцево вместе с волынцевскими встречены сосуды цилиндро-конических и тюльпановидных форм, свойственные колочинской культуре. Очевидно, что в условиях становления волынцевской культуры пришлое население смешалось с пеньковским и отчасти с колочинским. Постепенно местные элементы стираются и волынцевские элементы становятся доминирующими. Быстрая аккультурация местного антского населения обусловлена его этноязыковой близостью с пришлым.

    Основными памятниками волынцевской культуры являются селища, по топографическим особенностям и общему облику сходные с поселениями предшествующей поры. Они устраивались на невысоких участках надпойменных террас и на всхолмлениях среди речных долин. На позднем этапе некоторые поселения стали располагаться на относительно высоких местах. Преобладали поселения сравнительно небольших размеров, но исследовано немало и крупных, площадью 6–7,5 га. Волынцевские поселения не имели укреплений, только единичные из них размещались на городищах, основанных в скифское время. Для изучения планировки поселений данных пока мало. На Волынцевском поселении на раскопанном участке площадью 4800 кв. м открыта 51 постройка жилого и хозяйственного назначения. Хотя эти строения относятся к нескольким строительным периодам, можно утверждать, что они образовывали четыре компактные группы, внутри которых жилища располагались кучно и бессистемно.

    Жилищами были полуземлянки, подквадратные или прямоугольные в плане, площадью от 12 до 25 кв. м. Обычно они опускались в грунт на глубину от 0,4 до 1,2 м. Доминировали дома с каркасно-столбовыми стенами, но есть и срубные строения. Перекрытия были двускатными, на деревянную крышу насыпали нетолстый слой земли с глиной. Для входа устраивались коридорообразные ступенчатые вырезы. Нередко в жилищах имелись ямы-хранилища, вырезанные в полу или уходящие подбоем в стену. Кроме того, вне жилищ на поселениях обычны наземные и ямные хозяйственные строения.

    Отапливались жилища преимущественно глиняными печами. Они нередко вырезались в материковых останцах при сооружении дома, а если грунт был непригодным для этого, печи выкладывачись из принесенной и сбитой спондиловой глины. На ранних волынцевских поселениях в ряде жилищ имелись открытые очаги.

    Могильники волынцевской культуры — грунтовые, без каких-либо наземных признаков. Умерших сжигали на стороне и остатки кремации ссыпали в неглубокие ямки или помещали в глиняных сосудах в таких же ямках.

    Для рассматриваемой культуры, особенно для ее среднего этапа, весьма характерны гончарные лощеные сосуды с прямым верхом, выпуклыми плечиками и усеченно-коническим низом (рис. 55). Это типичные «волынцевские горшки». Их черная или темно-коричневая поверхность нередко орнаментировалась лощеными и прочерченными вертикальными и перекрещивающимися линиями. Центр изготовления этой посуды находился где-то в пределах ареала волынцевской культуры, но археологами пока не выявлен. Высказано предположение, что его нужно локализовать в районе Полтавы, где ещё Н. Е. Макаренко зафиксировал следы гончарного производства этого времени.



    Рис. 55. Керамика волынцевской культуры

    1, 3, 6 — из поселения Волынцево;

    2, 4, 5 — из могильника Сосннца.


    Среди лепной посуды, которая составляет 80–90 % всей керамики, доминируют горшки тех же форм, что и описанные гончарные. Они имеют заглаженную или подлощенную поверхность и изготавливались из хорошо отмученной глины с примесью мелкого песка. Нередки на памятниках волынцевской культуры и открытые круглодонные миски, среди которых есть и лепные, и гончарные, а также сковородки.

    Неоднократно встречены и амфоры — двуручные сосуды так называемого салтовского типа, с характерным бороздчатым туловом, красно-оранжевой поверхностью, иногда со светлым ангобом. Эта посуда в VIII–IX вв. была широко распространена в ареале салтово-маяцкой культуры в Донском регионе и в Крыму и поступала к населению волынцевской культуры в результате торговых операций. Процент такой посуды в разных местах территории этой культуры различен. В южных местностях, пограничных с салтово-маяцким регионом, он значителен (например, на поселении Вовки на долю такой посуды приходится 21 % керамической коллекции). Вместе со славянами здесь, возможно, проживали и выходцы из салтово-маяцкой среды.

    Железные изделия на памятниках волынцевской культуры представлены наральниками, серпами, косами, топорами, ножами, шильями, пряжками, оружием и доспехами. Коллекция из цветных металлов состоит преимущественно из украшений — височных колец, серег, браслетов, перстней, фибул, бляшек, бубенчиков. Наиболее яркие комплексы украшений содержатся в кладах. Так, в состав Харьевского клада, обнаруженного в горшке волынцевского типа, входили золотые и серебряные серьги, шейные гривны, антропоморфные фибулы, плоские подвески, серебряная цепь и детали поясного набора.[403] Изделия из кости на волынцевских поселениях представлены проколками, кочедыками и амулетами. Встречены также стеклянные бусы и большое количество глиняных пряслиц.

    Топография поселений и весь облик материальной культуры не оставляют сомнений в земледельческом характере экономики волынцевского населения. Выращивали, судя по материалам раскопок, просо, яровую и озимую пшеницу, рожь, горох, полбу и коноплю. На долю домашних животных приходится свыше 80 % остеологического материала. Среди последнего встречены кости верблюда, свидетельствующие о караванных связях с восточными странами.

    Основной территорией волынцевской культуры являются Подесенье с бассейном Сейма и верхние течения Сулы, Пела и Ворсклы. Здесь сконцентрировано наибольшее количество её памятников. Крайние западные волынцевские поселения известны на правом берегу Днепра в округе Киева и Канева. На юго-востоке волынцевский ареал простирался до верхнего течения Северского Донца, где вплотную соприкасался с территорией салтово-маяцкой культуры.

    Археологические материалы свидетельствуют о расселении носителей волынцевской культуры также в бассейне воронежского течения Дона. С волынцевским населением здесь связаны две группы керамики, встречаемые на поселениях (Белогорское городище) и могильниках (Первый и Второй Белогорские, Лысогорский) боршевской культуры. Это характерные волынцевские гончарные горшки с лощеным орнаментом и горшкообразные сосуды, по форме идентичные или очень близкие типично волынцевским, но имеющие некачественное лощение.[404] По мнению А. 3. Винникова, последняя посуда изготавливалась на месте как подражание волынцевской керамике.

    В погребениях Второго Белогорского могильника, кроме того, обнаружены лепные округлобокие горшки с примесью шамота в тесте, сопоставимые с позднепеньковской керамикой, что позволяет предполагать миграцию волынцевского населения на средний Дон на раннем этапе становления рассматриваемой культуры.

    По-видимому, в VIII в. носители волынцевских древностей расселяются и на верхней Оке. Памятников с чистыми отложениями волынцевской культуры здесь пока не выявлено, но глиняная посуда, характерная для нее, встречена на многих памятниках. При систематизации верхнеокской керамики VIII–X вв. Т. Н. Никольская выделила большую группу лепных горшков с прямым вертикальным горлом и выпуклыми плечиками, которые по всем показателям тождественны характерным сосудам волынцевской культуры. Такая керамика встречена на поселениях Воротынцево на Зуше, Зайцево, Синюково, Федяшево и других. Горшки волынцевского облика с заглаженной поверхностью обнаружены также в курганах с трупосожжениями в Лебедке и Воротынцеве.[405]

    Проникновение волынцевского населения в Верхнее Поочье относится также к первому этапу развития рассматриваемой культуры. По всей вероятности, это была постепенная инфильтрация населения с юга в среду проживавших здесь племен мощинской культуры, принадлежавших к балтам. В труде Иордана они зафиксированы под именем Coldas, в котором видится племя голядь, локализуемая русской летописью под 1147 годом на р. Протве.[406] На рубеже IV и V столетий в этом регионе расселились малочисленные переселенцы из Черняховского ареала, скорее всего, славяне-анты. Судьба их остается неясной. Может быть, они растворились в местной среде, но не исключено, что они небольшими островками проживали среди балтоязычного населения. К ним на первых порах, вероятно, и подселялись носители волынцевских древностей.

    В эволюции волынцевской культуры намечаются три основных этапа. Ранний период, в котором присутствуют керамические формы пеньковского и колочинского облика. На основании дротовых браслетов с расширенными или зооморфно оформленными концами, В-образных пряжек, костыльковидных застежек и других находок он датируется последними десятилетиями VII — началом VIII в. Средний этап характеризуется исчезновением форм сосудов пеньковской и колочинской традиций и широким распространением типично волынцевской гончарной посуды с лощеной, подлощеной и заглаженной поверхностью. Он определяется VIII столетием.[407] На позднем этапе (вторая половина VIII и первая половина IX в.) в Днепровском Левобережье волынцевская культура постепенно трансформируется в роменскую, на Дону — в боршевскую, на верхней Оке — в окскую культуру.

    При этом гончарная керамика выходит из употребления, по-видимому, в связи с прекращением в силу пока неизвестных нам обстоятельств функционирования центров по ее производству. Формируется набор сосудов, характерных для роменско-боршевско-окских древностей. Форма характерного волынцевского горшка (с цилиндрическим горлом и высокими плечиками) становится наиболее распространенной и на памятниках этих культур и бытует вплоть до XI в., когда лепную посуду окончательно вытесняет древнерусская гончарная керамика. Преемственность в изготовлении посуды роменской и волынцевской культур прослежена рядом исследователей.[408] Жилища-полуземлянки, свойственные волынцевской культуре, не претерпели каких-либо изменений и стали этнографической особенностью роменско-боршевско-окского населения. Неизменной на первых порах оставалась и погребальная обрядность.

    Роменская, боршевская и окская культуры, датируемые в основном IX–X вв., очень близки между собой по всем своим параметрам. Различия между ними носят третьестепенный характер.[409]

    Славяне — носители рассматриваемых древностей — заселили ещё Рязанское Поочье. Здесь имеется множество памятников с лепной керамикой, вполне сопоставимой с роменско-боршевской. Это поселение Дубровичи, городища Вышгородское, Старорязанское, Луховицкое-1. Фрагменты боршевской посуды обнаружены разведками на многих селищах, а также в Палецких курганах, насыпанных из культурного слоя предшествующего им селища, и распространены широко в Рязанском крае (рис. 56). Волынцевско-боршевские традиции более или менее отчетливо проявляются даже в ранней гончарной керамике ряда памятников Среднего Поочья. Так, на поселении Шумош встречены сосуды с высоким прямым горлом, близкие к типичным волынцевским горшкам, а веревочная орнаментация по их плечикам и по краям венчиков тождественна роменско-боршевской посуде. Аналогичные сосуды обнаружены также на Старорязанском городище и в Дубровичах.[410]



    Рис. 56. Распространение памятников роменской и боршевской культур

    а — памятники роменской и боршевской культур и подобных им древностей Окского бассейна;

    6 — ареал салтово-маяцкой культуры;

    в — регион дулебов и антов;

    г — кривичей смоленско-полоцких;

    д — славянской группы, представленной браслетообразными незавязанными височными кольцами;

    е — муромы.


    Допустимо предположение, что носители волынцевских древностей стали проникать в Рязанское Поочье из коренного волынцевского ареала. Ранние полуземляночные жилища здесь имеют глиняные печи, что типично для волынцевского населения Днепровского Левобережья, тогда как в полуземлянках боршевского населения Донского региона господствовали печи-каменки. Предшествующая славянскому освоению Рязанского края культура рязанско-окских могильников прекращает свое функционирование в VIII–IX вв.[411] Этим временем и следует определять оседание здесь славянского населения.

    Есть все основания полагать, что расселившиеся в междуречье Днепра и Дона славяне составляли отдельное диалектно-племенное образование. Именьковская группа славян в Среднем Поволжье в течение трех столетий проживала оторванно от остального славянского мира. Изоляция не могла не привести к зарождению некоторых диалектных особенностей. Выявить таковые ныне весьма затруднительно, но на основании данных археологии представляется несомненным, что левобережноднепровско-донская группа славян, сложившаяся в результате переселения носителей именьковской культуры, стала ядром последующего формирования южновеликорусов.

    Для диалектной характеристики этой славянской группы несомненный интерес представляют гидронимические изыскания О. Н. Трубачёва. В междуречье Днепра и Дона им выявлена архаическая (реликтовая) серия водных названий. Это преимущественно «гидрографические термины, характеризующие особенности воды, её течения (‘продолговатый’, ‘тенистый’, ‘грязный’, ‘непроточный’, ‘обтекание’ и т. д.)» с элементами специфической семантики, с реконструируемым праславянским причастием от не сохранившегося в славянских языках глагола. «По всем признакам это древнейший разряд гидронимов», — отмечает исследователь.[412] Сравнение этой водной номенклатуры с большой группой пра-славянских гидрогеографических терминов, собранных и проанализированных Ю. Удольфом, демонстрирует, как утверждает О. Н. Трубачёв, обособленность (диалектность) этой серии гидронимов левобережноднепровско-донского региона.

    Имеются и другие топонимические материалы, подчеркивающие диалектность именьковско-волынцевскои группы славян. Так, в том же левобережноднепровском и донском ареалах концентрируются гидронимы, образованные от апеллятива «колодезь», суждения об ареальных показателях которых отмечались лингвистами.[413]

    Картографирование этих левобережноднепровско-донских водных названий выявляет отчетливую связь их с ареалом волынцевской и эволюционно развившимися на её основе роменской, боршевской и окской культурами (рис. 57). Здесь сконцентрирована основная часть архаических гидронимов, описанных О. Н. Трубачёвым. В меньшем числе они фиксируются в северо-западных районах территории салтово-маяцкой культуры — на среднем Дону, в верхнем течении Северского Донца и в Северном Приазовье.



    Рис. 57. Распространение архаических славянских гидронимов левобережноднепровско-донских типов

    а — гидронимы (большими значками обозначены сравнительно крупные реки);

    б — ареал роменской и родственных культур;

    в — салтово-маяцкой культуры;

    г — регионы дулебских и антских племен;

    д — кривичей.


    Проживание славянского населения в названных областях салтово-маяцкой культуры документируется данными археологии. В бассейне Дона, наряду с юртообразными жилищами, раскопками исследовано немало полуземляночных построек с двускатными крышами, сопоставимыми с характерными славянскими домами славянского населения Юго-Восточной Европы. Какая-то часть полуземлянок могла принадлежать аланам Хазарского каганата, осевшим в Донецко-Донском регионе в VIII–IX вв. Исследователи полагают, что обычай сооружать полуземляночные жилища был позаимствован аланами Подонья у славян. Вместе с тем выявляется и бесспорный славянский компонент в составе населения Хазарского государства — интерьер жилища. Среди полуземляночных построек салтово-маяцких поселений зафиксировано немало таких, которые имели типично славянское внутреннее устройство — отопительные сооружения располагались в углах или около одной из стен. Выявлены на этих поселениях и глинобитные печи на каркасах, неизвестные аланам, но полностью идентичные отопительным устройствам жилищ волынцевской и роменской культур. О наличии славянского населения в северо-западных районах Хазарии говорят и находки волынцевской керамики на поселениях и могильниках салтово-маяцкой культуры, в том числе в Саркеле.[414] Близ салтовского Сухогомольшанского городища исследован могильник с чуждым для салтовского населения погребальным обрядом — ямными и урновыми трупосожжениями. Урнами в них служили сосуды салтовского типа.[415]

    Характеризуя Днепровско-Донской регион архаических славянских гидронимов, О. Н. Трубачев высказал мысль о том, что «именно здесь начал шириться этноним Рус, Русь».[416]

    Одно из первых упоминаний этого этнонима (Ruzzi) содержится в ран-несредневековом документе, названном «Баварским географом», — памятнике, написанном достоверно в IX в.[417] Следовательно, его информация фиксирует этноисторическую картину, синхронную рассматриваемым здесь волынцевской и эволюционно выросшим из нее роменской, боршевской и окской археологическим культурам.

    В основной части «Баварского географа» описываются племена и народы, проживавшие севернее Дуная в Средней Европе, во второй части упоминаются народы Средней и Восточной Европы с востока на запад — от Хазарии до Силезии: «…Caziri…Ruzzi. Forsderen liudi. Fresiti. Seravici. Lucolane. Ungare. Vuislane…Zuireani. Busane. Unlizi. Lendizi…»

    Большинство из этих племенных образований могут быть с большей или меньшей достоверностью локализованы на археологической карте IX в. (рис. 58) и отождествлены с определенными племенами, характеризуемыми по данным археологии.[418] Тождество Caziri с хазарами, то есть с населением Хазарского каганата, представленным салтовскими культурами, не подлежит сомнению. Русы оказываются ближайшими западными соседями Хазарии. Как полагают некоторые исследователи, «Forsderen liudi» — ошибочно переданное древневерхненемецкое «Foristari liudi» (от Forist «лес»), то есть «лесные жители». Если это так, то это древляне, называемые в русской летописи также лесными жителями («зане седоша в лесех»). Этноним «Fresiti», как предположил немецкий исследователь Й. Геррманн, аналогичен древневерхненемецкому Freisassen — «свободные жители». В таком случае под этим именем скрываются поляне — «жители поля», то есть незалесенной (свободной от леса) местности. Ареалы полян и древлян IX в. надежно определяются по данным археологии — на правобережье Среднего Поднепровья. Подобным образом локализуются бужане (Busane), уличи (Unlizi), тиверцы (Aturezani), угры (Ungare), вис-ля не (Viuslane), лендзяне (Lendizi)… Русам «Баварского географа» остается территория волынцевской и сменивших её роменской, боршевской и окской культур VIII–IX вв., ареалы которых как раз находятся между Хазарией и регионами полян и древлян.



    Рис. 58. Историческая ситуация в Юго-Восточной Европе в первой половине IX в.

    а — археологические ареалы славянских племен;

    б — территория салтово-маяцкой культуры;

    в — ареал волжских болгар;

    г — муромы;

    д — мордвы;

    е — хазарские крепости, выстроенные византийскими мастерами в 830-х годах;

    ж — хазарские городища, на которых византийскими строителями воздвигнуты каменные фортификации;

    з — прочие крепости Хазарского каганата;

    и — места находок пяти- и семилучевых височных колец (четвертой группы, по Е. А. Шинакову);

    к — этнонимы «Баварского географа».


    А. В. Назаренко утверждает, что написание этнонима русъ в «Баварском географе» свидетельствует о проникновении его в древневерхненемецкие диалекты не позднее IX в.[419] Следовательно, уже в это время народ русь, проживавший на юге Восточной Европы, был известен в Баварии. С регионом руси Восточную Баварию связывал торговый путь, проходивший вдоль правого берега Дуная, пересекал Карпаты (через Верецкий перевал) и далее следовал по восточнославянским землям.[420]

    О том, что русы IX в. принадлежали к славянскому этносу, свидетельствуют современники — восточные авторы. Так, в географическом сочинении Абдаллаха Ибн Хордадбеха «Книга путей и стран», написанном около 847 г., сообщается: «Что касается русских купцов — а они вид славян — то они вывозят бобровый мех и мех черной лисицы и мечи из самых отдаленных (частей) страны славян к Румскому (Чёрному) морю, а с них (купцов) десятину взимает царь Рума (Византии) и, если они хотят, то отправляются по реке славян, и проезжают проливом столицы хазар, и десятину с них взимает их (хазар) правитель».[421] Излагая идентичную информацию, восходящую, как считают востоковеды, к единому источнику 30–40-х годов IX в., Ибн ал-Факих в произведении «Книга стран», написанном около 903 г., там, где Ибн Хордадбех говорит о русах, прямо пишет о купцах славян («Что касается славянских купцов, то они везут шкурки лисиц и бобров из славянских стран и приходят к морю Румийскому…»).[422]

    Из этих сообщений достаточно определенно следует, что восточные авторы IX в. видели в русах некое племенное образование славян, проживавших на Восточно-Европейской равнине. Это корреспондируется с данными древневерхненемецких источников, из которых очевидно, что «носители самоназвания „Русь“, с которыми с IX в. имели дело в Баварской восточной марке, говорили по-славянски» и «не позднее середины IX в. в древнебаварский была заимствована славяноязычная форма русь».[423]

    Ещё Н. М. Карамзин обратил внимание на то, что в древнерусских летописях в XII–XIII вв. Русью, Русской землей именовались преимущественно южные, киевские области Древнерусского государства. Новгородские люди, направляясь в Киев, говорили: «Иде въ Русь». Начиная с С. М. Соловьева историки пытались выяснить суть этой, предположительно, первоначальной Руси. Так, В. О. Ключевский, полагая, что русь — это скандинавы, Русской землей считал те земли юга Древнерусской державы, где будто бы плотнее всего осели варяги. Никаких фактических данных в пользу этой догадки ни в то время, ни сейчас в распоряжении науки нет. Заслуживает внимания мысль С. А. Гедеонова, согласно которой первоначальной Русской землей была та территория Среднего Подненровья, где проживало славянское племя русь, а после образования Древнерусского государства его имя распространилось на все восточное славянство.[424]

    Многие историки вели изыскания по определению географических пределов первоначальной Русской земли. Анализ летописных данных о географии ее был произведен М. Н. Тихомировым.[425] Работа по выборке и интерпретации летописных известий об этой Руси была продолжена А. Н. Насоновым. Определив города, относимые летописями к Русской земле в узком смысле, и выделив города и местности, которые не входили в ее территорию, исследователь попытался наметить пределы первоначальной Руси. Согласно А. Н. Насонову, она включала Киевскую область (без ареалов древлян и дреговичей) и Черниговщину (без северных окраин, но с Переяславской волостью). В правобережной части Среднего Поднепровья, к югу от области древлян эта Русская земля нешироким клином простиралась до верховьев Горыни. Исследователь рассматривал Русскую землю в узком значении территориальным ядром Древнерусского государства.[426]

    Проблема территории первоначальной Русской земли исследовалась также Б. А. Рыбаковым, которым был привлечен более обширный летописный материал. В результате исследователь утверждал, что Русская земля в узком значении занимала всю левобережную часть Среднего Поднепровья, а на правобережье — сравнительно небольшой регион в округе Киева и нижнего течения р. Рось.[427]

    Позднее на тех же летописных материалах вопрос о географии Русской земли в узком значении анализировался В. А. Кучкиным. Он не согласился с Б. А. Рыбаковым в принадлежности к этой земле некоторых городов Днепровского Левобережья и пограничья Киевской земли со степным миром. Зато этот исследователь счел возможным отнести к первоначальной Руси некоторые города на водоразделе Припяти с Южным Бугом и Днестром, расширив ее территорию до пограничья Киевской и Галицкой земель.[428]

    Основанием для отнесения к Русской земле в узком значении городов Бужеска, Шумеска, Тихомля, Выгожева, Гнойницы, Божеского и Межибожья послужила информация летописей о событиях, имевших место около середины XII в. на Киевско-Галичском пограничье. В летописях названные города действительно причисляются к Русской земле, но никак не могут быть идентифицированы с первоначальной Русью. В XI и в первых десятилетиях XII в. Галицкое княжество вело вполне самостоятельную политическую жизнь по отношению к Киеву и, таким образом, оставалось вне пределов Древнерусского государства — Русской земли в широком значении того времени. Киевский князь Изяслав Мстиславич направил в 1148 г. Ростислава в Божский для охраны юго-западного рубежа Древнерусского государства (Русской земли того времени, а не первоначальной Руси). В 1152 г. Изяслав Мстиславич воевал с галицким князем Владимиром Володарьевичем и требовал от него возвращения городов Бужеска, Шумеска, Тихомля, Выгожева и Гнойницы, поскольку это «Руски города», «Рускои волости». Опять-таки здесь речь идет явно о городах и волостях Древнерусского государства, то есть о Русской земле в широком значении. Они были временно захвачены галицким князем, и Киевская Русь требовала их возвращения.

    Для определения территории Русской земли в узком значении при анализе летописных данных наиболее надежным является метод исключения, поскольку области и города, не входящие в первоначальную Русь, называются достаточно определенно. Таковыми являются, бесспорно, Новгород и его земля, Ростово-Суздальская, Рязанская, Муромская, Полоцкая, Смоленская и Галицкая земли. Достоверно не входили в состав Русской земли в узком значении также ареалы древлян, волынян, дреговичей, хорватов и тиверцев. Исключив все эти области из первоначальной Русской земли, остается территория расселения руси — племенного образования, представленного волынцевской культурой, а также роменской, боршевской и окской культурами IX в. Все города и земли, принадлежность которых к Русской земле в узком значении не вызывает никаких сомнений, находятся в ареале племени русь.

    Это славянское племя не упоминается в этногеографическом введении Повести временных лет. Летописцу не были известны и анты. Очевидно, что эти праславянские племена ко второй половине XI — начале XII в., когда составлялись первые летописи, сошли с исторической сцены. Вместо них фигурировали вышедшие из среды антов хорваты, уличи и тиверцы, вышедшие из среды руси северяне, вятичи и радимичи. Может быть, племя русь зафиксировано русскими летописями только под 904 годом: «… Игорь же совокупивъ во многи, варяги, русь, и поляны, словени, и кривичи, и теверьце, и печенеги наа, и тали у них поя, поиде на Греки в лодьях и на конихъ…»[429] Здесь русь — такое же племенное образование, как кривичи, новгородские словене, тиверцы, варяги-норманны или печенеги.

    О происхождении этнонима русь в литературе высказано множество предположений.[430] Сведения об этом в русских летописях противоречивы. Под 862 годом Повесть временных лет сообщает, что «русь, чюдь, словени и кривичи и вси» решили пригласить князей из-за моря и обратились «к варягам, к руси». «И оть техъ варягъ прозвася Руская земля».[431] Эта информация послужила основанием мнения о скандинавском происхождении этнонима русь, которое длительное время доминировало в научной литературе и бытует в настоящее время. Однако под 882 годом Повесть временных лет сообщает, что Олег, организуя поход из Новгорода в Среднее Поднепровье, берёт в своё войско «многи варяги, чюдь, словени, мерю, весь, кривичи». Руси в составе дружины Олега не было, и только после утверждения Олега в Киеве «варязи и словени и прочи прозвашася русью».[432] Здесь утверждается южное начало рассматриваемого этнонима, и исторически это оказывается теперь достаточно оправданным. В днепровско-донском ареале проживало праславянское племя русь, которое и дало имя государственному образованию с центром в Киеве.

    Поляне первоначально были территориальным образованием дулебской племенной группы славян, представленной пражско-корчакской и луки-райковецкой культурами. Ареалом их был сравнительно небольшой регион киевского поречья Днепра с Ирпенью на левобережье и нижней Десной на правом берегу.[433] На рубеже VII и VIII вв., как свидетельствуют материалы археологии, регион полян был затронут миграцией средневолжских славян и стал частью территории руси, носителей волынцевской культуры. Поляне стали русами, что находит подтверждение в летописной фразе «поляне ныне зовомая русь».

    Племени русь в Скандинавии никогда не было. Согласно изысканиям А. А. Шахматова, написание «к руси» в Повести временных лет под 862 годом является более поздней вставкой. Исследователи, отстаивающие мнение о скандинавском происхождении рассматриваемого этнонима, исходным для его становления считали западнофинский термин Ruotsi/Rootsi, прилагаемый к Швеции. В славянской среде он будто бы перешел в этноним русь. Этой точки зрения придерживались многие исследования, в том числе и такие крупные научные авторитеты, как А. А. Шахматов и М. Фасмер.[434]

    Однако сам термин Ruotsi/Rootsi не является собственно финским, это западнофинское заимствование из древнегерманского. В этой связи в литературе высказана догадка, что основой его послужила древнегерманская лексема rops ‘гребцы’, ставшая самоназванием скандинавов, которые приплывали в западнофинские земли. Отсюда будто бы и прибалтийско-финское название шведов Ruotsi/Rootsi. Последнее в Восточной Европе трансформировалось в термин русь, имевший на первых порах этносоциальное содержание — так звались представители дружинного сословия независимо от этноязыкового происхождения. Постепенно, как полагают сторонники гипотезы о скандинавском начале этнонима русь, происходил процесс размывания ранее четко выраженной приуроченности понятия русь к скандинавам и оно было перенесено на всех жителей Древнерусского государства.[435]

    Археологу трудно согласиться с такими построениями. Некоторые натяжки в них видят и филологи.

    Ещё в XIX в. было высказано предположение об иранском начале этнонима русы — от иранского ors, uors ‘белый’.[436] В наше время известный иранист В. И. Абаев аргументированно показал соответствие этнонима русь с основой иранского происхождения *rauka-/*ruk- ‘свет, белый, блестеть’ (осетин, ruxs/roxs ‘светлый’, персид. ruxs ‘сияние’).[437]

    Лингво-топонимические изыскания О. Н. Трубачева показали, что наряду с обширным иранским этническим элементом в Севернопрпчерно-морских землях длительное время сохранялся индоарийский компонент.[438] Исследователь выводит этноним русь из местной индоарийской основы *ruksa/*ru(s)sa ‘светлый, белый’. В византийских исторических сочинениях этноним русь пишется через ?о- и с двойственной огласовкой Русь/Россия. В этой связи О. Н. Трубачёв отмечает, что в севернопричерноморских топонимических материалах изначально представлены оба варианта — на ?о- и на ?у- и, следовательно, в греческом написании имеются давние северопонтииские корни.[439]

    Положение лингвистов об иранском происхождении этнонима русь ныне приобретает надежную историко-археологическую подоснову. Русь — ославяненный, первоначально неславянский этноним, вошедший в обиход в славянском мире в позднеримское время, когда в условиях славяно-иранского симбиоза формировались анты. Тогда же славянами были восприняты и другие этнонимы иранского происхождения — анты, сербы, хорваты и другие. В период гуннского нашествия носители этнонима русь мигрировали в Среднее Поволжье, где создали имепьковскую культуру. Через три столетия они вынуждены были переселиться в Левобережноднепровско-Донской регион, где представлены волынцевской культурой. Место их проживания здесь фиксируется в летописях как Русская земля (в узком значении).

    В первой половине IX в. русы создали свое государственное образование. Об этом говорят независимые свидетельства восточных и западноевропейского источников. Так, в «Книге дорогих ценностей» арабский ученый Ибн Русте сообщает, что у русов «есть царь, называемый хакан русов».[440] Эта книга была написана в самом начале X в., но содержащаяся в ней информация о хазарах, мадьярах, болгарах, буртасах, славянах и русах восходит к так называемой «Анонимной записке», которая была использована еще в труде арабского писателя середины IX в. Ибн Хордадбеха или ал-Джайхани, и, следовательно, относится ко времени не позднее первой половины IX в. О таком же титуле правителя русов писал («и падишаха русов зовут хакан русов») и автор сочинения «Маджмал ат-таварих».[441] Согласно «Вертинским анналам» — произведению IX в., принадлежащему перу официального историографа Франкской империи Пруденция, — в составе византийской миссии, прибывшей в 839 г. к императору Людовику Благочестивому, находились послы кагана руссов.[442]

    Каких-либо сомнений в существовании в первой половине IX в. каганата русов, кажется, не должно быть. Об этом раннегосударственном образовании исследователями высказаны весьма различные предположения. Одни из них (А. А. Шахматов, А. А. Васильев, Дж. Бери и другие) полагали, что Русский каганат находился в Новгородской земле и его создателями были норманны-русы.[443] Главным городом его исследователи обычно считали Новгород. А. А. Шахматов связывал каганат русов с островом Рус арабских источников и локализовал его в Старой Руссе, бывшей в то время, по его представлениям, поселением — колонией скандинавов. Разбойничье-купеческой организацией норманнов и было образовано государство — Русский каганат.

    Это полугосударственное образование IX в. во главе с русами-норманнами помещал несколько неопределенно где-то на севере или северо-востоке Восточно-Европейской равнины и А. Стендер-Петерсен.[444]

    Подобная точка зрения недавно изложена К. Цукерманом. Основным аргументом в его построениях является то, что русы — это скандинавы. А если это так, то Русский каганат 30-х гг. IX в. мог находиться только в Новгородской земле, поскольку скандинавов в это время еще не было в Среднеднепровских землях. Каганат русов, утверждает этот исследователь, сложился в условиях экспансии скандинавов-русов в Ильменский регион, и они стали контролировать торговлю между Северной Европой и странами Востока. Основным центром Русского каганата, по мнению К. Цукермана, были Новгородское (Рюриково) городище, другими исследователями он локализуется в Поволховье — Ладоге или Холопьем городище.[445]

    Согласно П. П. Смирнову, каганат русов следует помещать в Волго-Окском междуречье. Этноним русь этот историк связывал с Волгой, которая в трудах Птолемея известна как река Ра, а в рассматриваемое время была торговой магистралью, связывавшей Северную Европу с Арабским Востоком. П. П. Смирнов считал Русский каганат тождественным Волжскому каганату.[446]

    Современные археологические материалы говорят о невероятности таких построений. Новгород Великий, как свидетельствуют его раскопки, был основан только в первой половине X в., Новгородское (Рюриково) городище, как довольно надежно свидетельствуют его многолетние археологические исследования, в первой половине IX в. еще не функционировало, Старой Руссы в те столетия еще явно не существовало. Во время Русского каганата не функционировал и Волжский торговый путь. Первые контакты Северной Европы со странами Востока в IX столетии, как показывает нумизматический материал, осуществлялись по рекам Донского бассейна.

    На основании современных археологических материалов должна быть отвергнута и мысль о нахождении Русского каганата первой половины IX в. в регионе верхней Волги. Недавно О. Прицак локализовал его на Волге в регионе Ростова — Ярославля и утверждал, что это политическое образование будто бы контролировало торговый путь от Балтики по Оке к Северскому Донцу и далее к Черному морю. Это была территория финской мери, которая платила дань осевшим здесь завоевателям русам-норманнам.[447] Археологическими данными подобные догадки никак не оправданы. Это было отмечено комментатором русского издания книги Н. Голба и О. Прицака.

    Ещё около 50 лет назад Г. В. Вернадский, отвергая мысль исследователей, связывавших каганат русов с севером Восточной Европы, указывал на два обстоятельства, препятствующих этому: 1) невозможность руководства активными торговыми и военными операциями русов в Причерноморье и Прикаспии, а тем более на Среднем Востоке; 2) титул правителя государства русов явно был позаимствован у хазар, и, следовательно, они должны были быть соседями. Этот историк полагал, что Русский каганат первой половины IX в. находился в Приазовье и его основателями были русы — потомки местного аланского населения и скандинавы, будто бы появившиеся в этом регионе уже в середине VIII в.[448]

    А. П. Новосельцев полагал, что каганат русов первоначально возник в северной части восточнославянской территории, в том регионе, где властвовали варяги-скандинавы. Позднее сфера его влияния распространилась на юг до Среднего Поднепровья.[449] Г. С. Лебедев высказал догадку, не пытаясь как-то ее аргументировать, о том, что территория Русского каганата простиралась от Балтики до Среднего Поднепровья и его столицей был Киев.[450]

    Большинство же исследователей локализовало каганат русов в Среднем Поднепровье и рассматривало это племя как славянское. Для обоснования привлекались названия среднеднепровских рек, созвучных с этим этнонимом, — Рось, Росава и др., предполагалась связь русов с проживавшими ранее в этих землях роксаланами и росомонами. Ныне такие догадки имеют чисто историографический интерес. Б. А. Рыбаков для локализации русов в Среднем Поднепровье пытался привлечь археологические материалы, правда, более раннего времени (VI–VII вв.). Им утверждалась мысль о сложении летописной Русской земли в узком значении на основе территории племени руссов.[451] Среднеднепровское положение Русского каганата предполагали в своих исследованиях В. Т. Пашуто, А. Н. Сахаров, Г. Ловмяньский, И. П. Шаскольский и некоторые другие исследователи.[452] Где-то в Среднем Поднепровье на пограничных землях с Хазарией помещал русов и М. И. Артамонов. Однако он отрицал их славянскую принадлежность, полагая, что это было местное дославянское племя.[453]

    Рассмотренные выше археологические материалы позволяют достаточно определенно утверждать, что создателями Русского каганата первой половины IX в. были русы — носители волынцевских древностей и эволюционировавших на их основе роменской, боршевской и окской культур.

    Титул кагана (тюрк, хакан) был, несомненно, позаимствован русами у своих соседей хазар. В среде кочевых племен и в государственных образованиях с оседло-кочевым населением, каковым была Хазария, этот титул означал правителя весьма высокого ранга и, как показал А. П. Новосельцев, приравнивался к европейскому титулу императора. Этот титул был унаследован великими князьями Киевской Руси. В «Слове о законе и благодати», написанном в 30–40-е гг. XI в. священником церкви в Берестове Иларионом (позднее — митрополит), киевский князь Владимир Святославич — креститель Руси — назван «великим каганом нашей земли».[454] Этот титул государя в древнерусском обществе был вытеснен термином князь, который, как утверждает исследователь летописной лексики А. С. Львов, был устным заимствованием из моравско-панноиских диалектов славян Подунавья.[455] Как показано ниже, значительные массы славян из Дунайского региона действительно расселились на Восточно-Европейской равнине после краха Великоморавской державы и могли занести в восточнославянскую лексику этот и другие термины.

    Титул каган, который получил глава политического образования русов, указывает на становление в их земле ранней государственности. Строительство Саркелской крепости и возведение каменных фортификаций с помощью византийских мастеров на пограничье Хазарского государства с Русским каганатом (рис. 58) свидетельствуют о возрастающей роли последнего, вступившего в соперничество с мощной Хазарией.

    Исторические данные не дают ответа на вопрос о времени оформления государства русов. Г. В. Вернадский, локализуя Русский каганат в Азовском регионе, датировал это событие временем около 825 г., когда Хазарское государство испытывало некоторые затруднения в связи с военной активизацией Арабского халифата.[456] Нумизматические находки, о которых речь пойдет ниже, допускают более раннее становление каганата русов, в начале IX в.

    Каменные крепости, выстроенные на северо-западных рубежах Хазарского государства, создали неблагоприятную ситуацию для русов. Эти фортификации могли быть использованы Хазарией не только для сдерживания экспансии Русского каганата в южном направлении, но и для грабительско-захватнических вылазок в глубь территории русов. Эта ситуация, нужно полагать, вынудила правителей Русского каганата отправить в 838 г. (вскоре после возведения крепостей на хазарско-славянских рубежах или, может быть, когда оно не было еще завершено) посольскую миссию в Византию. В собственно византийских источниках информации об этом нет. Однако об этом свидетельствуют «Вертинские анналы». В них, как уже говорилось, сообщается, что в 839 г. в столицу Франкского государства Ингельгейм к императору Людовику Благочестивому из Византии прибыло посольство, к которому были присоединены лица, утверждавшие, что их в Константинополь послал правитель русов — каган с целью установления дружбы.

    Эта миссия Русского каганата в Константинополь, видимо, не была успешной. В то время шла война Византии с арабами. В 837–838 гг. византийские войска потерпели ряд поражений в Малой Азии, возникла угроза арабского похода на столицу Империи. В такой ситуации Византия была заинтересована в хороших отношениях с Хазарским государством, установившихся в результате экспедиции Петроны Каматира, и, естественно, не могла налаживать дружеские отношения с его врагом — русами. Нужно полагать, что посланники кагана русов были встречены в Константинополе прохладно, и им пришлось возвращаться ни с чем.

    Невозможно сказать, каков был состав посольства Русского каганата 838 г. Если среди миссии были славяне-русы, то они вернулись в Днепровско-Донские земли и доложили кагану о результатах поездки в Константинополь. Но были в составе этого посольства и скандинавы. Византийский император Феофил в письме Людовику Благочестивому просил предоставить послам кагана русов возможность вернуться на родину, так как земли, которыми они следовали в Византию, оказались занятыми «дикими и бесчеловечными племенами». Во Франкском государстве, очевидно, знали о Русском каганате. Послы кагана русов были допрошены, и установлено, что они не были русами, а принадлежат к «народе свеонов». Император, воевавший с норманнами, по-видимому, заподозрил послов в шпионаже и задержал до выяснения истинных целей прибытия в Ингельгейм. Если при расследовании послы окажутся невиновными, писал Людовик в ответном послании Феофилу, то он отпустит их или вернет обратно в Византию. О дальнейшей судьбе этих послов кагана русов источник не сообщает. Из информации «Вертинских анналов» очевидно, что Людовик не видел никакой связи между народом русы, Русским каганатом и Скандинавией, куда направлялись задержанные послы. Нет ничего удивительного в том, что послы Русского каганата назвались русами. Позднее, как свидетельствуют русские летописи, варяги-скандинавы нередко представительствовали от имени Киевской Руси, объявляя: «Мы от рода Рускаго послы…» Присутствие скандинавов в Русском каганате первой половины IX в. археологически не документируется. Сообщение «Вертинских анналов» — первое свидетельство привлечения норманнов на службу кагану русов. Направленные в Византию в составе посольства кагана, они в силу каких-то обстоятельств, может быть боясь гнева властителя русов, решили не возвращаться в Днепровско-Донской регион.

    Направление посольства в 838 г. к византийскому императору — безусловное свидетельство оформления государственности в славянской среде Днепровско-Донского региона. Нельзя не согласиться с Г. Г. Литавриным, оценивающим эту миссию как начало непосредственных контактов Руси с Константинополем, как попытку установить дипломатические отношения Руси с Византией.[457]

    Вслед за безуспешной попыткой установить контакты с Византией последовала военная акция Русского каганата. Об этом рассказывает «Житие святого Георгия Амастридского». Русы направили свои боевые флотилии на малоазийское побережье Черного моря. Начав с Препонтиды, они разорили ряд византийских городов. Основным объектом нападения русов стала Амастрида — главный город Пафлагонии. Из этого города происходили строители Саркела и хазарских крепостей на пограничье с Русским каганатом. Эта акция, по-видимому, была своеобразным ответом-местью за возведение преграды в торговых сношениях руси со странами Востока.

    В заключительной части «Жития» рассказывается о чуде, случившемся в Амастриде, в храме у гробницы Георгия Амастридского. «Враги избивали всех подряд, не жалея ни старцев, ни младенцев. Храмы разрушались, святыни осквернялись, а на их месте совершались беззаконные жертвоприношения и то древнее таврическое избиение иноземцев, возобновленное ими, — резня дев, мужей и жен». Вступив в храм, росы решили раскопать гробницу, полагая найти там богатства, но внезапно потеряли способность двигаться. «Их игемон расспросил „одного из уведённых в рабство“, какая тайная сила была способна совершить подобное. Тот поведал о могуществе истинного Бога Добра, которому подвластно все и который одобряет лишь благие деяния, в отличие от ложных богов, которым поклоняются и приносят жертвы варвары. Они оскорбили своими руками гроб святого и должны теперь, чтобы избавиться от Божьего гнева, умилостивить Бога с помощью христиан, а именно — освободить пленных, оказать почтение церквам и позволить совершить службу. Игемон росов выполнил все, и они обрели подвижность. „И происходит некое их примирение и соглашение с христианами“». Варвары прекратили бесчинства. Росы, поклоняющиеся рощам, лугам, источникам и деревьям, проявили почтение к божественным храмам.[458]

    «Житие святого Георгия Амастридского», дошедшее до нас в греческой рукописи X в., было обстоятельно исследовано В. Г. Васильевским, установившим, что оригинал был создан в IX в.[459] Отсутствие в «Житии», отмечал исследователь, упоминания икон указывает на то, что его создание относится к «иконоборческому периоду», который завершился со смертью императора-«иконоборца» Феофила в 842 г. Согласно В. Г. Васильевскому, «Житие» написано автором известных церковных произведений той поры — Игнатием (митрополит в Никее с 830 г.). Время похода русов на Амастриду историк определял до 842 г. Имя руси в то время, утверждал он, было не только известным, но и широко распространенным в Причерноморском регионе.

    Выводы В. Г. Васильевского были поддержаны многими исследователями, в том числе Ф. И. Успенским, Е. Е. Голубинским, В. А. Пархоменко, Г. Ловмяньским, Г. В. Вернадским (определяет время похода русов на Амастриду 840 г.) и другими. И. Шевченко основательно исследовал «Житие» с точки зрения текстологии, лексики, стиля и литературной традиции и подтвердил правоту выводов В. Г. Васильевского.[460] Вместе с тем эта концепция вызвала длительную дискуссию, выдвинуты были доводы против заключения В. Г. Васильевского. Все они недавно были основательно проанализированы Г. Г. Литавриным, который, подводя итоги дискуссии, заключил: «Итак, система доказательств достоверности показаний ЖГА (Жития Георгия Амастридского), разработанная Васильевским с исторической точки зрения и Шевченко — с текстологической, остается на сегодняшний день, на мой взгляд, непоколеблённой».[461]

    Г. Г. Литаврин подтверждает и выводы В. Г. Васильевского о реальности описанного в «Житии Стефана Сурожского» нападения русов в начале IX в. на города южного побережья Крыма «от Корсуня до Корча» (от Херсона до Керчи), завершившегося на десятый день штурмом Сурожа.[462] В «Житии» рассказывается, что при попытке русской рати, пришедшей из Новгорода, осквернить могилу Стефана Сурожского в храме Святой Софии (это произошло через небольшое число лет после смерти святого, умершего около 787 г.) предводителя ее Бравлина поразил припадок. Повинуясь повелению старца, напавшего на него, князь русов распорядился вернуть награбленное, освободить плененных мужчин, женщин и детей и крестился вместе со своими боярами. Когда все это было выполнено, здоровье вернулось к князю, и он с войском покинул Крым. Это описание содержится в поздней славянской версии греческого пространного жития Стефана Сурожского. При переработке версия обросла дополнениями — появился Новгород, откуда будто бы вышло войско русов, имя князя, вероятно, было искажено — в остальном, как полагают В. Г. Васильевский и Г. Г. Литаврин, автор славянской рукописи рабски следовал оригиналу.

    В 860 г. русы совершают нападение на Константинополь. В это время Византийская империя находилась в затруднительном положении. Годом раньше ее войска в сражениях с Арабским халифатом потерпели сокрушительное поражение. Едва избежав пленения, император Михаил III в спешном порядке провел подготовку к новой кампании и в начале 860 г. повел войска против арабов. Неспокойной была ситуация и внутри Византии. Обострилась борьба с павликианами, которые, обосновавшись в западной части Армении, поддерживали военные действия арабов. Этим и воспользовались русы, которые ранним утром 18 июня появились у стен византийской столицы. Несомненно, русы были информированы о ситуации в Византии, М. Д. Приселков даже высказал догадку о возможной договоренности их с арабами о синхронности боевых действий.

    Подойдя к Константинополю со стороны моря на 200 судах, русы высадились и стали грабить окрестные монастыри и дворцы. Не исключено, что если бы они решились штурмовать город, то могли бы взять его. Однако 25 июня русы сняли осаду Константинополя, и их флотилии направились в обратный путь.

    Это нападение русов на Константинополь стало масштабным событием в византийской истории. Оно оставило заметный след среди современников, было зафиксировано видными деятелями Империи, да и позднее к нему не раз обращались византийские историки X–XII вв.

    Сведения о нападении русов в 860 г. на Константинополь содержатся прежде всего в двух проповедях патриарха Фотия, непосредственного участника этого события.[463] В первой, обращенной к константинопольцам, произнесенной в храме Богородицы во Влахернах во время осады города (по мнению Л. Мюллера, в воскресенье 23 июня), подчеркивается неожиданность появления русов, полная неподготовленность византийцев к отражению набега. Фотий утверждал мысль, что нападение варваров и грозящая гибель городу — кара Господняя за грехи ромеев. Вторая проповедь была произнесена Фотием вскоре после отхода русов от столицы Империи. «Когда море тихо и безмятежно расстилалось, — говорил он, — … мы увидели врагов наших удаляющимися…» «Ушли те, для которых некогда одна молва о ромеях казалась грозою», народ, «насколько ранее невиданный, незнатный и по имени вплоть до нападения на нас незнаемый, настолько он нам глыбу позора и поношений припечатал… незнаемый, но от нападения на нас обретший имя и, незнатный, знатным оказавшийся, низкий и бедствующий, но поднявшийся на блестящую высоту и к великому богатству, народ, где-то далеко от нас поселившийся, варварский, бродячий, дерзость обретающий в оружии, неохраняемый, необузданный, в стратегии несведущий…»[464]

    О нападении русов на Константинополь сообщает также Никита Пафлагонский в «Житии святого Игнатия-патриарха», написанном вскоре носче смерти Игнатия в 877 г. Он упоминает еще о том, что тогда же русы совершили нападение на Принцевы острова, находящиеся в 100 км от византийской столицы.[465] Осенью 860 г. для участия в соборе по делу Игнатия в Константинополь, только что переживший набег русов, римским папой Николаем I были направлены легаты, от которых Риму стало известно об июньских событиях. В письме папы императору Михаилу III, датированном 28 сентября 865 г., содержится упрек за то, что враги, дойдя до стен Константинополя, натворили множество бед, погубили немало людей, сожгли церкви и ушли неотомщёнными.[466]

    Сведения о нападении русов на византийскую столицу в 860 г. имеются в хрониках Миеона Логофета и в «Продолжателе Феофана». В последней сообщается, что русы (из контекста вытекает — до 860 г.) опустошили византийские земли, предали огню Евксинский Понт и теперь окружили стольный город. Событие 860 г. отражено также в византийских произведениях XI–XII вв. — Льва Грамматика, Михаила Глики, Иоанна Зонары и Иоанна Скилицы.

    Рассказ о нашествии русов на Константинополь, основанный на хронике «Продолжателя Амартола», имеется и в Повести временных лег (под 852 г., но очевидно, что первые даты в русских летописях недостоверны).[467] Сообщается, что византийский император, оповещенный о нападении русов, вернулся в осажденный город и принял участие в церкоиных процессиях с покровами Богородицы. Произошло чудо, обусловленное погружением в море полы покровы, — разразился шторм, потопивший суда флотилии русов. О последнем не упоминает Фотий, более того, он говорит, что при отступлении русов море было тихим и безмятежным. Буря — несомненно развитие идеи чудодейственного вмешательства Богородицы. Повесть временных лет говорит об участии в походе русов Ас-кольда и Дира, что многими исследователями отрицается.[468]

    Новейший анализ источников и обширной литературы о нападении русов на Константинополь в 860 г. выполнен Г. Г. Литавриным.[469] Можно согласиться с его выводами относительно целей похода русов. Исследователь пишет, что русы «испытывали настоятельную необходимость отстоять свое место в системе государств, причем наиболее крупных и сильных, обозначить свои границы и свои интересы, предъявить свои претензии на международной арене. Все это в условиях того времени можно было сделать, только продемонстрировав свой воинский потенциал. Чтобы заставить считаться с собой, надо было первому нанести удар и обнаружить готовность его повторить. Иначе не было никаких надежд на то, что такие державы, как Византия, вступят с новым политическим образованием в дипломатические (включая торговые) отношения».[470] Касаясь вопроса о снятии осады византийской столицы и уходе русов, Г. Г. Литаврин, указывая на заявление Фотия об обретении русами огромных богатств, полагает, как, впрочем, и другие исследователи, что русы получили богатый выкуп от императора и захватили огромную добычу в окрестностях Константинополя.

    Не исключено, что были и какие-то дипломатические договоренности. Г. Г. Литаврин допускает, что руководители похода 860 г. знали, что послы правителей русов в 838/839 г. добились каких-то уступок от императора Феофила, и теперь русы пытались возобновить их. В Окружном послании Фотия восточным архиереям 867 г. сообщается, что «народ Рос, который, поработив народы вокруг себя и поэтому вообразив чрезмерное, и на ромейскую державу руку поднял. Но вообще теперь и они сменили на чистое и непорочное исповедание христиан эллинскую и безбожную веру… они и епископа и пастыря приняли и совершают с большим тщанием и заботой обряды христианские».[471] В принятии верхушкой русов христианской религии, по-видимому, нужно видеть упорядочение общения с Византией, установление дипломатических и торговых контактов.

    Поход русов 860 г. на Константинополь мог быть подготовлен только в Русском каганате Днепровско-Донского региона. Высказываемые иногда в литературе догадки о том, что нападение на византийскую столицу было осуществлено норманнами из Скандинавии, должны быть отвергнуты и по историческим,[472] и по археологическим соображениям. Если византийские историки X в., в том числе и Константин Багрянородный, называли норманнов Восточной Европы русами, то это никак не может быть поводом для утверждения, что восточноевропейские русы первой половины и середины IX в. были скандинавами. Археологические материалы отчетливо показывают, что до последних десятилетий IX в. скандинавы не могли играть заметной роли в южнорусских землях. Скандинавские древности первой половины и середины IX в. встречены только на двух поселениях северной части Восточно-Европейской равнины — Старой Ладоге и Сарском городище под Ростовом Ярославским. Ситуация коренным образом изменилась в X в. Норманны широко распространились на восточнославянской территории — скандинавские находки в количестве около 1000 обнаружены в более чем 60 пунктах. Варяги стали играть активные роли в военных, административных, дипломатических и торговых делах Древней Руси, такие же, какие ранее принадлежали русам. Русский каганат к последним десятилетиям IX в. сошел со сцены. В Византии варяги в X в. представлялись русами, а этот этноним еще не упрочился во всем восточнославянском мире, славяне Восточно-Европейской равнины называли себя славянами, кривичами, вятичами и иными племенными именами. В такой ситуации в Византии в X в. и могло сложиться представление о русах как о жителях Киевской Руси, с одной стороны, и как о выходцах из Скандинавии — с другой.

    Нападение русов на Константинополь в 860 г. было неординарным событием как в византийской, так и в русской истории. Оно оповестило мир, что на исторической арене появилось новое крупное военно-политическое образование. В Повести временных лет в этой связи записано: «Наченшю Михаилу царствовати, нача ся прозывати Руска земля. О семъ бо уведахомъ, яко при семъ цари приходиша Русь на Царьгородъ, яко же пишется в летописаньи гречьстемъ».[473]

    Каганат русов в середине IX в. был известным раннегосударственным образованием. В 40–50 гг. IX в., как свидетельствуют источники, Арабский халифат усилил репрессии в Закавказье. После гибели арабского наместника в борьбе с армянами халиф распорядился сформировать крупное войско во главе с полководцем Бугой Старшим. Последний сначала учинил резню среди армян, а затем захватил Тбилиси, убил эмира, разорил окрестности города и горцев Грузии. Далее Буга Старший разбил войско абхазского царя Феодосия и обрушился на ценар (санарийцев), проживавших в землях, прилегающих к Дарьяльскому ущелью. Санарийцы упорно защищались, но силы были неравными, и они, как сообщает «Книга стран», написанная в 853–854 гг. арабским историком и географом ал-Йа’куби, обратились за помощью к трем известным властителям того времени, которые могли бы оказать им военную поддержку против халифа. Этими властителями были «сахиб ар-Рум» (то есть император Византии), «сахиб ар-Хазар» (каган Хазарии) и «сахиб ас-Сакалиба» (государь славян).[474] Властителем славян в то время мог быть только глава Русского каганата, поскольку в Восточной Европе другого мощного политического образования славян тогда не было.[475]

    Территория Русского каганата, по всей вероятности, в общих чертах соответствовала области расселения русов как она очерчивается по данным археологии. На западе она почти целиком охватывала бассейн Десны и сравнительно небольшую часть правобережья Днепра (округи Киева и Канева). Южные пределы раннегосударственного образования русов составляли земли верхних течений Сулы, Пела и Ворсклы, на юго-востоке граница проходила по рекам Северский Донец и Тихая Сосна. В состав каганата на востоке входили области воронежского и верхнего течения Дона, а на севере — Верхнее Поочье и правобережные районы рязанского течения Оки.

    На территории руси активно развивались ремесла, прежде всего железоделательное и железообрабатывающее производства, о чем свидетельствуют находки на поселениях железных орудий труда, предметов вооружения и быта, шлаков, остатков горнов и сопел. Технологическое изучение продукции кузнецов роменской культуры указывает на поступательное развитие железообработки. Около половины исследованных изделий было отковано из кричного железа и мягкой сырцовой стали. Другая часть их выполнена с применением средне- и высокоуглеродной стали (цельностальные предметы или сваренные из железа и стали и затем термообработанные). Встречены и инструменты с наварными стальными рабочими частями.

    Следы обработки цветных металлов наиболее изучены на Новотроицком городище, а орудия этого ремесла (льячки, тигли и литейные формочки) обнаружены на многих поселениях. В боршевской культуре, кроме того, было развито костерезное ремесло.

    Однако основой экономики населения Русского каганата оставалось пашенное земледелие. Использовались не только легкие почвы приречных участков, но и тяжелые плодородные черноземы на плато. При раскопках поселений найдены железные наральники двух типов — широколопастные и иного вида, которые обычно использовались на старопахотных землях. Мотыгами и мотыжками возделывались приусадебные участки. Железные серпы имели совершенную форму, приближаясь к орудиям уборки урожая времени расцвета Древней Руси. Сроки пребывания участков земли под перелогом постепенно сокращались, что приводило к двуполью. На последнее указывают находки на памятниках роменской и боршевской культур разнообразных сортов пшеницы, ржи, проса, ячменя и овса, а также наличие среди зерновых злаков озимых сорняков.[476] Засвидетельствовано ещё выращивание гороха, бобов, репы, а также льна и конопли. На многих исследованных поселениях открыто большое число зерновых ям, выявлены также хозяйственные сооружения, состоящие из зерновых ям и ручных мельниц.

    Земледелие дополнялось животноводством. Анализ остеологических материалов показывает, что первое место в составе стада домашних животных принадлежало крупному рогатому скоту, затем свинье и мелкому рогатому скоту.

    Немаловажную роль играли и промыслы. От охотничьего снаряжения на поселениях сохранились многочисленные наконечники стрел и дротиков. Неоднократно встречены также железные рыболовные крючки, остроги, пешни, глиняные грузила. Если на поселениях южных районов территории Русского каганата в остеологических материалах доминируют кости домашних животных, то на многих поселениях лесных регионов значительный процент составляют кости диких животных. Так, на памятниках боршевской культуры на долю костей диких животных приходится до 50 %, а на отдельных поселениях эта доля превышает 60 %.[477] Это явный показатель большого значения охоты на лесных зверей. При этом следует иметь в виду, что на поселениях сосредотачиваются в основном костные остатки мясных животных, используемых населением в пищу (заяц, кабан, лось, косуля, благородный олень и др.), а следы охоты на пушных зверей остаются не документированными, поскольку шкурки с этих животных снимались охотниками, как правило, вне поселений. На поселениях боршевской культуры встречены только кости бобра, лисицы и выдры.

    Восточные авторы достаточно определенно свидетельствуют, что основным товаром, вывозившимся из земли русов и славян, была пушнина. Большое число серебряных изделий и монет, найденных на рассматриваемой территории, как отмечал И. И. Ляпушкин, получено преимущественно за пушнину.[478] Находки костей верблюда в роменском ареале говорят о торговых караванах, приходивших сюда из далеких земель Востока.

    Особого внимания заслуживают нумизматические находки IX столетия (рис. 59). Их картография показывает, что абсолютное большинство кладов куфических монет начального периода их обращения[479] в южной половине Восточной Европы приходится на земли Русского каганата. Подобных кладов вовсе нет в обширном славянском ареале к западу от Днепра. На территории Хазарского государства они единичны, и говорить о денежном обращении здесь не приходится.



    Рис. 59. Распространение кладов арабских монет первого и второго периодов их обращения в Восточной Европе

    1–10 — регионы славянских племенных образований:

    1 — словен ильменских;

    2 — кривичей псковских;

    3 — кривичей смоленско-полоцких;

    4 — мери;

    5 — дулебской группы (волыняне, древляне, поляне, дреговичи);

    6 — хорватов;

    7 — тиверцев;

    8 — бужан;

    9 — уличей;

    10 — русов — носителей волынцевской и эволюционировавших на их основе культур;

    11 — территория салтово-маяцкой культуры (Хазарского каганата);

    12 — область волжских болгар;

    13 — летто-литовских племен;

    14–23 — регионы финно-угорских племен:

    14 — суми и еми;

    15 — эстов и ливов;

    16 — корелы;

    17 — веси;

    18 — заволочской чуди;

    19 — муромы;

    20 — мордвы;

    21 — мари;

    22 — удмуртов;

    23 — коми-пермяков.

    а — клады арабских монет первого периода (до 830 г.) их обращения (по В. Л. Янину);

    б — клады арабских монет 830–890-х гг. (по В. Л. Янину, с дополнениями);

    в — находки подражаний арабским дирхемам;

    г — клады византийских монет IX в;

    д — памятники первой половины IX в. с находками скандинавских вещей;

    е — памятники второй половины IX в. со скандинавскими элементами.


    Аналогичная картина наблюдается и при картографировании монетных кладов второй половины IX в.

    В Днепровско-Донском регионе сконцентрированы и находки отдельных куфических монет первого периода их обращения в Восточной Европе. Они зафиксированы на городищах Донецком, Дуна, Новотроицком, Федяшево, на памятниках с напластованиями роменской и боршевской культур в Басовке, Великой Чугуевке, Городище, Гнездилове, Змееве, Карачевке, Купянске, Райгородке, Урыве, Федянино, а также в одном пункте на славяно-хазарском пограничье — на поселении салтово-маяцкой культуры в Верхнем Салтове.[480]

    Всё это даёт основание утверждать, что ведущая роль в распространении восточной монеты на юге Восточно-Европейской равнины и, следовательно, в торговых операциях со странами Востока принадлежала до последних десятилетий IX в. Русскому каганату, а отнюдь не Хазарии. Через территорию последней проходили караванные пути, связывавшие Русь с Востоком, хазарская администрация взимала за транзит пошлинные сборы, о чем и свидетельствуют восточные авторы.

    Как известно, в кладах дирхемов первой трети IX в. преобладают монеты, чеканенные в африканских центрах Арабского халифата, которые поступали в Восточную Европу караванными путями через Кавказ. Днепровская и Волжская водные магистрали в то время еще не функционировали. Согласно изысканиям В. Л. Янина, древнерусская денежно-весовая система складывалась на основе африканских дирхемов (они чеканились по норме около 2,73 грамма) — в гривне IX–X вв., имевшей вес 68,22 грамма, содержится 25 таких монет, а эта гривна в то время была равна 25 кунам. Это позволило исследователю утверждать, что становление древнейшей русской денежно-весовой системы восходит к IX в., поскольку позднее в Восточной Европе хождение получили дирхемы азиатской чеканки, которые весили уже около 2,85 грамма.[481] В таком случае зарождение древнерусской денежно-весовой системы следует отнести ко времени Русского каганата, именно на его территории сконцентрирована основная масса находок дирхемов африканской чеканки.

    А. В. Назаренко не согласился с В. Л. Яниным, полагая, что в основе денежно-весовой единицы — золотника на Руси лежит арабский динар или византийская номисма (около 4,3 грамма золота). Ее возникновение в IX–X вв. было вызвано, по мнению исследователей, потребностью торговли как с Арабским Востоком, так и с Византией.[482] Но и в этом случае роль Русского каганата в IX в. оказывается определяющей. Согласно А. В. Назаренко, структура русского денежного счета IX в., благодаря устойчивости торговых контактов Руси с Баварской «восточной маркой», была заимствована в Баварии уже к рубежу IX–X столетий.

    В начале XX в. австрийский нумизмат Цамбауэр в связи с восточноевропейскими находками подражаний арабским дирхемам высказал догадку об их связи с чеканкой монет, будто бы имевшей место в Хазарском государстве. Позднее эту мысль развивал А. А. Быков, полагавший, что в Хазарии в VIII–IX вв. действительно по мере надобности чеканилась своя монета по образцу арабских дирхемов.[483] С этим мнением согласился В. В. Кропоткин.[484] Осторожно по этому поводу высказался А. П. Новосельцев — вопрос о монетной чеканке в Хазарском государстве пока следует считать открытым.[485]

    Картография находок подражаний куфическим монетам заставляет отказаться от таких предположений. Где они изготавливались, определить невозможно, но никак не в Хазарии.

    В завершение нумизматического экскурса можно заметить, что находки византийских монет IX в. на юге Восточной Европы (число их, правда, невелико) также связываются с территорией раннегосударственного образования русов. В частности, только здесь встречены монеты императора Михаила III, в царствование которого русами было совершено первое нападение на Константинополь и Византии стала известна Русская земля.

    Невозможно достаточно определенно сказать, где находился административный центр Русского каганата. Не исключено, что это раннегосударственное образование не имело такового, подобно тому как не было стольных пунктов в раннем Франкском государстве, где резиденции властителей были разбросаны по всей территории.

    Но если в Русском каганате все же был административный центр, то им мог быть только Киев. Древнейшие культурные напластования в этом городе, выявленные на Старокиевской горе, датируются VIII–IX вв. Находки этого времени обнаружены еще на горах Детинке, Киселевке и Щековицы, а также на Подоле.[486] Непосредственно за рвом Старокиевского городища под позднейшими культурными напластованиями раскопками открыты остатки языческого могильника. Одно из его погребений (120, по нумерации М. К. Каргера) датируется второй четвертью IX в. Среди обнаруженных в нем находок имеются наременные накладки конской сбруи, изготовленные в технике инкрустации серебром по бронзовой основке, умело создающей впечатление сочетания серебра с золотом. По мнению С. С. Ширинского, они были изготовлены в киевской мастерской, которая функционировала со второй четверти IX в.[487]

    В IX в. Киев, по всей вероятности, представлял агломерацию крупных поселений торгово-ремесленного характера. Аналогичные поселенческие агломерации были основами становления Праги, Нитравы и некоторых других городов Среднего Подунавья.[488] Другого крупного центра, подобного Киеву, на территории Русского каганата не было.[489]

    Можно согласиться с теми исследователями, которые полагают, что военный поход русов 860 г. на Константинополь был организован из региона Киева.

    Последний период в истории Русского каганата остается туманным. Поход 860 г., как известно, вызвал усиление дипломатической активности Византийской империи. В Хазарию было направлено греческое посольство.[490] Его результаты остаются неизвестными. Русские летописи сообщают, что накануне образования Киевской Руси поляне, северяне и вятичи, то есть племена, составившие племенное образование русов, платили дань хазарам.[491] Под 885 годом говорится и о взимании хазарами дани с радимичей.[492] Когда были установлены эти даннические отношения, сказать невозможно. Во всяком случае не в период активной деятельности Русского каганата. Встречаемость на некоторых памятниках волынцевской культуры, преимущественно на её южных окраинах, салтово-маяцкой керамики никак не может быть использована для утверждений о сильном хазарском влиянии и установлении даннических отношений. На территории салтово-маяцкой культуры славянские культурные элементы более существенны, однако это не может быть доводом для построений о взимании русами дани с населения Хазарского каганата.

    Не исключено, что славяне, входившие в каганат, в 60–70-х гг. IX и. попали в данническую зависимость от Хазарии. Под натиском последней Русский каганат мог распасться на отдельные племенные части, чем и воспользовалась Хазария. Полянами при этом было создано «племенное княжение» с центром в Киеве, где вскоре появились Аскольд и Дир.

    В 882 г. Олег, подойдя к Киеву, выдал себя за купца и с помощью этой уловки овладел городом. Очевидно, Киев в это время был уже значительным торговым центром, пребывание иноземных купцов в котором было ординарным явлением. Киевская Русь в последние десятилетия IX в. стала наследницей Русского каганата.

    Словенская группа

    Эта группа славян в начале средневековья представлена пражско-корчакской культурой (рис. 60). Начало изучения последней было положено работами чешского археолога И. Борковского, хотя памятники этой культуры были выявлены еще в конце XIX в. Исследователь ввел в научный оборот керамику из славянских памятников Придунайских земель, но подчеркивал, что аналогичная глиняная посуда известна также на территории Польши и Германии. Предложив именовать ее пражской, И. Борковский считал, что эта глиняная посуда развивалась автохтон но из керамики культуры погребальных урн римского времени и кельтской.[493]



    Рис. 60. Распространение памятников пражско-корчакской культуры

    а — основные памятники пражско-корчакской культуры;

    б — ареал суковско-дзедзицкой культуры;

    в — пеньковской культуры;

    г — ипотешти-кындештской культуры;

    д — северная граница Византийской империи.


    После окончания Второй мировой войны начался период активного накопления археологических материалов. Славянские древности начала средневековья были выявлены и исследованы во многих странах Средней и Восточной Европы. Наиболее характерные формы рассматриваемой керамики дали раскопки поселений в Корчаке на Житомирщине.[494] В этой связи принято именовать её пражско-корчакской.

    Этим древностям посвящено множество исследований. Среди них можно назвать итоговые труды, посвященные отдельным регионам пражско-корчакского ареала. Материалы с территории Польши нашли отражение в двух книгах М. Парчевского.[495] Работы по изучению и систематизации рассматриваемых древностей Чехии принадлежит И. Зееману.[496] Д. Бялекова суммировала данные изысканий по Словакии.[497] Книга о начале славянской жизни на территории Чехословакии была написана 3. Кланицей.[498] В бассейне Эльбы на территории Германии обобщающие труды по памятникам пражско-корчакской культуры принадлежат Й. Геррманну и Г. Брахману.[499] Материалы этих древностей междуречья верхнего Днестра и среднего Днепра систематизировались В. Д. Бараном и И. П. Русановой.[500] Попытка целостного обобщения материалов, собранных до 70-х гг. XX в., была сделана И. П. Русановой.[501] Однако основная предпосылка исследовательницы, что культура славян в начале средневековья была единой и ее характеризуют исключительно пражско-корчакские древности, была явно ошибочной.

    Основу пражско-корчакской керамики составляют высокие горшки с усеченно-коническим туловом, слегка суженным горлом и коротким венчиком (рис. 61). Наибольшее расширение их приходится на верхнюю треть высоты. Большинство сосудов лишено орнаментации, лишь изредка встречаются горшки с косыми насечками по верхнему краю венчика. Вся эта посуда изготавливалась ручным способом без помощи гончарного круга.



    Рис. 61. Глиняные сосуды и пряслица из памятников пражско-корчакской культуры

    1, 5 — Тетеревка;

    2, 6, 7 — Корчак-VII;

    3 — Сентендре;

    4 — Корчак-I;

    8, 9 — Корчак-IХ;

    10 — Нова Гута — Могила;

    11 — Велеславин;

    12 — Бубенеч.


    Другим культурно-этнографическим маркером рассматриваемой группы славян являются жилища. Доминировали полуземляночные постройки, квадратные или подквадратные в плане размером от 12 до 20 кв. м. Котлованы их опускались в грунт на глубину 0,3–1 м. Конструкции стен были различными. В одних случаях это были срубы из бревен, реже плах, в других — стены устраивались из горизонтально положенных плах, впущенных концами в пазы угловых стояков или прижатых к земляным стенам котлована с помощью столбов.

    Полы таких жилищ были земляными, иногда промазывались глиной и выстилались досками. В одной из стен постройки делался вырез для ступенчатого входа, закрывавшегося дверью. Общая высота жилищ достигала 2 м. Перекрытия были двускатными, они имели деревянный каркас, покрытый досками или соломой.

    Отапливались жилища печами или очагами. В одних случаях это были печи-каменки, в других регионах строились печи из глины, а в западных регионах пражско-корчакского ареала доминировали очаги, сложенные из глины или небольших камней. Отопительные устройства находились обычно в одном их углов постройки, что составляет этнографическую особенность интерьера славянского жилища.

    Внутри жилищ вдоль стен устраивались прилавки, вырезанные в материке, со следами облицовки деревом или целиком сделанные из дерева. Они служили лежанками и скамейками. В полах иногда выявляются небольшие ямки, заполненные обугленным деревом. Скорее всего, это следы ножек столов или иной мебели. Открыты и более крупные ямы, в которых ставились большие глиняные сосуды с различными припасами.

    Жилища-полуземлянки пражско-корчакской культуры во многом сходны с постройками пеньковской культуры. В пражско-корчакском ареале известны также наземные жилища. Они менее изучены, поскольку их следы при раскопках обычно трудноуловимы. На основе фрагментарных остатков можно говорить, что это были преимущественно срубные постройки с отопительными устройствами и интерьером, аналогичными полуземляночным домам. Славянское домостроительство раннего средневековья получило обстоятельную характеристику в работах П. Доната.[502] Исследователь показал существенные этнографические различия между славянскими и соседними германскими жилищами, а среди славянских построек выделил три основных типа, два из которых свойственны пражско-корчакской культуре.

    Третьим этнографическим элементом рассматриваемой культуры является погребальная обрядность. На ранней стадии славяне этой группы хоронили умерших по обряду трупосожжения на стороне и последующим помещением остатков кремации в небольших и неглубоких ямках на грунтовых могильниках. Кальцинированные кости, собранные с погребального костра, иногда помещались в глиняных урнах — горшках пражско-корчакского облика, которые иногда накрывались камнем, опрокинутым вверх дном сосудом или сковородкой. Большинство захоронений безынвентарны. Встречены лишь одиночные и порой невыразительные, нередко оплавленные предметы, среди которых есть стеклянные бусы, железные ножи, кресала, пряжки, фрагменты костяных гребней и др. По всем своим показателям ранние могильники пражско-корчакской культуры сопоставимы с пшеворскими погребениями, теми, которые определены как славянские.

    Уже в VI–VII вв. в среде носителей пражско-корчакской культуры получает распространение курганный обряд, и эта особенность выделяет их из других культурно-племенных образований раннесредневекового славянства. Ранние курганы, как правило, не образуют отдельных могильников, а расположены в одних могильниках совместно с более поздними погребальными насыпями. Курганы невысокие (до 0,5 м), обычно окружены ровиком. Кремация совершалась на стороне, остатки сожжения помещались в основаниях насыпей или в неглубоких ямках под насыпями. Некоторые захоронения находились в глиняных урнах — сосудах пражско-корчакского типа. Захоронения, как правило, не содержат вещевых находок, поэтому датировка их затруднена.

    Условия зарождения курганной обрядности в среде славян пражско-корчакской группы пока непонятны. Возможно, они связаны с какими-то изменениями в языческом мировоззрении, но проникнуть в духовную жизнь славян начала средневековья не представляется возможным. Более вероятной представляется мысль о становлении новой обрядности в результате славянизации племен культуры карпатских курганов, локализуемой в Северо-Восточном Прикарпатье и датируемой первой половиной I тыс. н. э.[503] Носителями этих древностей была одна из племенных групп гето-фракийцев.

    Погребальными памятниками их являются такие же невысокие курганы с захоронениями по обряду кремации, совершаемой на стороне. Остатки кремации умерших помещались или в основаниях насыпей, или в грунтовых ямках. Ранние курганы пражско-корчакской культуры во всех деталях сопоставимы с погребальными насыпями культуры карпатских курганов.

    Функционировала последняя до середины V в., когда ее территорию осваивают славяне — носители пражско-корчакских древностей. При этом аборигенное население не покинуло мест своего проживания и влилось в славянскую среду. Об этом свидетельствуют, во-первых, наличие в поздних памятниках культуры карпатских курганов лепной посуды пражско-корчакского облика и полуземлянок с печами-каменками в углу и, во-вторых, присутствие на пражско-корчакских поселениях второй половины V–VI в. Прикарпатского региона комплексов, сочетающих в себе черты культур карпатских курганов и пражско-корчакских. Включившиеся в этногенез славян потомки племен культуры карпатских курганов, по всей вероятности, и привнесли в славянский мир новую обрядность.

    Из-за отсутствия датирующих находок выделить среди славянских курганов VI–VII вв. самые ранние затруднительно. Курганы VI–VII вв. известны уже на широкой территории, но наибольшее число их сосредоточено в северных районах Среднего Подунавья и в правобережной части Припятского бассейна. Эти области были освоены славянами только в VI в., и в составе переселенцев могли быть прикарпатские жители, которыми в эти регионы и была привнесена курганная обрядность. В коренных славянских землях прежний погребальный ритуал сохранялся более продолжительное время.

    В период становления курганной обрядности (VI — первая половина VII в.) в ареале пражско-корчакской культуры доминировали ещё захоронения в грунтовых могильниках. Лишь на следующем этапе (вторая половина VII–VIII в.) курганный обряд постепенно вытесняет прежний. Курганы появляются в Малопольше, Силезии и на Эльбе, но они ещё сосуществуют с грунтовыми могильниками. Лишь на третьем этапе (VIII–X вв.) курганный обряд широко распространяется по всему арелу пражско-корчакской культуры, а грунтовые некрополи постепенно прекращают функционирование. Курганы появляются и в тех землях, которые заселяли потомки носителей этой культуры. В IX–X вв. обряд кремации постепенно сменяется трупоположениями (о причинах будет сказано ниже). При этом обычай сооружения курганов не претерпел заметных изменений. Курганы с ингумациями по внешнему облику ничем не выделялись от насыпей с захоронениями по обряду кремации и располагались, как правило, в тех же могильниках.

    Описанная эволюция погребальной обрядности составляет характерную черту славянской группировки, представленной в начале средневековья пражско-корчакской культурой. В ареалах других групп раннесредневекового славянства наблюдается иная картина развития похоронного ритуала.

    Местами проживания славян рассматриваемой группы были неукрепленные поселения — селища. Располагались они, как правило, по берегам больших и малых рек, ручьев и иных водоемов. Поселения были сравнительно небольшими и состояли из 8–20 дворохозяйств. Лишь изредка встречаются селища более крупных размеров. Так, на поселении Рашков в Верхнем Поднестровье раскопками открыто 92 жилища, но какая-то часть построек, помимо того, была уничтожена при обвалах берега Днестра.

    В ряде регионов пражско-корчакской территории отмечено гнездообразное размещение селищ. Так, в Припятском Полесье зафиксированы «гнезда», состоящие из трёх — четырёх селищ, отдаленных друг от друга на 300–500 м. Расстояния между «гнездами» достигали 3–5 км. Подобное скопление поселений исследовано раскопками близ Дессау-Мозигкау на Эльбе. На террасе, возвышающейся над долиной реки, располагалось пять селений, каждое из которых состояло из 6–11 жилых построек.

    Наиболее распространенной была кучевая, бессистемная застройка. При этом нередко наблюдается размещение жилых построек нерегулярными группами. В промежутках между ними находились хозяйственные ямные строения, которыми, как считают исследователи, пользовались коллективно большие патриархальные семьи. Меньшее число поселений имело рядную застройку, постройки располагались в один — два ряда вдоль берегов рек или озер. На селище Дессау-Мозигкау выявлен ещё один тип планировки: около десятка жилых построек располагались кольцеобразно, середина оставалась незастроенной.

    В ареале пражско-корчакской культуры известны и единичные городища. Одним из таковых является поселение у с. Зимно на Волыни.[504] Располагалось оно на мысу высокого берега р. Луг, правого притока Западного Буга. Его жилая площадка размером 135 х 14 м занимала срединную часть мыса и была ограничена глубокими рвами, а с напольной стороны укреплена оборонительной стеной из бревенчатых стояков и закрепленных в пазах горизонтальных бревен, а также частоколом. Постройки здесь были наземными, очевидно, срубными, от которых сохранились лишь очаги на глиняных вымостках.

    На городище найдены многочисленные металлические предметы: орудия труда, бытовые вещи, принадлежности одежды и украшения, а также изделия из кости, камня и глины, в том числе литейные формочки и тигли. Материалы раскопок поселения свидетельствуют, что оно было зарождающимся ремесленным центром, в котором жили и работали кузнецы, бронзолитейщики и камнерезы.

    Основой экономики славянского населения пражско-корчакского ареала было сельское хозяйство. Об этом свидетельствуют и ландшафтная приуроченность поселений, и материалы раскопочных изысканий. Среди находок имеются железные орудия земледельческого труда: на-ральники, мотыжки, серпы, косы-горбуши. Наральники встречены на поселениях Городок, Бакота, Зимно, Хотомель, Рипнев, а также в составе клада железных вещей в Летах под Добржиховицами в Чехии. Они подразделяются на два типа: втульчатые и с бортиками в верхней части, которые удерживали их на деревянной основе рала. Последние известны и среди провинциальноримских древностей, и, очевидно, раннесредневековые являются наследием римского времени. Исследователи полагают, что такие наконечники принадлежали орудиям типа рала с полозом, используемым на сравнительно легких, вероятно старопахотных, землях. Кроме того, в ходу, нужно полагать, были деревянные рала без железных наральников. Тягловой силой при работе такими орудиями были лошадь и волы.

    Вспомогательными орудиями обработки пахотных участков были железные и костяные мотыжки. Урожай с полей снимали при помощи серпов, по форме близких параболе, с отогнутым наружу черенком. Современные серпы восходят к этим средневековым орудиям, а последние ведут свое происхождение от аналогичных провинциальноримских. Для уборки урожая и косьбы травы широко использовались косы — массивные изделия с немного вогнутым лезвием и отогнутой пяткой-штырём.

    Состав зерновых культур в разных регионах был неодинаковым. В ряде местностей пражско-корчакского ареала доминировало просо, в других — пшеница. Интересные карпологические материалы были получены при раскопках поселения Бржезно в Чехии: 46 % исследованной коллекции приходилось на пшеницу, 32 % — на ячмень, 11 % составляли зерна ржи, 10 % — овес и только 1 % — просо. Кроме того, на этом памятнике зафиксированы следы культивирования гороха, чечевицы, вики, конопли и сливы.[505]

    С переработкой зерновых культур связаны каменные жернова, повсеместно встречаемые на поселениях. Для выпечки хлеба и лепешек широко применялись глиняные сковородки, часто находимые на поселениях пражско-корчакской культуры. Их же использовали для приготовления различных блюд из несозревших зерен ячменя и пшеницы, а также пищи из проса.[506] Хранилось зерно в специальных ямах колоколовидной или бочковидной формы, которые выявлены раскопками на многих селениях.

    Достаточно очевидно, что земледелие составляло основу хозяйственной деятельности славян пражско-корчакского ареала. Немалая роль принадлежала и животноводству. К инвентарю этой отрасли занятий относятся косы для заготовки травы и сена, пружинные ножницы, использовавшиеся для стрижки овец, ботала-колокольчики. Важнейшим же источником для изучения животноводства являются остеологические материалы. Они свидетельствуют, что на первом месте по числу особей стоит крупный рогатый скот, второе место отводится свинье, третье — овцам и козам, четвертое — лошади. На поселении Бржезно по костным остаткам восстанавливается такой состав стада: крупный рогатый скот — 52 %, свинья — 22 %, овцы — 11 %, лошадь — менее 2 %, куры — 10 %, утки — 2 %. На поселении Девинске Язеро в Словакии установлено следующее соотношение: крупный рогатый скот — 46 %, свинья — 22 %, овцы — 24 %, лошадь — 6 %, куры — 1 %.[507]

    Охоте, рыбной ловле и лесным промыслам в целом принадлежала весьма второстепенная роль. Так, на поселении Бржезно на долю костей диких животных приходится лишь 2 % остеологического материала. Среди археологических находок наконечники стрел и копья — основные орудия охотника — весьма немногочисленны. В лесных местностях доля охоты на диких животных, конечно, была более заметной, но и там доминировали земледелие и скотоводство. Также единичны и находки на поселениях рыболовных крючков и сетевых грузил.

    Ремесленное дело населения пражско-корчакской культуры может быть охарактеризовано фрагментарно. Следы железоделательного и кузнечного производств зафиксированы на немногих поселениях — в Рипневе исследован железоделательный горн, в Рашкове — комплекс из горна и кузницы, в Зимно найдены заготовки товарного полуфабриката железа, наковальня, зубило и молоток. Несомненно, эти ремесла были распространены более широко, о чем говорят находки кузнечной продукции на поселениях. Металлографическое изучение изделий показывает, что они отковывались целиком из железа и сырцовой стали с применением ряда технологических приемов (цементация с последующей закалкой, пакетирование).[508] Ассортимент кузнечной продукции и анализы ее технологии свидетельствуют о заметной архаизации железообрабатывающего ремесла по сравнению с позднеримским периодом.

    С бронзолитейным делом связаны находки на Зимновском городище тиглей, льячек и литейных формочек. На других памятниках пражско-корчакской культуры они крайне редки. Изделия из цветных металлов представлены немногочисленными пряжками, бляшками, браслетами и привесками. Так, из раскопок в Зимно происходят бронзовые и серебряные пряжки с круглыми, овальными и фигурными рамками, простой и шарнирной конструкции, а также прямоугольные, «гитаровидные»; многочисленные поясные бляшки (двущитковые, круглые, трапециевидные и фигурные, прорезные и с рельефным орнаментом, в виде фигурок птиц); бронзовые и серебряные браслеты с утолщенными гранеными или округлыми концами; колоколовидные и трапециевидные привески.

    Изделия из кости на памятниках пражско-корчакской культуры представлены находками разнотипных проколок, шильев, иголок и гребней.

    К самым распространенным находкам принадлежат железные ножи и глиняные пряслица. Предметы вооружения крайне немногочисленны. Это железные наконечники копий, дротиков и стрел, а также удила и шпоры.

    Скорее всего, достигшее в римский период высокого развития деревообрабатывающее ремесло сохранялось в славянской среде раннего средневековья. Выявляемые при раскопках поселений остатки срубных построек (зафиксированы соединения «в лапу» и «в обло») свидетельствуют о наследовании славянами строительной техники римского времени. Материалы Зимновского городища указывают на бытование токарного станка, безусловно восходящего к провинциальноримской культуре. Высказано предположение об относительно широком бытовании в начале средневековья деревянной столовой посуды, изготавливаемой на токарных станках.

    Основная масса глиняной посуды пражско-корчакской культуры делалась домашним способом без применения гончарного круга. На самых ранних поселениях, расположенных в бывшем ареале провинциально-римских культур, в небольшом количестве (от 1 до 15 % керамического материала) встречается сероглиняная гончарная посуда, распространенная в пшеворской и Черняховской культурах. В отличие от последней, раннесредневековая сероглиняная керамика представлена более ограниченным ассортиментом (преимущественно это ребристые и раструбообразные миски с поддоном, с лощеной поверхностью серого или темного цвета) и не имеет орнаментации. Лишь единичные сосуды украшены врезными горизонтальными линиями. Несомненно, что сероглиняная керамика непосредственно связана с пшеворским и Черняховским гончарством.

    В Северной Буковине на раннесредневековом поселении у с. Глубокое раскопками открыты остатки мастерской по производству сероглинянои керамики. Гончарная печь двухъярусной конструкции соединялась с жилищем-полуземлянкой, отапливаемой печью-каменкой. Кроме гончарной керамики, в постройке найдены лепные горшки пражско-корчакского облика и сковородки.[509]



    Рис. 62. Распространение двух типов жилищ в раннесредневековом славянском мире

    а — поселения с жилищами-полуземлянками;

    б — поселения с наземными домами с подпольными ямами;

    в — ареалы пражско-корчакской (А) и суковско-дзедзицкой культур (Б).


    Е. Домбровская, анализируя раннесредневековую керамику Малопольши, утверждала, что гончарный круг здесь не исчезал, а использовался непрерывно в течение V–VIII вв. По ее мнению, на поселениях пражско-корчакской культуры Южной Польши параллельно с лепной посудой в той или иной степени бытовала керамика, в верхней части обточенная на круге.[510] Однако последующие изыскания не подтвердили этого. Устанавливается, что число гончарной керамики на поселениях этого региона постепенно уменьшается, и в комплексах VI и первой половины VII в. она отсутствует вовсе.[511]

    Иная ситуация была в Среднем Подунавье, где гончарный круг использовался для изготовления посуды без каких-то перерывов. Однако и здесь наблюдается непродолжительный период, когда производство гончарной керамики затухало и доминировала лепная. В VII–VIII вв. в Среднедунайском регионе получила широкое распространение гончарная посуда, именуемая дунайской. Импульсы из этого региона во второй половине VII–VIII в. достигли южнопольских земель, где началось постепенное вытеснение лепной посуды гончарной.

    Пражско-корчакская культура складывалась на территории, прежде занятой провинциальноримскими культурами. Вне последней рассматриваемая культура распространилась уже сформировавшейся в результате миграций ее носителей. Областью становления этой культуры был Севернокарпатский регион от верхнего течения Одера на западе до Верхнего Поднестровья включительно на востоке. В позднеримское время это южный ареал пшеворской культуры, где славяне впитали в себя кельтский субстрат, северо-западная окраина черняховской культуры, где последняя сформировалась непосредственно на пшеворской основе. В конце IV — первой половине V в. население пражско-корчакской культуры, по-видимому, не выходило за пределы этой территории.

    Только на поселениях этого региона встречена сероглиняная гончарная керамика и обнаружены вещевые находки, достаточно определенно относящиеся к этому времени. Так, на поселениях Кодын-1, Бакота и Лука-Каветчинская найдены фибулы, датируемые временем не позднее V в. Две железные арбалетовидные фибулы с высокой дугообразной дужкой, встреченные в жилищах 10 и 21 на Кодынском селище, имеют аналогии в материалах Северо-Восточной Польши, надежно датируемых второй половиной IV — первой половиной V в.[512] На поселении Лука-Каветчинская фибула найдена в полуземляночном жилище, печь-каменка которой археомагнитным способом датирована концом V в. На этом селище обнаружены ещё стеклянная спаренная бусина IV в. и трехчастный двустороннии костяной гребень.[513]

    Находка в жилище 65 железной фибулы с широкой, прямоугольной в сечении спинкой дала основание для датировки поселения Бакота концом IV — началом V в.[514] На поселении Рашков-III пять жилищ археомагнитным способом продатированы второй половиной V в.[515] На поселении Усмеж, находящемся на левобережье Западного Буга, где помимо лепной посуды встречены и фрагменты сероглиняной гончарной, обнаружен бронзовый поясной наконечник, характерный для древностей периода великого переселения народов (подобные встречаются и в вельбарской культуре), что дало основание исследователям памятника датировать его временем от второй половины IV в.[516]

    В Верхнем Поднестровье на ряде Черняховских поселений открыты напластования V в., свидетельствующие о континуитете населения. Так, на поселении Черепин раскопками изучено два жилища, сопоставимые с типично славянскими домами раннего средневековья. В керамическом материале памятника выявляются формы, занимающие промежуточное положение между Черняховской, изготовленной домашним способом, и ранней пражско-корчакской посудой. Сероглиняная гончарная керамика встречена на многих селениях начала средневековья, составляя до 10 %. На поселениях Теремцы, Сокол и Рогозина со слоями V в. связаны подквадратные полуземляночные жилища, занимающие промежуточное положение между Черняховскими и раннесредневековыми. Типологически они восходят к римскому времени, но также обнаруживают связи с пражско-корчакским домостроительством.

    В бассейне верхней Вислы культурные напластования V в. содержат поселения пражско-корчакской культуры Пулавы-Влостовице, где найдены бронзовые поясные принадлежности и костяной гребень,[517] Мерзановице и Страдув, где встречена сероглиняная гончарная керамика.[518] Поселениями V в., возникшими на пшеворской основе, являются также Иголомья под Краковом, Хорула в Силезии и др. Жилища этих селищ — подквадратные полуземлянки и наземные срубной и столбовой конструкции — по своим деталям ничем не отличаются от пшеворских. Зарождение характерных пражско-корчакских горшков восходит к пшеворской культуре, о чем было сказано ранее.

    К ареалу становления пражско-корчакской культуры принадлежит и область прешовских древностей в Южном Прикарпатье (часть бассейна Тисы). На позднем этапе (конец IV — первая половина V в.) на прешовских поселениях доминировали уже жилища-полуземлянки, сопоставимые с раннесредневековыми славянскими. Бытует сероглиняная гончарная керамика, что и в севернокарпатских землях. Среди лепной посуды немало горшков, тождественных пражско-корчакским. На ряде поселений, в частности в Блатны Реметы, устанавливается непрерывная эволюция вплоть до VIII–IX вв.

    Д. Бялекова на основе анализа материалов Северной Словакии считает, что с прешовской культурой связана первая ступень распространения лепной, предпражской керамики, а собственно пражско-корчакская в этом регионе датируется от конца V в.[519]

    Представляется несомненным, что в Прикарпатском регионе основные массы пшеворского населения продолжали проживать в начале средневековья, но облик его культуры в силу изменившейся исторической ситуации претерпел существенные изменения.[520]

    Что же произошло, почему провинциальноримская культура прекратила свое развитие и чем был обусловлен культурный регресс в начале средневековой поры?

    Нашествие гуннов затронуло не только Севернопричерноморские земли, но и достигло южных областей пшеворского ареала. На ряде поселений фиксируются следы пожарищ, но в большей степени пострадали ремесленные центры, снабжавшие своими изделиями земледельческое население пшеворской культуры. Так, в Тропишуве (близ Кракова) — одном из крупных центров гончарства этой культуры — раскопками было открыто несколько гончарных горнов, загруженных глиняными сосудами. Гончары-ремесленники или были перебиты гуннскими ордами, или бежали и не смогли вернуться к своему производству. Поселение было полностью разгромлено и позднее не восстановлено. Такая участь постигла и другие ремесленные центры пшеворской культуры, что и привело к её краху.

    О проникновении гуннов в регион верхних течений Вислы и Одера говорят и богатые гуннские погребения V в., исследованные в Енджиховицах, Якушовицах и Пшеменчанах.

    Очевидно, какое-то время гунны властвовали в этих землях.

    В результате гуннского нашествия провинциальноримское производство (железоделательное и кузнечное, бронзолитейное и ювелирное, гончарное), сконцентрированное в крупных ремесленных центрах, которые обеспечивали потребности основной массы земледельческого населения пшеворской культуры, прекратило свое функционирование. В итоге пшеворская культура постепенно сходит на нет и прекращает свое существование. Германский этнический компонент ее (военно-дружинное сословие со своей свитой и окружением) при этом покинул пшеворскии ареал, продвинувшись в Дунайские земли и далее на запад. Вероятно, оставила эти земли и какая-то часть ремесленников. Лишь одиночные мастера продолжили свою деятельность, перемещаясь с одного места на другое. На рассматриваемой территории сохранилось лишь земледельческое, в основной массе славянское население. Наступил общий регресс культуры и экономики. Население вынуждено было изготавливать лишь самые необходимые в быту и хозяйстве вещи домашним способом. В качественном отношении они были хуже провинциальноримских. Из обихода исчезли многие изделия, прежде изготавливаемые в ремесленных центрах. Пострадало и земледелие — высококачественные железные орудия обработки пашни и уборки урожая перестали поступать к сельскому населению.

    Не покинула мест своего обитания и часть иноязычных земледельцев южнопшеворского ареала, теперь проживавших более или менее крупными островками среди славянской массы. Один из таких островков характеризует добродзеньская культурная группа, локализуемая в сравнительно небольшом регионе междуречья Одера и верхней Варты.[521] Истоки её, несомненно, восходят к пшеворской культуре. Небольшие поселения состояли из жилищ-полуземлянок и наземных построек, идентичных пшеворским. Умерших хоронили по обряду кремации на стороне, остатки трупосожжений рассыпались на поверхности могильников, разграничить захоронения индивидуумов в которых невозможно.

    Лепная керамика добродзеньской группы в основной массе обнаруживает аналогии с позднепшеворской, гончарная — с бытовавшей в римское время среди германских племён.

    В могильнике Семониа обнаружен лепной сосуд с «хроповатой» поверхностью, по форме идентичный пражско-корчакским горшкам. Фрагментарно такая керамика встречена и на других памятниках. Добродзеньские древности, нужно полагать, принадлежат какой-то группе германцев, смешавшейся со славянским населением. В течение V в. германцы, по-видимому, растворились в славянской среде.

    С территории становления пражско-корчакской культуры ее носители начали широкое расселение в западном, южном и восточном направлениях. Причины миграций нам не ясны.

    Можно предполагать, что многочисленное земледельческое население в связи с экономическим регрессом не могло прокормиться в Прикарпатском регионе. К этому добавился, вероятно, и демографический всплеск, может быть, нарушение дисбаланса между мужским и женским населением.

    Уже в V и особенно в VI столетиях один из миграционных потоков славян — носителей пражско-корчакской культуры — устремился вдоль восточных склонов Карпатских гор в междуречье Днестра и нижнего Дуная. В бассейнах Прута и Сирета выявлена большая группа поселений пражско-корчакской культуры, называемых в румынской литературе памятниками типа Костиша-Ботошана.[522] Раскопки поселений выявили подквадратные полуземлянки с печами-каменками в углах и керамику (лепную и серую гончарную), которые тождественны славянским памятникам Верхнего Поднестровья первой половины и середины V в. В более южных нижнедунайских землях этот переселенческий поток славян — носителей пражско-корчакской культуры — встретился с антским и перемешался с ним. Это было мирное проникновение земледельческого населения. В результате при взаимодействии антов и славен с автохтонными жителями сформировалась описанная выше ипотешти-кындештская культура.

    Анты оставались в Нижнем Подунавье основной динамической силой. В 530 г. они вместе с болгарами вовлекаются в агрессивные действия против Византийской империи.

    Значительные массы славян пражско-корчакской культуры, по-видимому, несколькими крупными и мелкими потоками направились в области Среднего Подунавья. К этому времени восточная часть его была заселена антами, появившимися здесь в потоках гуннского нашествия. Славяне из Прикарпатского региона освоили земли Словакии и двигались в Моравию и Чехию. Согласно изысканиям Д. Бялековой, первые памятники пражско-корчакской культуры на территории Словакии относятся к VI в.[523]3. Кланица утверждает, что славяне прослеживаются в Моравии не ранее 30-х гг. VI в.[524] Й. Земан на основе разработанной им хронологии раннесредневековой керамики в Чехии показал, что пражско-корчакская керамика здесь распространилась только в первой половине VI в. Тогда же славяне пришли в контакты с проживавшим здесь германским населением (рис. 65).[525]



    Рис. 63. Памятники славян и лангобардов в Среднем Подунавье

    а — памятники пражско-корчакской культуры;

    6 — памятники прешовской культуры;

    в — славянские памятники V в. с пшеворскими чертами (по М. и Д. Янковичам);

    г — славянские памятники конца V и первой половины VI в. (по М. и Д. Янковичам);

    д — памятники лангобардов;

    е — памятники лангобардско-славянские;

    ж — регион полабских германцев;

    з — регион гепидов;

    и — северная граница Византийской империи.

    1 — Велатице;

    2 — Шаратице;

    3 — Журань;

    4 — Хохенау;

    5 — Лангенлебарн;

    6 — Сентендре;

    7 — Рекалмас;

    8 — Вырс;

    9 — Сомбор;

    10 — Хоргош;

    11 — Осиек;

    12 — Винковици;

    13 — Каб (Нови Сад);

    14 — Опово-Баранда;

    15 — Мушиеи;

    16 — Петровина;

    17 — Двоград;

    18 — Бакар.


    Древности германского племени лангобардов, проживавшего в рассматриваемое время в Среднем Подунавье, хорошо известны и были объектом монографического анализа И. Вернера.[526] Погребальными памятниками лангобардов являются грунтовые могильники с трупоположениями. Глиняная посуда резко отлична от славянской. Наиболее характерными являются широкогорлые чашевидные сосуды с бороздчатой орнаментацией и миски с резким изломом профиля. В погребениях обычны мечи, шайбообразные и так называемые С-образные фибулы, фибулы с полукрестообразными головками. Согласно И. Вернеру, лангобарды расселились в Моравии около 450 г., в Паннонских землях — в 526/527 г.

    В среднедунайской части области расселения лангобардов выявляется довольно много элементов пражско-корчакской культуры. Так, в могильнике Хохенау было открыто захоронение, в котором в глиняном сосуде пражско-корчакского облика находились остатки кремации умершего.[527] Трупосожжения с глиняной посудой, сопоставимой с пражско-корчакской, исследовались также в лангобардских могильниках Велатице, Журань, Ланжхот, Пржитлуки. И. Вернер отмечал, что какого-либо регионального разграничения между славянскими трупосожжениями и лангобардскими ингумациями в могильниках не выявляется. Более того, обнаруживается некоторое смешение лангобардских и славянских культурных элементов. Так, в могильнике Лангенлебарн близ Туллна открыты типично пражско-корчакские горшки в лангобардских скелетных погребениях. В одном из захоронений находились глиняный горшок пражско-корчакского типа и характерные лангобардские пряжка и стеклянные бусы. Подобная картина и в могильнике Шаратице в окрестностях Брно. Здесь типично славянские культурные элементы зафиксированы в ряде скелетных захоронений.[528] Керамика пражско-корчакского облика встречена также на лангобардском поселении Линц-Зизлау.[529] Специально находки пражско-корчакских горшков в памятниках лангобардов рассматривались венгерским археологом И. Бона, который показал их довольно широкое распространение в германских трупоположениях.[530] Всё это несомненные свидетельства славянского прникновения в среду лангобардов и начала процесса славяно-лангобардской метисации.

    Интересная картина контакта лангобардов и славян реконструируется в результате раскопок И. Плейнеровой поселения Бржезно, находящегося на террасе р. Огрже в районе Лоуни.[531] На разных участках, разделенных небольшим оврагом, открыты различающиеся по конструкциям и инвентарям жилища лангобардов и славян, существовавшие синхронно. Германское население строило вытянуто-прямоугольные жилища столбовой конструкции с очагами, расположенными посередине их. Славяне воздвигали подквадратные полуземлянки с находящимися в углу печами-каменками или очагами, оконтуренными камнями. Керамика лангобардской части поселения представлена биконическими горшками и низкими широкими мисками, которые орнаментировались врезными или штамповыми узорами. На славянском участке встречена преимущественно лепная посуда пражско-корчакского облика. Первопоселенцами здесь были лангобарды, их постройки датируются от первой половины VI в. В середине этого столетия к ним подселились славяне, которые проживали на поселении и тогда, когда лангобарды ушли из Подунавья, вплоть до рубежа IX–X вв. Выявлены и следы германско-славянского взаимодействия: в отдельных постройках германцев встречена славянская керамика и, наоборот, в славянских полуземлянках — сосуды германских типов. Черты смешения двух этносов обнаруживаются и в домостроительстве. Так, жилище 8 в конструкции и интерьере сочетало славянские (оно имело квадратную форму и печь в углу) и германские (шестистолбовая конструкция стен) элементы.

    О контактах лангобардов и славян рассказывает Прокопий Кесарийский в сочинении «История войн». Сообщается, что Ильдигис, сын законного наследника правителя лангобардов, спасаясь от преследования узурпатора Авдуина, вынужден был бежать к славянам. Когда началась война между лангобардами и гепидами, Ильдигис с большим отрядом, в составе которого были и славяне, пришел на помощь последним. Первоначально гепиды намеревались возвести его на лангобардский престол. Однако вскоре с лангобардами был заключен мирный договор, и Авдуин стал требовать выдачи Ильдигиса, который со своим отрядом ушёл обратно к славянам.[532] Эти события имели место в 549 г.

    В 568 г. лангобарды в условиях аварского нашествия оставили Среднедунайские области. Крупными массами они вторглись в Северную Италию. Византия не смогла выдержать напора лангобардов, ее владычество над этими землями рухнуло. В составе лангобардов, осевших в Италии, как следует из исторических источников и данных археологии, были и иные племенные группы, в том числе славяне, как проживавшие на среднем Дунае в лангобардском окружении, так и из соседних регионов, население которых оказалось вовлеченным в потоки миграций.

    После ухода лангобардов их дунайские земли были плотно заселены славянами. Начиная со второй половины VI в. славяне пражско-корчакской группы широко расселяются также в бассейнах верхнего и среднего течения Эльбы и Заале. В этом регионе открыто и частично исследовано множество селищ и грунтовых могильников с захоронениями по обряду трупосожжения, датируемых второй половиной VI–VII в.[533]

    Наиболее обстоятельно исследованным является селище Дессау-Мозигкау, устроенное на небольшом всхолмлении при р. Мульда.[534] Раскопками открыто 44 полуземляночных жилища с печами-каменками в углах, относящихся к четырем строительным периодам. Вход в постройки — прирезка к квадратному котловану в виде наклонного пандуса или вырезанных ступеней, иногда покрытых плоскими камнями, — устраивался обычно напротив печи. Это типичные славянские дома пражско-корчакской культуры. Только одна постройка заметно выделялась среди них. Она имела удлиненные очертания и шесть столбов вдоль стен. Исследователь памятника Б. Крюгер сопоставил ее с домами, весьма характерными для германского мира. Очевидно, что славяне, продвигаясь на север вдоль Эльбы и по ее притокам, кое-где встретились с германским населением, сохранившимся небольшими островками с эпохи переселения народов. Основываясь на находке в жилище 10 тюрингской миски, Б. Крюгер датировал поселение временем начиная с конца VI в. Радиокарбонная дата шестого жилища — 590 ± 80 г. Большинство же вещевых находок на поселении относятся к VII и началу VIII в.

    Южные области Среднего Подунавья и Адриатика были довольно плотно заселены автохтонным романским населением, германскими племенами и частично потомками антов. Адриатика и прилегающие области Дунайского региона были территорией Византийской империи, граница которой также сдерживала продвижение больших масс носителей пражско-корчакской культуры в эти земли. Массового расселения славян здесь не наблюдается, но инфильтрация была весьма заметной.

    М. и Б. Янковичи допускают проникновение в Сербское Подунавье небольших групп славян начиная с рубежа IV и V вв. Из старых сборов в Опово-Баранде имеются материалы, сопоставимые с пшеворскими. Концом V — началом VI в. датируется поселение Хоргош (Суботица), где раскопками выявлены наземная и углубленная постройки и деревянная оборонительная стена. К этому же времени относятся находки в Нови Саде (Каб) и Сомборе. Интересные материалы были получены при раскопках поселения Апатин близ Винчи. Кроме лепных глиняных сосудов, здесь найдена и византийская керамика, позволяющая датировать памятник серединой VI в. При появлении аваров жители оставили это поселение. Славяне жили разрозненными поселениями не только близ границ Византии, но и проникли в пограничные крепости, став наемниками Империи. Они довольно быстро осваивали византийскую культуру и фортификацию, пользовались византийской керамикой, уже не строили полуземлянок, а проживали в домах с каменными стенами.[535]

    В Хорватии, Боснии и Герцеговине зафиксированы отдельные очаги славянских древностей рассматриваемого облика преимущественно VI в. Поселение первой половины этого столетия с прямоугольной полуземлянкой и очагом исследовалось в местности Кршце близ Вышеграда. В Кашичи близ Задара открыт грунтовой могильник с трупосожжениями и лепной урной VII в.[536] Тогда же славяне мелкими группами достигли Адриатического побережья Истрии: лепной сосуд пражско-корчакского облика найден при раскопках в Двограде.[537] В Адриатике славяне быстро приспосабливаются к местной культуре и условиям быта и становятся археологически неуловимыми. Чуть позднее эти земли были сравнительно плотно заселены славянами антской группы.

    Носители пражско-корчакской культуры продвигаются также в южные районы Припятского Полесья вплоть до Киева, по-видимому, перед этим пустовавшие некоторое время. Первые немногочисленные группы славян появляются здесь в V в., основные же массы расселяются в VI–VII вв.[538]

    Рассматриваемая группа славян достаточно надежно отождествляется со славенами, описанными Иорданом и византийскими авторами VI–VII вв. Иордан приводит географические координаты их расселения: «Склавены живут от города Новиетуна и озера именуемого Мурсианским, до Данастра, а на север — до Висклы».[539] Е. Ч. Скржинская, комментируя труд Иордана, отметила, что, судя по контексту, город Новиетун и Мурсианское озеро, ограничивавшие ареал славен с запада, следует отождествлять с Невиодуном на р. Саве, здесь же находилось и Мурсианское озеро, названное от города Мурсы (ныне Осиек). Вместе с тем исследовательница не исключает, что Мурсианским озером мог быть и Балатон, поскольку путь к нему для римлян начинался от города Мурсы.[540] В Осиеке и в его округе известны материалы пражско-корчакской культуры, что делает локализацию Е. Ч. Скржинской Новиетуна более надежной. Таким образом, область расселения славен отмечается тремя точками — низовья р. Савы или Балатон на западе, Висла на севере, Днестр на востоке. Эта территория как раз и соответствует ареалу пражско-корчакской культуры первых десятилетий VI в. Информация эта заимствована Иорданом у Кассиодора, писавшего в начале VI в. Не входящие в него земли Чехии и Моравии, бассейна Эльбы и Припятского Полесья были освоены носителями этой культуры несколько позднее.

    Славены, нужно полагать, самоназвание носителей пражско-корчакской культуры, впоследствии распространившееся на весь славянский мир. Этнонимы же отдельных племен этой группы славян в праславянский период, кроме одного — дулебы, нам неизвестны. Средневековыми письменными документами зафиксировано проживание дулебов на Волыни, в Чехии, между озером Балатон и р. Мурсой, на Драве.[541] Все эти регионы находятся в ареале пражско-корчакской культуры. Разбросанность этнонимов может быть обусловлена только дифференциацией прежде единого большого праславянского племени в результате миграций его отдельных групп. Все регионы, где зафиксировано проживание дулебов, находятся в ареале пражско-корчакской культуры, что позволяет отнести это племя к славенской группе. Согласно О. Н. Трубачёву, этноним его имеет западногерманское начало.[542] Если это так, то племенное образование дулебов следует отнести к римскому времени и локализовать где-то в ареале пшеворской культуры, где славяне контактировали с германцами внутрирегионально.

    Пражско-корчакская культура в целом датируется V–VII вв. В связи с широким расселением её носителей дальнейшее развитие культуры было неодинаковым в разных землях. В Среднедунайском регионе пражско-корчакская культура не имела прямого развития. Здесь, как уже говорилось, славени территориально перемешались с антами и пришлыми тюркоязычными кочевниками, результатом чего стало формирование славяно-аварской культуры. В бассейне Эльбы развитие пражско-корчакской культуры было прервано новыми волнами славянской миграции, исходившими из Среднего Подунавья. О судьбе славен в Нижнем Подунавье было сказано выше. Более или менее спокойно протекало культурное развитие в южных землях Польши, на Волыни и в Припятском Полесье. На рубеже VII и VIII вв. на территории Правобережной Украины в результате плавной эволюции на основе пражско-корчакских древностей складывается лука-райковецкая культура, носителей которой можно отождествлять с дулебами, названными в Повести временных лет.

    В VIII–IX вв. в ареале лука-райковецкой культуры наблюдается становление отдельных племен, зафиксированных русскими летописями. Здесь выявляется четыре крупных региона концентрации памятников, разделенных незаселенными лесными и болотистыми пространствами: 1. Верховья рек Буга Западного, Стыри и Горыни — область, соответствующая региону волынян. 2. Бассейны рек Тетерева и Ужа — коренная область древлян. 3. Среднее течение Припяти — регион дреговичей. 4. Киевское поречье Днепра с Ирпенью и устьем Десны — земля полян. Некоторая изолированность этих групп, очевидно, способствовала слабо заметному этнографическому обособлению их. Таким образом, из среды дулебов вышли волыняне, древляне, поляне и дреговичи. Эти новообразования получили свои этнонимы от характера местностей, в которых они обитали. «…Разидошася по земле и прозвашася имены своими, где седше на которомъ месте», — пишет летописец.[543] И, действительно, название полян явно образовано от лексемы поле (поляне — жители культурно возделываемых земель), этноним древляне производен от слова дерево — лесные жители («…древляне, зане седоша в лесех…»), которые в самом деле заселяли лесную область. Этимология дреговичей связана со словами со значением ‘болото’ (укр. дряговина ‘болото’, белорус, дрэгва ‘болотистая, топкая местность’ и родственные лексемы в летто-литовских языках).[544] И это соответствует характеру территории этого племени. Та часть дулебов, которая обитала в бассейне Буга, стала именоваться бужанами, а позднее волынянами (от топонима Волынь — Велынь).

    Волыняне, древляне, поляне и дреговичи в древнерусское время составляли юго-западную группу восточного славянства. Еще А. А. Спицын обратил внимание на полное единство обрядности и вещевых инвента-рей курганов IX–XII вв. этой группы племен. Если каждое из восточнославянских племенных образований лесной зоны Русской равнины имело свой этноопределяющий тип височных колец, то на Юго-Западе для всех племен были свойственны одинаковые черты женского убранства.[545]

    Аналогичная ситуация была и в южнопольском регионе ареала пражско-корчакской культуры. Здесь на ее территории также складываются племенные новообразования. Их регионы, как и в Бугско-Днепровском междуречье, были разделены незаселенными или слабо заселенными лесными пространствами. Свои названия они также получают от особенностей местностей или географических ориентиров. Это — висляне в верховьях Вислы; слензяне, проживавшие по обоим берегам Одера ниже полян (название их происходит от реки Слензы и горы Сленз); лендзяне (из славянского ledo, русск. ляда, лядина ‘пустошь, новь, необработанная земля’) на правобережье Вислы между устьями Сана и Вепжа.[546]

    Несмотря на обширность территории, заселенной рассматриваемой славянской группировкой, ещё в IX–XII вв. проявляется единообразие в женских височных украшениях славян, вышедших из неё. Это явное свидетельство устойчивости этнографического своеобразия рассматриваемого праславянского образования, представленного в начале средневековья пражско-корчакскими древностями.

    Височные кольца — одно из важнейших и наиболее характерных украшений славянского мира раннего средневековья. Ещё в XIX в. исследователи обратили внимание на это и использовали для определения территории расселения славян, для разграничения их земель от регионов соседних германских и других иноэтничных племён.[547] Последующие изыскания многократно подтвердили это положение. Для восточнославянского ареала были определены типы височных колец, специфические для племенных образований, известных по русским летописям.



    Рис. 64. Эсоконечные височные кольца

    1, 2 — Калдус;

    3 — Млодзиково;

    4 — Мейецовощ;

    5, 6 — Гданьск.


    Для славянского населения рассматриваемой группы были характерны проволочные (или дротовые) кольца разного диаметра, один конец которых завит в виде латинской буквы S (рис. 64). Они носились на висках с одной или обеих сторон головы и крепились на налобной ленточной повязке или головном уборе, а нередко просто вплетались в волосы. Этим височным кольцам посвящена большая литература.[548] В. Гензель высказал догадку, что эти украшения имели какое-то магическое значение,[549] что не исключено. Большинство исследователей считают их западнославянскими, но такого образования в раннем средневековье не было, а их распространение никак не соответствует западнославянскому языковому ареалу. Картография эсоконечных колец рассматриваемого типа дает все основания утверждать, что они были характерны для славян, вышедших из пражско-корчакской группировки.[550]

    Венедская группа

    Лехитская (суковско-дзедзицкая) подгруппа

    Славянское население северных территорий пшеворской культуры в эпоху переселения народов разделилось на две части. В западных регионах земледельческое население в основной массе оставалось на прежних местах проживания, пережив существенный упадок экономики и культуры. Теперь это население не получало изделий провинциальноримского ремесла. В результате многие орудия труда и предметы быта, широко распространенные в пшеворской культуре, вышли из употребления. Число изделий из железа и бронзы резко сокращается, теперь они изготавливались непрофессионально, и качество их стало заметно низким. Вместо гончарной керамики с широким ассортиментом сосудов земледельцы стали лепить примитивные глиняные горшки и миски ручным способом из менее качественного теста. Постепенно в северо-западной части раннесредневекового славянского мира складывается новая культура, названная суковско-дзедзицкой (рис. 65).[551]



    Рис. 65. Распространение памятников суковско-дзедзицкои культуры

    а — поселения суковско-дзедзицкои культуры;

    б — ареал пражско-корчакской культуры.


    Эти древности пока не получили монографического освещения. Краткая информация о поселениях суковско-дзедзицкой культуры на территории Германии с картой их распространения приведена в книге «Славяне в Германии».[552] Для области Польского Поморья (преимущественно для региона между нижним Одером и Парсентой) перечень памятников с краткой характеристикой приведен в статье Я. Жака.[553] В сводной работе М. Парчевского, посвященной славянским древностям начала средневековья в Польше, они не выделены и рассматриваются в общей массе.[554]

    Наиболее характерными элементами суковско-дзедзицкои культуры являются особенности домостроительства и керамика. Жилищами служили исключительно наземные постройки, преимущественно срубные.[555] При раскопках они выявляются с большим трудом, главным образом по подпольным чашеобразным ямам овальных, реже подпрямоугольных очертаний. Размеры ям различны — от 2 х 1,5 до 3,1 х 1,9 м, глубина около 0,4 м. Исследователи поселений суковско-дзедзицкой культуры различают ямы хозяйственные и жилищные. Первые обычно меньших размеров и заполнены грунтом с содержанием различных отбросов. В жилищных же ямах обычно обнаруживаются развалы камней от печей и очагов, которые устраивались на полу поблизости от углублений. В некоторых жилищах открыты неразрушенные очаги размером около 1,5 х 1,2 м — кладки из камней в один — два яруса или воронкообразные углубления, заполненные углистым слоем. На ряде поселений зафиксированы и остатки печей-каменок.

    Суковско-дзедзицкая керамика (рис. 66) заметно отлична от пражско-корчакской. Основными формами ее являются горшки двух видов и мискообразные сосуды. К первому виду относятся горшки, имеющие сравнительно широкое горло и небольшое по диаметру днище. Вторую группу образуют почти биконические горшки с несколько сглаженным переходом от верхней части к нижней. Такую же форму имели и миски при меньшей высоте, но большем диаметре.



    Рис. 66. Керамика суковско-дзедзицкого типа

    1 — Клайн Марков;

    2 — Брущево;

    3 — Вентшов;

    4, 5 — Суков.


    Поселения суковско-дзедзицкой культуры были преимущественно неукрепленными. Они располагались по берегам больших и малых рек и иных водоемов. Судить о планировке поселений преждевременно, поскольку более или менее полно раскопанные селения единичны. Фрагментарные данные указывают на доминирование кучевой застройки.

    В ареале рассматриваемой культуры очень рано возникают укрепленные поселения — городища. В бассейне Хавеля — Шпрее исследовались городища в Бранденбурге, Копенике, Шпандау, Бланкенберге. Начало возникновения их в этом регионе определяется исследователями концом VI — началом VII в.[556] В северных районах Германии раскапывались городища близ Наумена, Альтфресака, Бамме и другие. Первые укрепления в Ольденбурге были возведены славянами в первой половине VII в. По-видимому, этим временем датируется и начало городищ в Бозау и Фархау.[557]

    В. Лосиньский, исследовавший микрорегион р. Парсенты, определяет несколько причин раннего возникновения укрепленных поселений. Миграция славян третьей четверти I тыс н. э., отмечает он, привела к перегруппировке и распаду прежних племенных отношений. В итоге намечается тенденция формирования малых племен. В этой связи необходимыми стали политические и оборонные центры. Городища и были такими опорными пунктами малых племен, занимавших местности площадью около 30 кв. м. Это были административные центры и одновременно пункты натурального обмена, а также убежища в моменты опасности. Вокруг городищ группировались селища, в которых проживало земледельческое население. В. Лосиньский отмечает, что примерно в то же время строятся городища и в других регионах суковско-дзедзицкого ареала.[558]

    В срединной Польше раскопано городище Шелиги, находящееся на берегу небольшой реки Слупянки в 4–5 км от ее впадения в Вислу. Открыты остатки наземных построек с каменными очагами. Они располагались в два ряда по краям городища, а в середине находилась незастроенная площадь. При сооружении вала широко использовались крупные камни.

    Около 70 % керамического материала из культурного слоя городища составляли фрагменты лепной посуды суковского-дзедзицкого облика. В ямах, открытых в материке, встречена только такая керамика. Кроме того, в слое обнаружены обломки биконических горшков, близких к торновским, тюльпановидные сосуды, а также посуда, обточенная на гончарном круге. Из раскопок этого памятника происходят серебряный браслет с расширенными концами; бронзовые привески нескольких типов, бубенчики, спиральные бусы, пальчатая фибула; железные топор, наконечник копья, шпоры с загнутыми внутрь концами, фрагмент псалия. При издании материалов раскопок В. Шиманьский датировал городище второй половиной VI — первой половиной VII в. Позднее, дополнительно проанализировав вещевые находки, исследователь пришел к заключению об основании поселения в Шелигах в самом начале VII в.[559] В округе городища выявлен комплекс селищ.

    До конца VIII в. на территории суковско-дзедзицкой культуры бытовал погребальный обряд, плохо фиксируемый археологически, — остатки кремации умерших, собранные с погребальных костров, разбрасывались в определенных местах (могильниках) прямо на поверхности. Один из таких могильников с поверхностным слоем, состоящим из остатков тру-посожжений, был выявлен в Ябеле в округе Нейбранденбург.[560]

    Областью становления суковско-дзедзицкой культуры были земли среднего течения Одера с бассейном Варты, прежде входившие в пшеворский ареал. Пшеворские поселения здесь функционировали до середины V в. Только в этом регионе зафиксированы наиболее ранние суковско-дзедзицкие памятники, нижние отложения которых могут быть отнесены к V — началу VI в. Таковы поселения Бониково, Радзеюв Куявский, Осечница, Новы Дворек, Боровой Млын, Полупин и др. В Бониково при раскопках найдены фибула с подвязанной ножкой, датируемая III–IV вв., и шпора VI в., позволившие определить нижние суковско-дзедзицкие напластования поселения V–VI вв.[561] На поселении Радзеюв Куявский обнаружена скандинавская фибула с прямоугольной головкой, датируемая V–VI вв.[562] На городище Бискупин найдена пряжка V в.[563] Начало поселений в Жуковицах М. Качковский склонен определять второй половиной V в. или рубежом V и VI вв.[564] К ранней фазе славянских памятников рассматриваемого облика относятся также поселения Язув, Брущево, Новины и Хвалкув. Все они локализуются в ареале пшеворской культуры.

    В пользу датировки первых поселений суковско-дзедзицкой культуры пшеворского ареала второй половиной V — началом VI в. говорит и то, что многие формы ранней глиняной посуды, встреченной при раскопках их, имеют прототипы в керамике римского времени. Анализируя материалы поселений окрестностей Глогува, М. Качковский выделил две группы глиняной посуды, которые обнаруживают бесспорные связи с местной позднеримской керамикой.[565] На связи раннесредневекового керамического материала рассматриваемого региона с позднеримским обращал внимание и Э. Домбровский. В Боникове, Осечнице и Шелигах встречены горшкообразные сосуды с высоким прямым горлом, слегка отогнутым венчиком и раздутым туловом, которые имеют прямые аналогии в керамике позднепшеворских памятников.[566]

    В VIII–IX вв. суковско-дзедзицкая посуда в рассматриваемом регионе постепенно вытесняется гончарной керамикой.

    Из ареала становления суковско-дзедзицкой культуры славяне уже в VI в. начали активно осваивать западные районы Польского Поморья и междуречья нижних течений Одера и Эльбы. В северной Польше к VI столетию относятся нижние напластования исследованных раскопками селищ Дзедзицы, Дерчево и Дембчино.[567]

    В землях западнее Одера первые славяне появляются начиная с середины VI в., а массовое заселение их относится ко второй половине VI — началу VII в. Низовья Эльбы и смежные приморские области были освоены славянами на рубеже VI и VI вв.

    Продвигаясь на северо-запад, славяне кое-где встретились с остатками германского населения. На основании множества пыльцевых анализов, взятых на ряде поселений региона Хавеля — Шпрее, в которых встречена и славянская, и германская керамика, немецкие исследователи констатировали непрерывность использования пахотных полей от римского времени до раннесредневекового.[568] В Берлине-Марцан на поселении суковско-дзедзицкой культуры раскопками открыт колодец, выстроенный местными германцами, который славяне застали действующим и, немного обновив, стали им пользоваться.[569] Подобная ситуация наблюдается и на острове Рюген. Из 40 пыльцевых анализов, взятых на раннеславянских поселениях, половина показала континуитет земледельческой деятельности и, следовательно, несомненную встречу славянских переселенцев с местными германцами. Об этом же говорит и этноним славян Рюгена — раны (руяне, рушане, руги), который восходит к германским ругиям, упоминаемым еще Тацитом. Контакты славян с германцами фиксируются археологически и в Вагрии, в частности, по материалам Ольденбурга и Бозау.[570]

    Эти наблюдения относятся преимущественно к памятникам, расположенным на возвышенных участках. Результаты же пыльцевых анализов, полученных с поселений, расположенных в низинных местностях междуречья нижних течений Эльбы и Одера, достоверно свидетельствуют, что эти обширные области, плотно заселенные в позднеримское время германским населением, были полностью оставлены в период переселения народов и в V–VI вв. заросли лесами. Славяне, осваивавшие эти земли, вынуждены были расчищать участки для пахотных угодий. Расселялись славяне здесь небольшими группами, их ранние поселения имели малые размеры. На первых порах большая роль в хозяйствовании в таких местностях принадлежала подсечно-огневому земледелию.

    В ареале суковско-дзедзицкой культуры исторические источники фиксируют несколько племенных образований.

    В междуречье средних течений Одера и Варты локализуются поляне — одно из крупных племен лехитской группы славян. Этимология его прозрачна — от слова «поле». Баварский географ не упоминает полян, но ему были известны глопеане — большое племенное формирование, включавшее «400 градов». По всей вероятности, оно тождественно полянам, в составе которых были более мелкие племена-новообразования — гопляне (название происходит от озера Гопло в Куявии), ленцицане (округа Ленчицы) и серадзане (округа Сарадза). Соседями полян на юго-западе были дедошане.

    Каких-либо заметных различий между полянами и дедошанами в археологических материалах не наблюдается. Области их расселения, как и других племен на территории Польши, реконструируются на основе карты древней залесенности. Раннесредневековые племена осваивали окультуренные земли, рубежами между ними были лесные пространства.[571]

    Довольно крупным племенным лехитским образованием были ободриты. Впервые они упоминаются во «Франкских анналах» под 789 годом. Источник говорит о них как об особой этнической и политической общности славян.[572] В её состав входило несколько племён: собственно ободриты, давшие имя всей общности, варны, полабы, вагры, древане и линяне.

    Племя ободритов локализуется по побережью Балтийского моря от Любекского залива до Ратиборского озера, между реками Травной и Варной. Многие исследователи полагают, что название племени образовано от р. Одер, то есть ободриты — «жители по берегам Одера».[573] Если это действительно так, то этноним восходит еще к той поре, когда предки раннесредневековых ободритов в пшеворское время проживали где-то по Одеру. Согласно Л. Нидерле, этноним ободриты имеет патронимическое начало — потомки предводителя Ободра.[574]

    Во «Франкских анналах» упоминаются еще ободриты, проживавшие в начале IX в. где-то на среднем Дунае. В этой связи высказывается гипотеза о локализации ранних ободритов в среднем течении Одера, откуда большая их часть переместилась в Мекленбург и Голштейн, а меньшая мигрировала на юг, осев на Дунае по соседству с болгарами.[575] О. Н. Трубачёв, прежде разделявший эту точку зрения, недавно высказал иную этимологию. Он полагает, что этноним ободриты образован от славянского глагола *оb(ъ)derti/*оb(ъ)dъrati ‘ободрать, ограбить’, в пользу чего свидетельствуют «Франкские анналы» — «ободриты, которые на языке народа называются грабителями».[576]

    Рядом с ободритами по р. Варне проживали варны, их центром предположительно был Пархим. В Восточном Голштейне между Балтийским морем и р. Травной обитали вагры, главным центром которых был Стар-гард (ныне Ольденбург). Южнее, по правому берегу Эльбы (Лабы) жили полабы, а выше по течению этой реки — линяне. Центром полабов был Рацисбург (по-видимому, славянский Ратибор). Левобережную часть По-эльбья заселяли древане. В археологических материалах заметных различий между ободритскими племенами не проявляется. Судя по их этнонимам, это были новообразования с несложившимися этнографическими элементами. Однако, как свидетельствует Гельмольд, каждое из ободритских племен имело свои обычаи и свои религиозные культы — у полабов главным языческим божеством была Жива или Сива, у вагров — Прове, у собственно ободритов — Радогошт или Редегаст.[577] Местами совершения языческих культов были священные рощи. Описывая одну из них, где главным богом был Прове, Гельмольд отмечает, что это место было «святыней всей земли» вагров, где каждый второй день недели собирался весь народ во главе с князем и жрецом.[578] При раскопках поселений Вагрии были обнаружены деревянные изображения языческих богов.[579]

    В письменных источниках зафиксированы имена князей ободритского племенного союза. Первым значится князь Вилчан, затем на протяжении 40 лет это политическое образование возглавляли Дражко, Славомир и Чедраг. Упоминаются также князья малых племен, входивших в ободритский союз. В последней четверти VIII в. ободриты были союзниками короля франков Карла (позднее — император Карл Великий) при покорении саксов. Одновременно, отстаивая свои земли, ободриты вели войны с датчанами и велетами. В 30–40-х гг. IX в. восточнофранкский король Людовик Немецкий одержал победу над ободритами и ликвидировал их племенной союз. Однако в середине IX в. при некотором ослаблении Восточнофранкского государства ободриты восстановили племенной союз, просуществовавший до 20–30-х гг. X в. По-видимому, это племенное образование постепенно трансформировалось в государственное, параллельно началось формирование ободритской народности.[580] Этот процесс был прерван немецкой экспансией. В середине X в. князь Готшалк (1043–1066 гг.) предпринял попытки воссоздания ободритской государственности, но они были неудачные.[581] Утратив политическую самостоятельность, ободриты оказались под властью немецких князей и епископов. Принятие ободритами католической религии и массовая колонизация их земель немцами привели к постепенной ассимиляции большей части славянского населения.

    На территории ободритов известно несколько более или менее крупных градов, которые на первых порах были центрами политической власти, но постепенно трансформировались в ремесленно-торговые пункты, охотно посещаемые иноземными купцами. Наиболее крупными среди них являются административные центры вагров и ободритов (малого племени) — Старгард и Велиград. Последний именовался датчанами Рериком. В 808 г., как свидетельствуют «Франкские анналы», он был сожжен датчанами, и купцы были переселены в Хайтхабу — в земли, подвластные датскому королю. Вскоре Велиград был отстроен славянами заново, и в нем разместился князь ободритов.

    Недалеко от Висмара находится крупное городище, именуемое Мек-ленбургским, которое отождествляется с Велиградом — резиденцией князей ободритского племенного союза, а в более позднее время — мекленбургских князей.[582] Городище устроено на всхолмлении, имеет овальные очертания размером 180 х 140 м и по периметру обнесено валом высотой до 8,6 м. Нижний горизонт культурного слоя, в котором доминирует суковско-дзедзицкая керамика, датирован на основании материалов раскопок 620–680 гг. Изучение валов выявило 7 строительных периодов. Древнейший вал с внутренними деревянными конструкциями имел высоту до 7 м и ширину основания 12,75 м. Его возведение автор раскопок П. Донат определяет первой четвертью VII в., разрушен был в 680 г. (дендрологическая дата). В последующие столетия Велиград — Мекленбург стал крупным ремесленно-торговым поселением раннего средневековья и играл заметную роль в истории региона до XIII в. В его округе археологами открыты синхронные земледельческие поселения и могильники.

    Довольно хорошо изучен археологами и Старгард — Ольденбург.[583]

    Суковско-дзедзицкая керамика в ободритском ареале доживает до IX в., но в слоях этого столетия составляет уже сравнительно небольшой процент. Уже на рубеже VII и VIII вв. получает хождение керамика менкендорфского типа, изготавливавшаяся на гончарном круге.[584] Это была продукция ремесленного производства, и она распространялась, постепенно вытесняя лепную посуду, независимо от племенных и иных рубежей.

    Область между регионом ободритов и нижним течением Одера принадлежала велетам-лютичам. Этноним велеты связан со славянским vel-‘великий’: в украинском языке велет, в русском волот ‘великан, богатырь’. Их начало восходит к расселению на этой территории славян — носителей суковско-дзедзицких древностей. На рубеже VI и VII вв. здесь появляются новые группы славянского населения с иными культурными традициями. Славяне-первопоселенцы в значительной массе не покинули мест своего проживания, лишь кое-где они вынуждены были оставить свои селения. Культура славян второй волны миграции названа фельдбергской по одному из раскопанных городищ в Фельдберге в округе Нейбранденбург. Основным ареалом этой культуры стала область западнее нижнего течения Одера между побережьем Балтийского моря и поречьем Хавель — Шпрее (рис. 67).



    Рис. 67. Северо-западный регион славянского мира в VI–VIII вв.

    а — ареал суковско-дзедзицкой культуры;

    б — пражско-корчакской культуры.

    Основные памятники различных культур:

    в — фельдбергской;

    г — кендзинской;

    д — торновской.

    Ареалы культур:

    е — фельдбергской;

    ж — рюсенской;

    з — керамики дунайского типа.


    На первых порах племена фельдбергской культуры заметно отличались от славян, поселившихся здесь ранее. Пришлое население проживало на сравнительно крупных укрепленных поселениях, состоящих из нескольких десятков дворохозяйств. В одном таком граде проживало от 600 до 1000 человек. В этой связи нужно полагать, что перемещение фельдбергского населения осуществлялось большими, сплоченными коллективами. Фельдбергская керамика изготавливалась на гончарном круге, она хорошо обожжена и богато орнаментирована (рис. 68). Это преимущественно горшкообразные сосуды, невысокие, широкогорлые, с выпуклыми боками и суженной нижней частью. Они украшались многорядной волной или горизонтальными линиями, встречаются также штампованные узоры и налепные валики. Жилищами фельдбергского населения были наземные срубные дома. Погребальные памятники пока не выявлены.



    Рис. 68. Керамика фельдбергской культуры

    1–3 — Менцлин;

    4 — Герке;

    5 — Дамен.


    Во время расселения носителей фельдбергской культуры зафиксированы случаи разрушения суковско-дзедзицких селений. Но вскоре между славянами первой и второй волн миграции установились мирные отношения, но скоро они перемешались не только территориально, но и физически, в итоге образовалось единое племенное сообщество. Фельдбергская керамика постепенно вытеснила прежнюю, изготавливавшуюся без гончарного круга.[585]

    Согласно изысканиям Й. Геррманна, фельдбергская керамика восходит к распространенной на территории Силезии глиняной посуде позднеримского времени и периода переселения народов. Среди последней имеется много сосудов, которые по своим формам и орнаментации близки к фельдбергским и могли стать их прототипами.[586] В начале средневековой поры в славянской среде имелось немало «кочующих» ремесленников, сохранивших позднеримские производственные традиции. Группа таких гончаров-ремесленников и могла положить начало фельдбергской керамике. Они со своими семьями и родственными группами и расселились среди суковско-дзедзицкого населения в землях севернее Хавель—Шпрее. Основной ареал фельдбергской культуры соответствует области, которая, согласно историческим данным, принадлежала велетам. Они и были носителями этих древностей. Й. Геррманн утверждал, что фельдбергская керамика — это «типичное произведение велетских племён».[587] Эта посуда бытовала до IX в., когда появляется менкендорфская керамика, которая постепенно вытесняет прежнюю. В регионе Хавель-Шпрее вырабатывается своеобразный тип посуды, занимающий как бы промежуточное место между фельдбергской и менкендорфской керамикой. Некоторые исследователи рассматривают ее как вариант менкендорфской посуды, а К. Гребе назвал ее псевдофельдбергской.[588]

    В состав велетов входили хижане (кессины), черезпеняне (цирципа-ны), толлензы (доленцы), укряне, стодоране и редари (ротари). Князь последних одновременно возглавлял все племенное сообщество велетов. Локализуются редари в окрестностях Редегоста (Ретры), где находился языческий храм Сварожича Радогоста, упоминаемый в трудах Адама Бре-менского и Гельмольда. Ретра была разгромлена немцами в 1127 г. Археологически она не изучена, предполагается лишь, что находилась близ нынешнего Нейбранденбурга. Черезпеняне обитали за рекой Пеене (Пена) и названы от этого гидронима. Между черезпенянами и варнами жили хижане (от славянского хыжь — хижина). Округа озера Толлензее была местом обитания толленцев, укряне заселяли область по р. Укры. Самым южным велетским племенем были стодоране, имевшие второе имя — говоляне от названия р. Хавель, по берегам которой они проживали. Кроме того, источники называют ряд мелких племен, обитавших в ареале фельдбергской культуры, — моричан, брижан, шпреян, семчичан, плонян и др. Все это, как видно из этнонимов, были новообразования, каких-либо различий в археологических материалах между ними не обнаруживается.

    Согласно «Франкским анналам», велеты с самого появления находились в конфронтации с ободритами. Под 808 г. сообщается об их «давнишней вражде с ободритами». В последней четверти VIII в. велеты (франки именовали их вильцами) подчинялись Карлу Великому, а в начале IX в. наметилась тенденция усиления власти велетского князя.

    Источники характеризуют велетов как самый воинственный славянский народец. Они вели упорную и ожесточенную борьбу против немецкого господства и насаждения христианства. Особенно сильный характер она приобрела в X в.,[589] при этом этот племенной союз стал именоваться лютичами. Трудно сказать, чем обусловлена смена этнонима. Племенное имя лютичи ассоциируется со славянским ljut- в значении «лютый, жестокий, свирепый, сильный». Л. Нидерле считал, что этот этноним производён от имени родоначальника или предводителя племени Люта.

    Около рубежа IX–X вв. из велетского союза отделились стодоране. В 929 г. они оказались в числе первых жертв немецкой экспансии. Велеты же упорно отстаивали свою независимость и в 50-х гг. X в. объединились с ободритами. Борьба шла с переменным успехом. После кратковременного установления господства немецких феодалов и духовенства в 983 г. лютичи подняли восстание и повели за собой ободритов. В течение нескольких недель они освободили свою территорию и восстановили прежний племенной строй. В Ретре стало собираться «народное собрание», решавшее основные вопросы племенного союза. Широкое развитие получил языческий культ. Главная святыня в Ретре стала одновременно сборным пунктом для боевых походов.[590] Роскошные языческие святилища, как сообщают хронисты, возникли и в центрах племен, входивших в лютичский союз. Организация языческого культа стала средством сохранения независимости и политической самостоятельности. Создание центрального святилища можно рассматривать как показатель начального этапа становления этноса и государственности.

    Во второй половине XI в. лютичский племенной союз не выдержал мощного напора немецкого и датского феодальных государств. Славянское население рассматриваемого региона оказалось подчиненным светской и духовной жизни Запада. В условиях последовавшей затем немецкой колонизации велетские славяне были постепенно ассимилированы.

    Невозможно сказать, были ли руяне острова Рюгена частью велетского союза племён или, как считал, в частности, Л. Нидерле, составляли отдельную группу балтийских славян. Первыми славянскими поселенцами на острове были носители суковско-дзедзицких древностей. Фельдбергская керамика распространилась здесь относительно поздно, только в VIII в. В IX в. на острове уже безраздельно господствовала фрезендорфская посуда. Ее характерными формами являются широкогорлые выпуклобокие горшки с орнаментальными поясами из валиков с нарезными узорами или из волнистых линий. Основным регионом этой керамики был Рюген, поэтому немецкие археологи рассматривают ее как этнографический элемент ранов. В небольшом количестве такая посуда встречается ещё в прибрежных местностях Фестландии.[591]

    В земле руян, в Арконе, находилось знаменитое языческое святилище Святовита, функционировавшее в XI–XII вв. и известное по описанию датского хрониста Саксона Грамматика. Аркона была одним из крупных укрепленных поселений, культовым и административным центром руян. В 1168 г. датчане разрушили ее, и руяне были подчинены их владычеству.

    Арконское городище расположено на мысу, возвышающемся над водами Балтики на 70 м. Его подтреугольная площадка длиной до 300 м и шириной около 400 м с напольной стороны в X–XI вв. была защищена валом и рвом. Поселение, как показали раскопочные работы, основано в VIII–IX вв. и первоначально имело значительно меньшую площадь. Языческий храм Святовита стоял в срединной части святилища, на мысе, ныне разрушенном морскими прибоями. Удалось изучить лишь часть рва, ограждавшего культовое место. Анализы костных остатков, собранных при раскопках сохранившейся части святилища, показали, что в жертву руяне приносили в основном молодых животных — крупный рогатый скот, овец, коз и свиней. Около городища и внутри его во время языческих празднеств совершались торговые операции, о чем говорят находки вещей, привезенных из Скандинавии и стран Западной Европы.[592]

    Появление фельдбергской керамики в землях западнее Одера оказало заметное воздействие на культурное развитие Польского Поморья. Суковско-дзедзицкая посуда здесь безраздельно господствовала в VI — начале VII в. На следующей стадии (VII — начало VIII в.) получает распространение сначала глиняная посуда, подправленная на гончарном круге, а затем и собственно гончарная керамика. При этом появляются формы сосудов, эволюционно не связанных с местной посудой.

    Ранняя глиняная посуда, подправленная на круге, получила название голанчской.[593] Она довольно многообразна и включает горшки баночной и яйцевидной форм, близкие к биконическим, невысокие, но широкие сосуды, приближающиеся к мискам. Большинство сосудов не орнаментировалось. Голанчский тип сменяется кендзинским, в составе которого характерными являются вазообразные сосуды, нередко орнаментированные. Время бытования голанчской и кендзинской керамики определяется VII — первой половиной VIII в.

    Эта глиняная посуда по показателям сопоставима с фельдбергской. Нужно полагать, что распространение голанчской и кендзинской посуды в Польском Поморье было результатом инфильтрации носителей фельдбергской культуры в эти земли.

    Дальнейшее развитие керамики этого региона происходило независимо от соседних земель. Во второй половине VIII — первой половине IX в. продолжала бытовать голанчская и кендзинская посуда, но вместе с ней получает хождение керамика бардыского и волинского типов, а в конце этого периода и керамика щецинского типа.

    Последняя стала характерной для западнопоморской области, наибольшее распространение ее приходится на период от середины IX до 70-х гг. X в. Щецинская керамика богата по ассортименту, наиболее ходовыми были горшки, близкие к цилиндроконической и биконической формам. Почти вся посуда орнаментировалась узорами из линий, прочерченных вертикально, горизонтально или крестообразно. Встречаются также орнаменты из волнистых линий и палочные вдавления. На смену щецинской посуде в конце X в. приходит керамика швелюбского типа.

    Области Польского Поморья принадлежали поморянам. Нужно полагать, что это было новообразование: так стали именоваться славяне — носители суковско-дзедзицкой культуры, расселившиеся в приморских землях. Миграция осуществлялась вниз по поречью Одера, и первой оказалась освоенной славянами западная часть Поморья. Затем они продвинулись на восток и стали соседями пруссов. На юге территория поморян ограничивалась обширным непроходимым девственным лесом. Среди поморян выделяется несколько мелких племенных образований. Баварский географ называет волинян (велюнзан) и приссан (выжичан). Первые локализуются в окрестностях Волина, вторые — на правобережье Одера, выше по течению. В более восточных землях Польского Поморья проживали два племени — кашубы, занимавшие область от устья Вислы до Жарновского озера, и словинцы, локализуемые в округе Лебского озера. Ретроспективный анализ средневековых исторических материалов позволил Г. Ловмяньскому высказать предположение о существовании в IX в. предгосударственного образования — «поморского племенного союза».[594]

    Фельдбергская керамика в небольшом количестве поступала и в ареал ободритов.[595]

    Духовная жизнь балтийских славян — большая, интереснейшая тема, нуждающаяся в специальном монографическом исследовании. Языческая религия в северо-западном регионе раннесредневекового славянства не только сопутствовала всем сторонам жизни и быта, но и играла огромную роль в длительной борьбе за независимость и стала идейной основой княжеской власти ободритских и велетских племен. В этом регионе сооружались культовые здания, которых не знали славяне других территорий.

    Храмы балтийских славян, выстроенные из дерева и великолепно оформленные, до недавнего времени были известны по описаниям XI–XII вв. Теперь некоторые из них открыты и изучены археологами. Один из них исследован в Гросс Радене недалеко от г. Штернбергер в округе Шверина. Здесь на полуострове озера Биннензее находится городище с высоким кольцевым валом и рядом поселение IX–X вв., где и открыто было культовое здание второй половины IX в. (рис. 69). Стены его сооружены из вертикально поставленных бревен, которые с наружной стороны были облицованы уплощенными брусьями. Последние сверху завершались схематически вырезанными изображениями голов. Над входом висел череп зубра — символ силы и благополучия. Длина храма 12,5 м, ширина 7 м.[596]



    Рис. 69. Реконструкция святилища по раскопкам в Гросс Радене (по Э. Шульдту)


    Остатки подобной культовой постройки, несколько худшей сохранности, раскопаны в Фельдберге.

    Анализ этих храмов при учёте данных исторического описания выявляет ближайшие аналогии им в культовом строительстве кельтов. В этой связи достаточно обоснованной представляется мысль Й. Геррманна о том, что культовые здания балтийских славян восходят к кельтским храмовым сооружениям.[597] Их начало, по-видимому, относится к последним столетиям I тыс. до н. э., когда часть славян впитала в себя кельтский субстрат. В земли балтийских славян кельтское наследие было перенесено, скорее всего, из Силезии носителями фельдбергских древностей.

    В VIII–IX вв. в землях балтийских славян появляются первые прото-городские поселения. Одним из наиболее изученных является поселение Ральсвик на острове Рюген.[598] Оно основано в VIII в., но его наибольший расцвет приходится на IX–X столетия. Находилось поселение на полуострове при Большом Ясмундском заливе и имело размер 360 х 70–100 м. Его застройку образовывала система дворов, состоящих из жилого дома, подсобных строений, мастерских и хозяйственных амбаров. Многие их таких усадеб имели собственные пристани с навесами, под которыми содержались и могли ремонтироваться ладьи. Раскопками документировано 15–17 пристаней. Исследованы и сами судна, на которых совершались морские перевозки. Это были ладьи длиной около 14 м и шириной 3,4 м. Осадка их — около 1 м, грузоподъёмность — примерно 9 тонн. Передвигались они с помощью парусов, весла имели подсобное назначение. В XI в. жизнь на поселении затухает.

    Главную роль на Ральсвикском поселении играли купцы. Им принадлежали усадьбы, где на хозяйственных дворах проживали моряки, ремесленники и подсобники. В усадьбах при раскопках зафиксированы остатки мастерских по изготовлению железных орудий труда, обработке дерева и изготовлению поделок из кости. В некоторых дворах, судя по следам обработки дерева и находкам железных заклепок, вероятно, строились ладьи. Жители поселения занимались также земледелием и скотоводством, но их роль была подсобной.

    Подобные торговые прибрежные фактории, осуществлявшие товарообмен путем морских перевозок между ближними и отдалёнными местностями, исследовались и в неславянских регионах Балтики — Хайтхабу на юге Ютландского полуострова, Хельге в Швеции, Каупанг в Норвегии.[599]

    В Польском Поморье интересным протогородом, переросшим в ран-несредневековый город, был Волин.[600] В VIII — первой половине IX в. это было неукрепленное торгово-ремесленное поселение, основанное на острове при р. Дзивне, — центр волинян, входивших в племенное образование поморян. Во второй половине IX в. были сооружены оборонительные валы, и поселение получило регулярную застройку. В X в. при граде разрастается неукрепленный посад, и в следующем столетии Волин становится одним из крупных славянских городов на Балтике, о чём свидетельствует Адам Бременский. Раскопками его изучены следы развитой ремесленной деятельности (костерезное дело, стеклоделие, обработка янтаря и др.) Начиная с X в. Волин активно участвовал в балтийской торговле. Одновременно он был одним из культовых центров. При раскопках обнаружена серия находок, характеризующих разные стороны славянского язычества.

    Основы градообразовательного процесса закладываются и на ободрит-ско-велетской территории. Наряду с городищами — резиденциями князей и племенной знати — археологами выявлены поселения, в которых концентрировалась ремесленно-торговая деятельность. А. Грингмут-Даллмер на основе анализа таких памятников утверждал, что они, осуществляя ремесленное дело, торговлю и власть, обладали зачаточными функциями раннесредневекового города. Города «немецкого права», возникшие в XII–XIII вв. на территории между нижней Эльбой и Одером, отмечал исследователь, основывались нередко непосредственно на месте славянских протогородских селении или же около них.[601]

    В земле ободритов одним из таких поселений был Альт-Любек.[602] Его ядром стало городище с кольцевым валом и жилой площадкой размером около 100 х 75 м, находящееся в устье р. Траве. Около него располагалась неукрепленная часть поселения с ремесленным производством. Во второй половине XI в. ободритский князь Генрих на противоположном берегу реки основал торг и рядом поселение, которое развивалось в дальнейшем как преимущественно купеческое. Оно и стало ядром складывающегося города, в котором купцы вышли за рамки посадских людей, образовав сообщество с собственным правом.

    В самом конце VIII — начале IX в. в ряде мест суковско-дзедзицкого ареала появляются курганы, что обусловлено контактами славян со скандинавами. Одним из ранних курганных могильников является Менцлинский — некрополь крупного торгового поселения VIII–IX вв. в Менцлине на р. Пеене. Раскопки его показали, что наряду со славянами здесь проживали переселенцы из Скандинавии, а торговые контакты осуществлялись со многими областями Балтики, в том числе с Фрисландией. В курганах Менцлинского могильника отчетливо проявляется скандинавский этнический показатель — умерших хоронили в сложенных из камней ладьевидных могилах под курганными насыпями. Скандинавские элементы обнаруживаются и в вещевых находках ряда погребений. Курганная обрядность очень скоро была воспринята местными славянами, которые стали хоронить умерших в курганах, но, в отличие от скандинавов, по обряду трупосожжения. Вместе с тем следует отметить, что этническая атрибуция большинства трупосожжений не поддается определению, поскольку в Менцлине имела место метисация населения — во многих курганах проявляется переплетение славянских и скандинавских элементов.[603]

    Аналогичная картина наблюдается и в других ранних курганных могильниках. Первые захоронения в курганах обычно содержат или элементы скандинавской обрядности, или вещевые находки скандинавского происхождения.

    Одним из интереснейших курганных могильников в землях балтийских славян является Ральсвикский на острове Рюген. В нем насчитывается около 150 невысоких полусферических насыпей. Первые курганные захоронения датируются последними десятилетиями IX в., наиболее поздние — концом XII в. Курганы скандинавов (погребения в ладьях или вместе с ладьей) в некрополе единичны. Основная же масса курганных захоронений безынвентарна или содержит единичные бытовые вещи. Исследователи памятника вполне справедливо относят их к местному славянскому населению.[604] Основание других курганных могильников на Рюгене датируется лишь XI в.

    Все ранние курганные некрополи в землях балтийских славян расположены при торговых поселениях-факторях, в которых проживало разноэтничное население. И достаточно очевидно, что курганная обрядность сюда была занесена норманнами, которую постепенно в течение IX–XI вв. восприняло местное население.

    Население суковско-дзедзицкой культуры и его потомки, несмотря на широкое расселение и племенную дифференциацию, в течение длительного времени осознавали свое единство, принадлежность к единой племенной общности. В первых веках II тыс. н. э. на всей территории, освоенной ими, получили распространение однотипные украшения — височные кольца поморского типа. Это полые кольца с дротовым завершением в виде латинской буквы S. Большинство их орнаментировано растительными или геометрическими узорами. Изготавливались эти украшения из сплавов белых металлов, нередко из чистого серебра, а в Альт-Любеке найдено и золотое кольцо. Носили кольца по одному с каждой стороны головы, в районе висков, подвешивая к налобному венчику, головным уборам или вплетая в волосы.

    Это были изделия ремесленного производства. Появились они на рубеже X и XI вв., наибольшее распространение их приходится на XI–XII вв., в XIII в. эти украшения постепенно выходят из употребления (наиболее поздние находки относятся к XIV в.). 3. Буковский, посвятивший рассматриваемым украшениям небольшую книгу, полагал, что распространялись они из ремесленных центров там, где находили спрос.[605] Ареал височных колец поморского типа соответствует территории расселения славян суковско-дзедзицкой группы, и нужно полагать, что эти украшения стали одним из этнографических элементов рассматриваемой группы раннесредневекового славянства.

    Суковско-дзедзицкую племенную общность можно связывать с лехитской диалектной группой праславянского языка, характеризуемой рядом фонетических особенностей, заметно выделяющих её среди других праславянских диалектных групп.[606] Говоры суковско-дзедзицкой группы славян в условиях дальнейшего исторического развития стали основой становления великопольского диалекта польского языка, кашубского языка в Поморье и полабского (или древяно-полабского) в бассейне нижней Эльбы и смежных землях. О первых двух языках-диалектах речь пойдёт ниже в связи с вопросом формирования польской народности. Полабский язык принадлежит к числу мертвых.[607] Носители его были онемечены. Остатки славян-полабцев зафиксированы в первой половине XVIII в. Это были сельские жители княжества Люнебург. Ныне полабский язык исследуется на основе записей и словариков, выполненных непрофессионалами, а также по данным топонимики и славянских заимствований в немецком языке. Лингвисты полагают, что этот язык имел распространение на широкой территории вплоть до нижнего Одера. Обычно полабский язык подразделяется на древанскую, ободритскую и велетскую диалектные группы, но надежных материалов для такого членения в распоряжении лингвистики нет. Археологические данные допускают мысль о том, что велетские говоры могли развиваться независимо от ободритских и эволюционировали в самостоятельный славянский язык (формирование его не было завершено), следы которого в материалах языкознания обнаружить не представляется возможным.

    Северная восточнославянская подгруппа

    ^^^Расселение славян в северных землях Восточно-Европейской равнины

    Среднее Повисленье принадлежит к регионам, густо заселенным земледельческим населением в позднеримское время. К настоящему времени здесь выявлено свыше 750 памятников с материалами этого периода. В конце IV — начале V в. почти все поселения римского времени были оставлены жителями. Объясняется это значительным ухудшением климата.

    Первые четыре столетия нашей эры в Средней Европе были весьма благоприятны в климатическом отношении для жизни и развития сельскохозяйственной деятельности, которая была основой экономики как славянского, так и германского населения провинциальноримских культур. Благодаря расцвету ремесленного производства активно совершенствуются орудия земледельческого труда, строительное дело, в быт входит целый ряд новых изделий. Развитие экономической жизни вело к существенным демографическим сдвигам. Наблюдается рост числа поселений и заметное увеличение численности населения.

    В конце IV в. в Европе наступает резкое похолодание, особенно холодным было V столетие. Это был период максимального похолодания не только для I тыс. н. э., в это время имели место наиболее низкие температуры за последние 2000 лет. Резко повышается увлажненность почвы, что связано и с увеличением выпадения осадков, и с трансгрессией Балтийского моря. Повышаются уровни рек и озер, поднимаются грунтовые воды, сильно разрастаются болота. Очевидно, что многие поселения римского времени оказались затопленными или подтопленными, а значительные участки пашен — непригодными для сельскохозяйственной деятельности. Поймы рек, прежде дававшие обильные урожаи, покрываются водой или аллювиальными отложениями и исключаются из хозяйственного землепользования.



    Рис. 70. Височные кольца поморского типа

    1 — Данковице;

    2 — Жарнувка;

    3 — Бяла;

    4 — Гез;

    5 — Гданьск;

    6 — Бискупин.


    Известно, что необычайно сильные наводнения в Ютландии и смежных землях Германии заставили тевтонов целиком переселиться на другие территории. К этому времени относится и миграция саксов. Археологические исследования с привлечением естественников показывают, что очень многие поселения Северной Германии, которые успешно функционировали в римское время, были оставлены жителями в V в. в связи с повышением уровней рек и озер и переувлажненностью земли.

    Среднее Повисленье отличается наиболее низменным рельефом, и оно более других регионов, очевидно, пострадало от наводнений и переувлажненности грунта. Судя по материалам археологии, его население полностью покинуло свои земли, регион обезлюдел на какое-то время.

    Археологически выявляются регионы миграции этого населения, в римское время пользовавшегося всеми достижениями среднеевропейской провинциальноримской культуры. В настоящее время в лесной зоне Восточно-Европейской равнины выявляется свыше 100 памятников середины I тыс. н. э. с находками различных вещей среднеевропейских провинциальноримских типов, прежде неизвестных в этих землях (рис. 71). Это предметы, в римское время широко бытовавшие в Средней Европе (ареалы пшеворской и вельбарской культур), не свойственны черняховской культуре Северного Причерноморья. Это исключает их привнесение из южных регионов Восточной Европы.



    Рис. 71. Археологические культуры римского времени в лесной зоне Восточной Европы и памятники среднеевропейских переселенцев периода переселения народов

    а — памятники с находками среднеевропейских провинциальноримских типов;

    б — ареал провинциальноримских культур в Средней Европе;

    в — черняхов-ской культуры;

    г — западных балтов;

    д — культуры штрихованной керамики;

    е — днепро-двинской культуры;

    ж — мощинской культуры;

    з — москворецких городищ;

    и — киевской культуры;

    к — культур финно-угорских племён

    (1 — эстоливских каменных могильников;

    2 — финских каменных могильников;

    3 — луу-консаари;

    4 — позднекаргопольской;

    5 — сетчатой керамики Ильменского бассейна;

    6 — дьяковской;

    7 — городецкой;

    8 — азелинской).


    К числу таковых принадлежат железные шпоры и удила, бритвы, пластинчатые кресала, ювелирные и туалетные пинцеты, В-образные рифленые пряжки, пельтовидные привески, выполненные в стиле Сёсдал, железные втульчатые наконечники копий с пером пламевидных очертаний, двушипные втульчатые наконечники копий или дротиков, умбон шита типа Либенау, боевые топоры, характерные для вооружения «среднеевропейских варваров» позднеримского времени (рис. 72 и 73). Централь-ноевропейское происхождение имеют и некоторые бусы, в частности трёх- и двучастные пронизки из стекла темно-фиолетового цвета, типичные для пшеворской и вельбарской культур, стеклянные бусы боченковидной формы с поперечно сжатыми сторонами. Вместе с этими предметами на той же территории Восточно-Европейской равнины получают распространение железные серпы до этого неизвестных здесь форм, каменные жернова для мельниц, а также культуры ржи и овса.[608]



    Рис. 72. Предметы среднеевропейского провинциальноримского происхождения из ареала тушемлинской культуры

    1, 2 — пинцеты;

    3 — пластинчатое кресало;

    4, 5 — шпоры;

    6 — наконечник копья;

    7 — удила.

    1 — Лужесно;

    2, 4, 6 — Демидовка;

    3 — Заозерье;

    5 — Цурковка;

    6 — Еловцы.



    Рис. 73. Предметы среднеевропейского провинциальноримского происхождения из памятников северной части Восточно-Европейской равнины

    1 — пельтовидные привески;

    3, 5 — В-образные рифленые пряжки;

    4 — пинцет;

    6 — удила;

    7 — боевой топор;

    8 — умбон.

    1, 2, 4, 5 — Любахин;

    3 — Полибино;

    6, 8 — Доложское;

    7 — Чагода.


    Местное население лесной полосы Восточной Европы, как уже подчеркивалось, не было знакомо с этими изделиями провинциальнорим-ского производства. Вполне очевидно, что они могли быть занесены сюда только группами переселенцев из среднеевропейских областей. О приливе больших масс нового населения говорит и то, что на всей территории Восточно-Европейской равнины, где встречены находки среднеевропейских провинциальноримских типов, как раз именно в это время прекращают свое развитие местные культуры раннего железного века. Постепенно складываются новые культурные образования, прямо не связанные с предшествующими.

    Можно полагать, что основным исходным регионом миграции в севернорусские земли было Среднее Повисленье. Картография находок провинциальноримских типов, в частности В-образных рифленых пряжек и шпор с острыми коническими шипами и отогнутыми наружу крючками на концах, дает основание утверждать, что передвижения среднеевропейского населения шли широкой полосой вдоль возвышенной гряды, оставленной валдайским оледенением. Из Среднего Повисленья миграционные потоки через Мазурское Поозерье, средний Неман, бассейн Нериса-Вилии направлялись в северо-восточном направлении вплоть до Валдайской возвышенности. Непроходимые лесные массивы Среднего Побужья и Верхнего Понеманья, остатком которых ныне является Беловежская пуща, обходились переселенцами.

    Интересно, что подобный маршрут миграции славян в севернорусские земли — из Повисленья через среднее течение Немана и бассейн Нериса-Вилии — независимо от археологии ранее реконструировался немецким лингвистом Ю. Удольфом по данным топонимики — географическим названиям со славянскими основами ves, potok, korc, rucej, gar, dor, derevnija.[609]

    Предметы среднеевропейского провинциальноримского происхождения, появившиеся в период великого переселения народов в лесных землях Восточно-Европейской равнины, не являются этническими маркерами. Поэтому следует говорить о миграции среднеевропейского населения, поскольку население пшеворской и вельбарской культур было разноплеменным. Однако выше было отмечено, что в Висленском регионе пшеворской культуры в римское время доминировал славянский компонент. Славянский этнический элемент был значительным и в средневисленской части ареала вельбарской культуры. В процессе миграции готов к Черному морю носители пшеворских древностей Среднего Повислеиья не покинули мест своего проживания и влились в среду населения вельбарской культуры.[610] В этой связи допустимо предположение о доминировании славянского этнического компонента в составе среднеевропейского населения, осевшего в лесной полосе Восточно-Европейской равнины. Среди переселенцев были и представители иных этносов, прежде всего разноплеменные балты и германцы. Но, расселившись на одной территории со славянами, они включились в общий этногенетический процесс, который завершился становлением восточнославянского этноса и языка.

    Земледельцы, пришедшие из среднеевропейских земель, в новых местах проживания постепенно приспосабливались к местным условиям. Жизнь и быт их стабилизировались. Они вступили в контакты с аборигенным населением и вместе с ним создавали новые культуры (рис. 74).



    Рис. 74. Культурные новообразования в лесной зоне Восточной Европы после расселения среднеевропейского населения

    а — памятники с находками среднеевропейских провинциальноримских типов;

    б — ареал культуры псковских длинных курганов;

    в — тушемлинской культуры;

    г — мерянской культуры.


    ^^^Кривичи

    Обширные области бассейнов озер Ильменя и Псковского до середины I тыс. н. э. принадлежали прибалтийско-финскому населению. Иx древности составляют культуру текстильной керамики. Этот вывод полностью соответствует заключениям лингвистов — на всей территории этой культуры известно большое количество водных названий западно-финского происхождения. Значительную роль в экономике этих племен играли присваивающие формы хозяйствования, хотя им были известны и земледелие, и скотоводство.

    Около середины I тыс. н. э. культура текстильной керамики на рассматриваемой территории прекращает развитие. Зарождается и развивается новая — культура псковских длинных курганов, эволюционно никак не связанная с предшествующей.

    Ареал этой культуры простирается от юго-западного побережья Псковского озера и бассейна р. Великой на западе до бассейна р. Меты и верхнего течения Чагодощи включительно на востоке. На юге он захватывает верховья Западной Двины и бассейн ее правого притока р. Дриссы, на Полотчине (рис. 75). Наибольшая концентрация памятников культуры псковских длинных курганов наблюдается в бассейне р. Великой и на побережье Псковского озера.



    Рис. 75. Распространение памятников культуры псковских длинных курганов

    а — могильники с длинными курганами псковского типа;

    б — места находок браслетообразных незамкнутых височных колец середины I тыс. н. э.;

    в — ареал тушемлинской культуры;

    г — позднедьяковской культуры.


    Наиболее характерными памятниками ее являются длинные курганы — невысокие (около 1 м) валообразные насыпи от 10–12 до 100 м и более длиной.[611] Обычно они расположены в могильниках вместе с круглыми в плане (полусферическими) насыпями, среди которых есть и синхронные длинным, и более поздние, относящиеся к древнерусскому времени. Каждый длинный курган (или синхронный круглый) заключал несколько, иногда десятки захоронений по обряду трупосожжения. Кремация умерших совершалась на стороне, а собранные с костра остатки сожжения помещались в различных местах погребальных насыпей. Основная часть погребений помещалась в небольших ямках в основаниях курганов или в уже насыпанных курганах, некоторые захоронения рассыпались непосредственно на поверхности насыпей. Курганы окольцовывались ровиками шириной от 1,5 до 5,5 м и глубиной 0,5–1,2 м. Грунт из ровиков использовался для сооружения курганных насыпей. Вместе с тем ровики несли и культовую нагрузку — в моменты захоронений в них зажигались ритуальные костры.

    При сооружении курганов места, избранные для насыпей, предварительно ритуально выжигались («очищались огнем»), для чего использовали хворост или солому. Следами таких ритуалов являются выявляемые в длинных курганах подошвенные зольно-угольные прослойки толщиной от 2–4 до 15–30 см. Этот ритуал, по всей вероятности, был наследием обрядности прибалтийско-финского населения, в среде которого он имел распространение уже в начале нашей эры. Площадки, избранные для эсто-ливских каменных могильников с оградками, предварительно выжигались, в результате образовывались подстилающие зольно-угольные прослойки. Они зафиксированы также в более поздних погребальных памятниках води и корелы,[612] что свидетельствует о широком бытовании ритуала в древнем прибалтийско-финском ареале.

    В единичных курганных насыпях встречены выкладки из камней, изредка камнями обставляли и отдельные захоронения, очень редко камнями прикрывались остатки погребений. Применение камня не было свойственно славянскому погребальному обряду. Отмеченные выкладки следует рассматривать как наследие местной прибалтийско-финской обрядности. На основании косвенных данных устанавливается, что носители культуры текстильной керамики хоронили умерших по обряду трупосожжения, рассыпая остатки кремации в специальных местах (могильниках), обозначенных грудой камней или отдельными камнями.[613]

    Один из длинных курганов в Северике имел покров из валунных и плитняковых камней, что весьма характерно для курганов ятвягов. С ятвяжскими погребальными насыпями сопоставим и один из курганов в Выбутах. Оба они расположены в регионе нижнего течения р. Великой и говорят о том, что в среде среднеевропейских переселенцев, несомненно, были переселенцы из ятвяжских земель.

    Большинство погребений культуры псковских длинных курганов являются безурновыми и безынвентарными, что типично для славянской обрядности. Только в немногих курганах встречены единичные находки — бронзовые бляшки, пряжки, в том числе В-образные рифленые, железные ножи, глиняные пряслица, стеклянные бусы, часто оплавленные, и др. (рис. 76). Глиняная посуда рассматриваемой культуры неоднородна. Сравнительно небольшая часть сосудов имеет баночную форму и, скорее всего, восходит к керамике местного прибалтийско-финского населения. Другая часть керамического материала сопоставима с глиняной посудой тушемлинской культуры и вместе с тем с керамикой поселения Шелиги, упомянутого при характеристике суковско-дзедзицкой культуры.



    Рис. 76. Находки из памятников культуры псковских длинных курганов

    1 — равноплечная фибула;

    2, 6, 17 — гребни;

    3, 10, 14–16, 20 — бляшки;

    4, 5, 13 — височные кольца;

    7 — пинцет;

    8 — булавка;

    9, 11, 12, 19 — привески;

    18, 21–25, 29 — пряжки;

    26, 28 — браслеты;

    27 — накладка;

    30 — блоковидное кресало.

    1, 3–5, 7–16, 18–29 — металл;

    2, 6, 7 — кость;

    30 — камень.

    1 — Изборск;

    2, 6–9, 12, 17, 19 — Псков;

    3, 25, 27 — Жеребятино;

    4, 13 — Казиха;

    5, 28 — Городня;

    10, 11 —Арнико;

    14, 18 — Лезги;

    15, 20, 22 — Полибимо;

    16 — Светлые Вешки;

    21, 30 —Линдора;

    23 — Северик;

    24 — Липецы;

    26 — Горско;

    29 — Верепково.


    Селища рассматриваемой культуры пока изучены слабо. На поселении Варшавский шлюз-III при впадении р. Горюнь в Чагоду, занимающем площадь 140 х 60 м, раскопками исследованы остатки трех наземных жилищ размером от 4,1 х 5,3 до 5,1 х 8,4 м с печами-каменками. По углю, взятому из отопительного сооружения, получена дата 1600 ± 80 лет назад.[614] Жилая постройка со стенами столбовой конструкции и очагом-каменкой выявлена и при раскопках селища на озере Съезжем.[615] В западной части территории культуры псковских длинных курганов устраивались городища-убежища.[616]

    Время формирования этой культуры на основании В-образных рифленых пряжек, пельтовидных подвесок стиля Сёсдал, туалетного пинцета и двухшипного наконечника дротика определяется V в. Обычай сооружать длинные курганы зародился в Псковско-Ильменском крае. Им предшествовали грунтовые могильники, которые в ряде мест функционировали и позднее, параллельно с длинными курганами. Такие могильники исследовались на озере Съезжем, в урочище Кобылья Голова в нижнем течении Меты, недалеко от Изборска при д. Лезги и в Удомельском Поозёрье.[617]

    Остатки кремации на этих некрополях помещались в неглубоких ямках. Погребения обычно безынвентарные и безурновые, в редких могилах встречены единичные вещи, характерные для культуры псковских длинных курганов. Этап зарождения длинных курганов, по всей вероятности, отражают погребальные площадки, оконтуренные ровиками, с захоронениями, которые исследовались на юго-западном побережье Псковского озера, на озере Съезжее и в бассейне Чагодощи. Следует согласиться со схемой развития обрядности, предложенной Е. Н. Носовым: «Первоначально грунтовые захоронения совершались на естественных всхолмлениях, группируясь, скорее всего, в соответствии с определенными прижизненными отношениями умерших (в первую очередь родственными). В дальнейшем для грунтовых захоронений стали сооружать специально выделенные на местности погребальные площадки, окруженные ровиками. Земля из ровиков шла на выравнивание площадок… Затем площадки стали подсыпать, устраивая своеобразные платформы для совершения захоронений».[618] Так появились курганы. Впрочем, не исключено и иное развитие курганной обрядности. На первых порах население, пришедшее в Псковско-Ильменские земли, хоронило умерших по прежнему обряду в грунтовых могильниках, но устраивало их на невысоких природных всхолмлениях удлиненных очертаний. На Псковщине такие естественные валообразные возвышения с захоронениями известны в двух местах — Городище и Замошье. В равнинных местностях для подобных захоронений пришлось сооружать искусственные валообразные насыпи.[619]

    Переселенцы из Средней Европы, пострадавшие от наводнений и переувлажненности почвы, в новых местах проживания избирали участки, не подверженные таким явлениям, — песчаные возвышенности в сухих боровых лесах. Все могильники с ранними длинными курганами фиксируются в возвышенных местностях (не менее 150 м над уровнем моря), все находки В-образных рифленых пряжек — индикаторов миграционных процессов из Средней Европы — обнаружены в таких же возвышенных местностях.[620]

    Создателями культуры псковских длинных курганов, несомненно, были земледельцы. Ими были освоены прежде всего местности с дерново- и типично слабо- и среднеподзолистыми, а также с дерново-карбонатными и перегнойно-карбонатными почвами, которые наиболее пригодны для земледелия в Псковско-Ильменском крае.[621] Пришлому населению пришлось на первых порах освобождать от леса участки для сельскохозяйственной деятельности. Не располагая качественными орудиями для вырубки леса и обработки пахотных угодий, переселенцы вынуждены были заняться подсечно-огневым земледелием, которое на какое-то время стало главным агротехническим приемом для подготовки почвы к посевам. Подсечное земледелие, базирующееся на использовании огня и ручных орудий обработки земли, в сочетании с разведением скота, занятиями охотой, рыбной ловлей и лесными промыслами стало основой экономики носителей рассматриваемой культуры.

    Появление в Псковско-Ильменском регионе значительных масс нового населения привело к некоторой перегруппировке прибалтийско-финских племен. Немалые группы его оставили места своего проживания и переселились в области, не затронутые миграцией среднеевропейцев. Это стало импульсом дифференциации прибалтийско-финской языковой общности — начался процесс становления раннесредневековых эстов, ливов, води, корелы, суми и еми.[622]

    Натиск населения культуры псковских длинных курганов в западном направлении не стихал на протяжении всей третьей четверти I тыс. н. э. Для его сдерживания эстские племена на восточном пограничье соорудили цепь укрепленных пунктов.[623]

    Прибалтийские финны называют славян венедами. Высказываемая исследователями мысль о заимствовании западными финнами этого этнонима от германцев с исторической точки зрения не находит оправдания. Вторжение в середине I тыс. н. э. в прибалтийско-финский ареал большой массы среднеевропейских переселенцев, вышедших из исторического венедского региона, склоняет к предположению, что это пришлое население именовалось венедами. Этот этноним для наименования славян был воспринят всем прибалтийско-финским миром.

    О расселении среднеевропейского населения на Северо-Западе помимо данных археологии свидетельствуют материалы топонимики. 'Гак, картография гидронимов с основой тереб- (от глагола теребить «расчищать землю, готовить ее под пашню») показывает, что Псковско-Ильменский край составляет общий ареал с Повисленьем, Чехией и Словакией.[624] Р. А. Агеева на основе гидронимов, оформленных по праславянским моделям, выделила в Псковско-Ильменском крае регионы наиболее раннего оседания славян. Это бассейн р. Великой, земли к югу от озера Ильмень, а также области между Чудским и Псковским озерами, с одной стороны, и средним течением р. Луги — с другой.[625] Как раз в этих местностях наблюдается наибольшая концентрация длинных курганов псковского типа. В гидронимии бассейнов Псковского озера и Ильменя имеются и другие схождения с водными названиями современной Польши.[626] В лексических материалах проявляется некоторая близосгь псковских говоров со славянским миром Висленского бассейна.[627]

    Детали взаимоотношения пришлого населения с местным прибалтийско-финским трудно поддаются изучению. Отмеченные выше элементы в строениях длинных курганов и сохранение пласта западнофинской гидронимии говорят о включении аборигенных жителей в общий этногенетический процесс. По-видимому, в разных регионах обширного ареала культуры псковских длинных курганов он протекал неоднозначно, но генеральным направлением стала постепенная ассимиляция местных финнов.

    Культуру псковских длинных курганов можно рассматривать как славянскую, не исключая при этом в составе ее носителей и местных финнов, и балтов, находящихся на разных уровнях славянизации. В пользу этого говорит то, что она существеннейшим образом отличается от предшествующих древностей прибалтийских финнов, с одной стороны, и эволюционно связывается с достоверно славянскими материалами последующей поры — с другой. Сопоставительный анализ всех особенностей длинных курганов (и сопутствующих им круглых) с соответствующими показателями курганов IX–X вв. Псковской земли обнаруживает полнейшее единообразие.[628] Можно отметить ещё, что погребальный ритуал культуры псковских длинных курганов по всем параметрам сопоставим с достоверно славянской обрядностью ряда других территорий раннесредневекового славянства и существенно отличен от прибалтийско-финского и летто-литовского.

    По реликтам псковских говоров и новгородским берестяным грамотам реконструируется диалект славян, расселившихся в Псковско-Ильменском крае. Ныне он именуется древненовгородским. А. А. Зализняк показал, что это был один из диалектов праславянского языка.[629] Отсутствие в нем элементов второй палатализации дает основание утверждать, что группировка славянского населения, осевшая в бассейнах озер Псковского и Ильменя, оторвалась от основного славянского массива не позднее середины I тыс. н. э. и какое-то время проживала изолированно. Это полностью согласуется с данными археологии.

    Носители культуры псковских длинных курганов себя называли кривичами (венеды — общее название для одной из крупных частей славянского мира). Латыши до сих пор называют русских krievs, именем, явно производным от этнонима кривичи. Из племенных подразделений славянского этноса латышские племена (прежде всего латгалы) непосредственно соседствовали и находились в тесных контактах только с носителями культуры длинных курганов (небольшие группы их проникли на латгальскую территорию, и, наоборот, археологически фиксируется расселение небольших групп латгалов на Псковщине), то есть кривичами, поэтому их имя и распространилось на всё восточнославянское, а затем и русское население.

    Имеются и указания летописей о кривичах как жителях Псковской земли. Так, из летописной легенды о призвании варягов очевидно, что Изборск стоял в старой кривичской земле, а в Архангелогородском летописце сохранилось прямое известие об Изборске как кривичском городе.[630] Изборск находился в одном из регионов концентрации длинных курганов, а в VIII–IX вв., как показали его раскопки, был племенным центром одной из кривичских групп.

    С конца VII — начала VIII в. в восточной части ареала псковских длинных курганов получает распространение культура сопок. Сооружение длинных курганов здесь прекращается, население культуры псковских длинных курганов вливается в состав словен ильменских. В то же время часть населения рассматриваемой культуры переселилась в более южные земли — в Полоцкое Подвинье и Смоленское Поднепровье, где сформировалась особая культура смоленско-полоцких длинных курганов, о чем речь пойдёт ниже.

    Непосредственное развитие культуры псковских длинных курганов продолжалось только в Псковской земле. Здесь на смену валообразным насыпям приходят круглые курганы с одним—двумя захоронениями по обряду кремации. Эволюционная связь между этими курганами достаточно очевидна, они однотипны по всем своим особенностям, в том числе по деталям погребального обряда. Характерная для длинных курганов псковского типа подошвенная зольно-угольная прослойка — следы культового очищения огнем места, избранного для погребальной насыпи, — обычна и для круглых курганов как с остатками трупосожжения, так и с трупоположениями XI–XII вв. Последние курганы уже характеризуют кривичей псковских. Они бедны вещевым инвентарем, кривичи псковские не имели этнографических особенностей в женском убранстве. Перстнеобразные височные кольца, шейные ожерелья из единичных стеклянных бус, металлические браслеты и перстни, иногда встречаемые в курганах с трупоположениями, принадлежат в общевосточнославянским типам.

    ^^^Словене ильменские

    С этим племенным образованием связывается культура сопок.[631] Основным регионом её является бассейн Ильменя, где сосредоточено более 70 % могильников с сопками. Остальная часть их расположена в смежных областях — верховьях рек Луги и Плюссе и в бассейне Мологи. За пределами этой территории весьма немногочисленные сопки известны в бассейнах Западной Двины и р. Великой (рис. 77).



    Рис. 77. Распространение новгородских сопок и длинных курганов смоленско-полоцкого типа

    а — могильники с сопками;

    6 — могильники с длинными курганами смоленско-полоцкого типа.

    Ареалы:

    в — культуры псковских длинных курганов;

    г — тушемлинской культуры;

    д — мощинской культуры;

    е — вятичей (VIII в.);

    ж — роменской культуры.


    Сопки — высокие крутобокие насыпи с несколько уплощенной вершиной, окольцованные в основаниях валунами. Среди них есть, правда, и насыпи с полусферическими вершинами, и насыпи без видимой каменной обкладки. По своим размерам они весьма различны — от небольших, высотой 2–3 м и диаметром 12–14 м, до грандиозных, достигающих 10 м в высоту при диаметре основания около 40 м. Обычно сопки группируются в могильники, состоящие от 2–3 до 12 насыпей, но есть и одиночные сопки. Свыше четверти известных могильников с сопками содержат также обычные курганы или жальничные могилы.

    Сооружались сопки не единовременно, а в несколько приемов. Система возведения их была неодинаковой, но схематично она сводится к следующему. Сначала выкладывалось кольцо из валунов, примерно равное по диаметру основанию насыпи, имевшее, по-видимому, какой-то ритуальный смысл. Сразу же по возведении кольца сооружалась невысокая насыпь с плоской вершиной, в которой и совершались захоронения в ямках или непосредственно на поверхности. По прошествии некоторого времени, исчисляемого десятилетиями, насыпь увеличивали в высоту еще на 1,5–3 м, и опять-таки в ее верхней части совершались новые захоронения. Через некоторое время сопку подсыпали в третий раз и в течение многих лет хоронили в ней умерших. Среди дошедших до нас сопок есть и такие, которые сооружены в два или четыре приема, имеются насыпи без вторичной подсыпки. В ряде сопок выявляются индивидуальные особенности, не вписывающиеся в изложенную схему.[632]

    В основаниях некоторых сопок и в их насыпях на разной высоте раскопками выявлены разнотипные сооружения из камней. Иногда устанавливается их связь с захоронениями, в других случаях таковой не прослеживается. Среди этих сооружений более распространенными являются кладки-помосты, сложенные из валунов в один, реже — в два — три яруса. Форма их в плане различна, есть четырехугольные, подтреугольные, немало неправильных, рваных очертаний. Иногда в сопках открываются небольшие кучки, сложенные из камней. Все эти сооружения из камней находят полные аналогии среди погребальных древностей прибалтийско-финских племен, поэтому их появление в сопках следует рассматривать как местную традицию, привнесенную в культуру сопок местными славянизированными финнами.

    В некоторых сопках нижнего течения Волхова открыты стенки и выкладки треугольной формы, сложенные из валунов. Они имеют полные аналогии в курганах эпохи викингов Скандинавии. В Поволховье сопки с такими кладками относятся к сравнительно поздней поре. Появление кладок скандинавских типов, очевидно, отражает норманнское проникновение в Приладожье.

    Умерших в сопках хоронили по обряду трупосожжения. Кремация умерших совершалась, как правило, на стороне, в сопках помещались остатки сожжений, собранных с погребальных костров. Абсолютное большинство захоронений было безурновым и безынвентарным. Значительная часть их, в частности почти все поверхностные, не сохранилась до нашего времени, чем обусловлена малочисленность изученных археологами погребений. В очень немногих захоронениях встречены единичные, порой маловыразительные вещи (бусы, бронзовые спиральки, привески, бубенчики, перстни, бляшки, ножи, пряжки и др.).

    Поселения культуры сопок пока очень слабо исследованы. Это были преимущественно селища. Небольшие раскопки велись на поселениях Золотое Колено на р. Мете, где выявлены остатки наземных срубных домов площадью 18–24 кв. м с печами-каменками в углах, на селище при р. Прость, нижние отложения которого определяются вещевыми находками конца VII–VIII в., в Новых Дубовиках, Нестеровичах и др.

    Большой интерес представляют исследования поселения Бережок на озере Наволок в Удомельском Поозерье. В раскопе площадью около 350 кв. м зафиксированы остатки жилых наземных построек размером от 4,4 х 4,8 до 5,5 х 5 м, с отопительными устройствами из камней и следы хозяйственных строений меньших размеров и без печей. Поселение датируется в основном IX–X вв., но его возникновение относится к концу VIII в.[633] Отложения культуры сопок имеются и на некоторых городищах. Таковы Холопий Городок близ Новгорода, Новые Дубовики, Ладога и др.

    Керамика культуры сопок исключительно лепная и представлена двумя основными типами сосудов. Более распространенными являются слабопрофилированные приземистые (низкие, но широкие) горшки с прямым или слегка отогнутым наружу венчиком. Второй тип образуют широкогорлые биконические сосуды с отчетливым переломом в плечиках и чуть отогнутым верхним краем. Такие сосуды широко представлены в материалах из раскопок Ладоги, поэтому они именуются керамикой ладожского типа. Глиняная посуда поселений более разнообразна. Так, на селище Бережок, кроме посуды названных типов, обнаружены банковидные сосуды, хорошо профилированные горшки, миски и мисковидные сосуды.

    Вполне очевидно, что культура сопок никак не могла развиться из местных древностей прибалтийско-финских племен. Создателями ее могло быть только пришлое население при пассивном участии аборигенов. Ареал культуры сопок в значительной своей части налегает на восточные области территории псковских длинных курганов. Анализ взаимоотношений носителей этих культур показывает, что какое-то время население, оставившее длинные курганы псковского типа и культуру сопок, проживало на одной и той же территории чересполосно. Очень скоро начался процесс интеграции этих культур, в результате чего носители культуры псковских курганов оказались вовлеченными в единый этногенетический процесс и восприняли культуру сопок.

    Всякие попытки выявить на археологических материалах следы серьезного прилива нового населения в Приильменье накануне становления культуры сопок оказываются неплодотворными. Более реальной представляется мысль о расселении племенной группировки славян, создавшей эту культуру, в составе большого миграционного потока среднеевропейского населения периода великого переселения народов. На первых порах эти переселенцы проживали, по всей вероятности, островками среди носителей культуры псковских длинных курганов. Один из таких островков выявлен И. В. Ислановой в Удомельском Поозерье, характеризуемый специфическими древностями удомельского типа, которые датируются третьей четвертью I тыс. н. э.[634]

    Наиболее исследованным памятником этого региона является селище Юрьевская Горка, занимавшее узкую полосу берега р. Съежи близ оз. Удомля, его размеры 150 х 30–40 м. Раскопками изучены остатки наземных жилищ с очагами или печами, сложенными из камней. Судя по отсутствию столбовых ямок, это были срубные строения. Некоторые хозяйственные постройки имели стены столбовой конструкции.

    В керамической коллекции поселения значительную часть составляли горшки с округлым, плавно сужающимся к днищу туловом, с наибольшим расширением в верхней трети. Ближайшие аналогии им имеются в синхронных памятниках Северо-Запада (Михайловское в верховьях Западной Двины, Псковское городище и др.), несколько отдалённые — в керамике суковско-дзедзицкого ареала. В Удомельском Поозерье это явно привнесенная посуда. Кроме того, в материалах селища имеются банковидные сосуды, находящие параллели в местных памятниках раннего железного века, которые следует рассматривать как культурное наследие ассимилированных аборигенов. Сравнительно небольшой процент глиняной посуды составляют горшки со сглаженным ребром в верхней трети, которые стали основой керамики ладожского типа.

    В коллекции вещевых находок поселения Юрьевская Горка многочисленны пастовые и стеклянные бусы нескольких типов, позволяющие датировать памятник серединой и третьей четвертью I тыс. н. э. Найдены три железные пряжки, из которых две надежно определяются V–VII вв. Кроме того, обнаружены бронзовые спиральки, обоймица, подвески, фрагменты браслетов; железные ножи, топоры, наконечник стрелы, крючки, фитильные трубочки, трехчастные удила и пинцет; глиняные пряслица и каменные литейные формочки. Удила и пинцет имеют среднеевропейское начало.

    В расположенном рядом с поселением бескурганном могильнике открыто восемь захоронений — остатки трупосожжений находились в неглубоких округло-овальных ямках.

    Отмечая культурное своеобразие поселения и могильника Юрьевская Горка, И. В. Исланова высказала предположение, что этот комплекс и, очевидно, ему подобные, пока неисследованные, были основой развития культуры сопок, которая формировалась при взаимодействии носителей удомельских древностей с населением, представленным псковскими длинными курганами восточных земель Ильменского бассейна.[635] С этим положением на современном этапе знаний следует согласиться.

    В пользу такого решения вопроса свидетельствует преемственность важнейших элементов древностей удомельского типа и культуры сопок. Это хорошо видно при сопоставлении культурных элементов поселения Юрьевская Горка с материалами селища Бережок, принадлежащего к культуре сопок. Одинаковость проявляется и в керамических материалах, и в домостроительстве, и в погребальной обрядности. Поселения удомельского типа находятся в тех же ландшафтных условиях, которые характерны для культуры сопок.

    Активизация населения, представленного древностями удомельского типа, и включение носителей культуры псковских длинных курганов Ильменского региона в единый процесс становления культуры сопок обусловлены, скорее всего, природно-климатическими изменениями, имевшими место в VII в. В это время в Европе, в том числе в лесной полосе Восточно-Европейской равнины, наступило потепление. Заметно повышаются среднегодовые температуры, значительно уменьшается увлажненность. Количество осадков в VII в. было на уровне современности, а к началу VIII в. даже на 50 см меньше. Опускаются уровни озер и рек и их стока. Понижение зеркала Балтийского моря привело к падению уровней грунтовых вод, усыханию и сокращению болот.

    Период VIII–X вв. характеризуется теплым, умеренно влажным и малоизменчивым климатом. Это было время интенсивного почвообразования, особенно в поймах рек. Пойменные участки активно осваивались земледельцами. Складываются весьма благоприятные условия для развития земледелия и животноводства.

    География и топография памятников культуры сопок свидетельствуют, что в Ильменском крае население в VIII–X вв. обживало местности, наиболее целесообразные для пашенного земледелия. Уже говорилось, что сопки тяготеют преимущественно к дерново-карбонатным почвам, наиболее плодородным на Северо-Западе. Многие памятники культуры сопок приурочены также к плодородным аллювиальным участкам речных и озерных долин.

    Земледельческий уклад населения культуры сопок представляется несомненным. Доминировало, нужно полагать, пашенное земледелие, поскольку подсека на дерново-карбонатных почвах из-за особенностей их химического состава вообще невозможна.[636] Непосредственные следы древней пахоты зафиксированы при исследовании культового сооружения культуры сопок у д. Коломно в Юго-Западном Приильменье.[637] Пахотные борозды обнаружены и в Новгороде под культурными напластованиями Троицких раскопов. Установлено, что они оставлены узколопастными железными наконечниками сох, характерных для Новгородчины в IX–X вв.[638]

    Ландшафтная приуроченность к местностям, наиболее пригодным для пашенного земледелия, характерна также для памятников удомельского типа. Население же культуры псковских длинных курганов, как отмечалось, использовало в основном подсечно-огневую форму земледелия. Улучшение природных условий стало импульсом активизации пашенного земледелия, что способствовало единению разнокультурных групп славян и становлению в Приильменье культуры сопок. Конечно, нельзя при этом исключать, что отдельные группы племен культуры длинных курганов и в VIII–IX вв. сохраняли свой прежний уклад.

    В VIII в. в Ильменском регионе складывается новая погребальная обрядность. На смену грунтовым могильникам с захоронениями остатков трупосожжения в неглубоких ямках (или прямо на поверхности) приходят курганообразные насыпи — сопки при сохранении всех деталей прежнего ритуала. Вопрос о конкретных путях зарождения сопок остается нерешенным. По этому поводу были высказаны различные предположения. Согласно мнениям П. Н. Третьякова и Е. Н. Носова, сооружение погребальных насыпей в Новгородской земле обусловлено миграцией носителей мощинской культуры из Верхнеокского региона, где высокие курганы известны в предшествующее время. Однако новгородские сопки и мощинские курганы настолько различны по своему строению и керамическому материалу, что ни о какой-либо преемственности между ними не может быть речи. Мною высказана догадка, что обычай сооружения высоких насыпей был позаимствован от балтов в процессе передвижения в Приильменье через их земли, но подкрепить эту мысль конкретными данными пока не представляется возможным. Должны быть решительно отвергнуты и утверждения некоторых исследователей о заимствовании носителями культуры сопок курганной обрядности у норманнов. Ныне вполне очевидно, что скандинавы расселились в Новгородском крае позднее, когда обряд сооружения сопок уже сложился. Исключением может быть округа Ладоги, где сопки имеют больше сходных черт с погребальными памятниками Скандинавии. В целом же обычай сооружать сопки зародился в местной среде и связан с какими-то языческими представлениями.

    География памятников культуры сопок и последующая история ее носителей дают все основания отождествлять рассматриваемые древности со словенами ильменскими (новгородскими), о которых в русских летописях сообщается: «Словени же седоша около езера Илмеря, и прозвашася своимъ имянемъ».[639]

    В течение IX–X вв. культура сопок постепенно трансформируется в древнерусскую культуру Новгородской земли. Каких-либо нарушений эволюционного развития при этом не наблюдается. Эволюция прослеживается и в керамических материалах, и в домостроительстве, и в топографии поселений. Между сопками и древнерусскими курганами выявляются связующие элементы, свидетельствующие о спокойном развитии культуры и быта населения Приильменья. В сопках и курганах IX–X вв. с захоронениями по обряду кремации тождественны все детали обрядности, однороден и состав вещевых находок. Многие могильники с сопками продолжали функционировать и в X–XII вв. Курганы ильменских словен X–XII вв. нередко имеют в основаниях, как и сопки, кольцевые обкладки из камней, в отдельных насыпях фиксируются и кладки из камней как наследие обрядности культуры сопок.

    Подытоживая сказанное, следует отметить, что предки словен ильменских появились в Поильменье в середине I тыс. н. э. в составе большого потока среднеевропейских переселенцев. Какое-то время они более или менее крупными островками проживали на территории культуры псковских длинных курганов, в ее восточной части, сохраняя свой культурный облик. В хозяйственном укладе кривичей доминировало подсечно-огневое земледелие, а среди носителей удомельских древностей в какой-то степени сохранялась пашенная обработка почв. В связи с улучшением природно-климатической ситуации в Приильменье, большой вес приобретает пашенное земледелие. Носители удомельских древностей и культуры псковских длинных курганов включаются в общий этногенетический процесс, результатом которого стало формирование словен ильменских.

    ^^^Смоленско-полоцкая группа кривичей

    В середине I тыс. н. э., как свидетельствуют находки провинциально-римских типов, значительное число переселенцев из Средней Европы оседает в землях верхнего Немана, Полоцкого Подвинья и Смоленского Поднепровья. Местным населением здесь были балты, представленные двумя культурами — днепро-двинской и штрихованной керамики. В конце IV в. в тех местностях, где осело среднеевропейское население, их развитие прекратилось. Складывается новая культура, названная тушем-линской (рис. 78)[640]



    Рис. 78. План раскопок городища Тушемля (внизу) и реконструкция памятника (вверху), по П. Н. Третьякову


    Её территория охватывает Смоленское Поднепровье, Полоцко-Витебское Подвинье и смежные с ним области верховьев Вилии, Немана и Березины Днепровской. Основными памятниками этой культуры являются открытые поселения — селища, устраиваемые на песчаных останцах, холмах или на склонах коренных берегов близ рек и озер. Это были довольно крупные селения (большинство их занимало площадь в 1–2 га), застроенные наземными жилищами столбовой или срубной конструкции.

    Некоторое представление о застройке дали раскопки селища Дедило-вичи в бассейне верхнего течения Березины. Оно располагалось на склоне холма, и его обитатели, чтобы получить горизонтальные площадки для домостроения, вынуждены были врезать свои жилища одной стороной в грунт. Всего было зафиксировано не менее трехсот западин от жилищ. Дома ставились рядами на небольшом расстоянии друг от друга. Все они были срубными, размер их от 3 х 2,7 до 3,5 х 3 м. В 35 из 47 раскопанных жилищ отрыты печи-каменки, в четырёх — очаги. Рядом с домами находились небольшие хозяйственные строения.

    Через столетие по становлении тушемлинской культуры в ее ареале возникают городища, которые служили убежищами для населения окрестных селищ, а также местами языческого культа. При строительстве городищ нередко использовались заброшенные укрепленные селения раннего железного века — сооружались дополнительные укрепления — земляные валы по периметру и ещё два — три вала на склонах.

    Одним из таких городищ является Тушемля в верховьях Сожа. Оно было устроено на продолговатом мысе между двумя оврагами. Овальная площадка в 800 кв. м по периметру была обнесена двумя земляными валами с деревянными оградами на вершинах. На площадке впритык к валу находилась замкнутая постройка шириной 4–4,5 м со стенами столбовой конструкции и двускатным перекрытием. Поперечными перегородками она членилась на помещения размером б х 4 м. Семь или восемь из них имели в середине очаги, остальные использовались для хозяйственных нужд. С восточной стороны был устроен выход на поселение, от которого дорожка шла ко второму рву, и далее по его дну, обогнув городище, можно было выйти за пределы убежища. На мысовой части городища находилось языческое святилище в виде круглой утрамбованной площадки диаметром б м, по краю которой с интервалами стояли столбы, вероятно изображавшие языческих богов. В центре возвышался более массивный столб — изображение главного божества (рис. 78).

    Погребальными памятниками рассматриваемой культуры являются бескурганные могильники. Безраздельно господствовал обряд трупосожжения, кремация совершалась на стороне. Собранные с костра остатки кремации помещались в неглубокие округлые ямки в могильниках, располагавшихся на естественных возвышениях поблизости от поселений. Большинство погребений были безынвентарными, единичные — урновыми. В немногих захоронениях встречены бронзовые колечки, спиральки, обломки браслетов, бронзовые и стеклянные сплавы, бусина, булавка и глиняные пряслица.

    Керамика тушемлинской культуры изготавливалась домашним способом без применения гончарного круга. Наиболее характерными были горшкообразные сосуды тюльпановидной, биконической и усечённо-конической форм, лишенные орнаментации (рис. 79). Менее многочисленную группу составляли миски и мископодобные горшки. Они выделяются по характеру обработки поверхности — лощёной и подлощеной.



    Рис. 79. Находки из раскопок поселений тушемлинской культуры

    1–3, 7–10 — глиняные сосуды;

    4, 5 — железные серпы;

    6 — железное кресало.

    1, 8, 10 — Демидовка;

    2, 4, 9 — Тушемля;

    3, 7 — Акатово;

    5 — Гнездово;

    6 — Слобода-Глушица.


    На поселениях было развито прежде всего железообрабатывающее ремесло. Среди изделий из железа обычны находки ножей, топоров, серпов, кос, рыболовных крючков и др. На многих селищах найдены глиняные льячки, обломки тиглей с подтеками бронзы и литейные формочки. Среди предметов из цветных металлов встречены височные кольца, браслеты, спиральки, трапециевидные привески, пряжки и др.

    Ведущая роль в экономике тушемлинского населения, безусловно, принадлежала земледелию. Об этом свидетельствуют находки орудий сельскохозяйственного труда (серпы, косы, топоры, зернотерки, жернова) и зернового материала (ячмень двурядный и многорядный, мягкая пшеница, рожь, просо, овес, горох, бобы). Споро-пыльцевые исследования культурных напластований и грунтов из-под насыпей валов на городищах-убежищах указывают на подсечное земледелие. Это, по-видимому, характеризует раннюю фазу тушемлинской культуры. Распространение же совершенных по форме серпов и находки жерновов говорят о том, что наряду с подсекой функционировало и пашенное земледелие. Судя по остеологическим материалам, развито было и животноводство, а охота и рыбная ловля имели второстепенное значение.[641]

    На основании вещевых находок на поселениях Смоленщины П. Н. Третьяков датировал тушемлинскую культуру серединой и третьей четвертью I тыс. н. э.,[642] что подтвердилось дальнейшими исследованиями. Важные материалы для датировки культуры были получены при раскопках поселения Демидовка.[643] Здесь были найдены бронзовая подвеска-лунница с красной эмалью, которая по аналогиям датируется V — началом VI в., и гончарный серолощеный кубок, имеющий дунайские параллели V в. Несомненно, что в V в. рассматриваемая культура развивалась как уже полностью сложившаяся. А. Г. Митрофанов датировал ранние селища в белорусском регионе V–VI вв., а начало становления культуры относил к IV–V вв.[644] В целом комплекс вещей из Демидовского поселения определяется V–VII вв., что, как и исследования других памятников, дает полные основания датировать тушемлинскую культуру этим временем.

    Об её происхождении высказано несколько предположений. П. Н. Третьяков, публикуя материалы раскопок памятников этой культуры на Смоленщине, полагал, что она сложилась при взаимодействии носителей днепро-двинской культуры с проникшими в этот регион с юга племенами зарубинецкой культуры. На первом этапе результатом такого смешения стало формирование древностей типа среднего слоя Тушемли с явными позднезарубинецкими чертами, которые на следующей стадии трансформировались в тушемлинскую культуру.[645]

    К этой точке зрения присоединились многие исследователи. Так, А. Г. Митрофанов, исследовавший ряд памятников западной части ареала тушемлинской культуры, утверждал, что ее формирование происходило на основе местных древностей культуры штрихованной керамики при участии племен днепро-двинской культуры и продвинувшихся сюда носителей культуры типа Адаменки, которая ведет свое начало из позднеза-рубинецкой среды.[646] Однако серьезной аргументации в пользу этой гипотезы исследователь не нашел. Согласно представлениям В. Б. Перхав-ко, рассматриваемая культура была результатом взаимодействия местного населения Северной Белоруссии с расселившимися здесь племенами киевской культуры.[647]

    Мысль о становлении тушемлинской культуры при смешении местных культур раннего железного века с древностями позднезарубинецкого и киевского круга, привнесенными переселенцами с юга, бытует в литературе до сих пор.[648] Однако фактических материалов, подтверждающих эту точку зрения, по существу, нет. Ни одному из исследователей не удалось конкретно продемонстрировать, что на всей территории становления тушемлинской культуры действительно имело место расселение постзарубинецкого населения. Инфильтрация позднезарубинецких племен затронула в основном только южные области Смоленщины.

    Н. В. Лопатин выделяет на территории становления тушемлинской культуры древности типа Заозерье, характеризующиеся керамикой с расчесами и датируемые III–IV вв. По его мнению, к которому присоединяется и А. Г Фурасьев, эволюция шла от позднезарубинецких (киевских) древностей к памятникам типа Заозерье и далее к тушемлинскои культуре.[649] Однако глиняная посуда с расчесами не является характерным маркером киевской культуры, фрагменты ее в весьма небольшом числе встречены преимущественно в западной части ее ареала. Также единичны фрагменты керамики с расчесами и в памятниках Смоленского Поднепровья и Полоцкого Подвинья. Они обнаружены далеко не на всей территории формирования тушемлинскои культуры, и к V в. керамика с расчесами выходит из употребления.[650]

    Общий ареал глиняной посуды с расчесами позволяет рассматривать ее как реликт штрихованной керамики. Расчесы на сосудах, как показал Н. В. Лопатин, в основном наносились фрагментами костяных гребней римского времени. По всей вероятности, это продолжение обычая штриховки поверхности глиняных сосудов, распространенного среди одной из группировок местных балтов в раннем железном веке. Тогда она наносилась гребнеобразными орудиями или пучком соломы, в римское время с появлением костяных гребней они стали орудиями для «штриховки-расчесов». Значительная часть керамики с расчесами фиксируется в ареале культуры штрихованной керамики. По наблюдениям Е. А. Шмидта, такая посуда в Смоленском Поднепровье встречена в тех регионах позднезарубинецкой и днепро-двинской культур, где выявляется инфильтрация носителей культуры штрихованной керамики.[651] При расселении в этих землях среднеевропейского населения обычай «штриховки» глиняной посуды исчезает.

    Несомненным остается то, что становление тушемлинскои культуры стало концом развития местных древностей раннего железного века. Кроме существенных изменений в материальной культуре, при этом имела место коренная перестройка поселенческой структуры. Жизнь на городищах раннего железного века полностью затухает, все население концентрируется на открытых поселениях, которые становятся более крупными. Очевидно, что без внешнего импульса объяснить это невозможно.

    Племена киевской культуры и носители позднезарубинецких древностей никак не могли оказать единовременного существенного воздействия на затухание культур раннего железного века и тем более на становление новой. Если инфильтрация этих племен и имела место, то она, судя по данным археологии, не могла быть значительной и не могла охватить обширную территорию днепро-двинской и культуры штрихованной керамики.

    Несомненно, более существенной была миграция населения из Средней Европы, о чем свидетельствует концентрация в рассматриваемых землях находок провинциальноримского происхождения. Субстратом тушемлинской культуры были две различные культуры — днепро-двинская, оставленная одним из крупных племенных образований днепровских балтов, и культура штрихованной керамики, носители которой составляли ядро балтов — основных предков раннесредневековых летто-литовских племен. При этом следует подчеркнуть, что новая культура охватила только части ареалов этих культур раннего железного века, только те области, где находками провинциальноримских типов документируется расселение среднеевропейского населения. Следовательно, активным элементом при становлении тушемлинской культуры были пришлые племена.

    Исследователи не раз обращали внимание на некоторую близость глиняной посуды тушемлинской культуры к керамическим комплексам культуры псковских длинных курганов. На этом основании некоторые археологи строили догадки о становлении культуры псковских длинных курганов в результате расселения верхнеднепровско-западнодвинского населения в Псковско-Ильменском крае.[652] Однако синхронность культуры псковских длинных курганов и тушемлинской исключает генетическое развитие первой из второй. Параллели в керамических коллекциях этих культурных групп обусловлены родственностью их. Они вышли из единого венедского ареала Средней Европы. К этому можно добавить, что тушемлинская керамика имеет еще некоторые черты сходства с синхронной глиняной посудой суковско-дзедзицкого типа срединных и поморских областей Польши и Мекленбурга.

    В свете изложенного следует пересмотреть и вопрос об этнической принадлежности населения тушемлинской культуры. Полагая, что эта культура сложилась на базе местных древностей предшествующего времени, балтская атрибуция которых представляется несомненной, исследователи считали и племена тушемлинской культуры восточными балтами. Присутствие местных балтов в составе населения Смоленского Поднепровья и Полоцкого Подвинья несомненно — местное население при появлении среднеевропейского населения в основной массе не покинуло мест своего обитания. В отличие от Псковско-Ильменского региона, земли днепровских балтов были сравнительно плотно заселены, и местное население должно было составить заметный компонент в составе тушемлинского. Вместе с тем археологические материалы свидетельствуют, что и переселенцы не были ассимилированы в балтской среде. Этническими индикаторами нового населения являются, в частности, браслетообразные височные кольца (рис. 80), получившие распространение в этих землях в самом начале эпохи средневековья.



    Рис. 80. Распространение браслетообразных незавязанных височных колец в середине I тыс. н. э.

    а — памятники с находками браслетообразных колец;

    б — ареалы культурных новообразований периода великого переселения народов и начала средневековья (культуры псковских длинных курганов, тушемлинской, мерянской и муромской);

    в — ареалы распространения пражско-корчакской и пеньковской культур.

    1 — Радостай-Аленонис;

    2 — Луксненай;

    3 — Сейлюнай;

    4 — Бакшяй;

    5 — Слабаделе (Аловеле);

    6 — Мигонис;

    7—Аукштадварис;

    8 — Кернаве;

    9 — Квирбяй;

    10 — Кайренай;

    11 — Варапнишкес;

    12 — Пакрауглу;

    13 — Граужиняй;

    14 — Межонис;

    15 — Дусетос;

    16 — Эйкотишкис;

    17 — Жадавайняй;

    18 — Рокенай;

    19 — Прудники;

    20 — Микольцы;

    21 — Городище;

    22 — Свила;

    23 — Васильковка;

    24 — Аздятичи;

    25 — Дедиловичи;

    26 — Бельчица;

    27 — Казиха;

    28 — Городня;

    29 — Бароники;

    30 — Акатово;

    31 — Близнаки;

    32 — Демидовка;

    33 — Тушемля;

    34 — Отмичи;

    35 — Топорок;

    36 —Троицкое;

    37 — Луковня;

    38 — Щербинка;

    39 — Боршева;

    40 — Попадьинское;

    41 — Сарское;

    42 — Малодавыдовское;

    43 — Выжегша;

    44 — Кочкино;

    45 — Попово на Унже;

    46 — Безводное;

    47 — Ахмылово;

    48 — Максимове;

    49 — Малышеве;

    50 — Тумовское;

    51 — Подболотня;

    52 — Борки;

    53 — Старый Кадом.


    Это проволочные украшения большого или среднего диаметра, в том числе и весьма крупные, с сомкнутыми или заходящими концами (рис. 81). Найдены они на многих памятниках тушемлинской культуры, и можно говорить о характерности этих колец для ее носителей, по крайней мере для значительной части их.[653]



    Рис. 81. Браслетообразные височные кольца середины I тыс. н. э.

    1 — Эйкотошкис;

    2 — Демидовка;

    3 — Попово на Унже;

    4 — Попадьинское;

    5 — Отмичи;

    6 — Микольцы.


    Как уже отмечалось, височные кольца были излюбленным женским украшением значительной части раннесредневековых славян и являются надежным индикатором для выделения славянских древностей среди материалов соседних этносов.

    Средневековые древности финно-угорских и летто-литовских племен, заселявших лесные области Восточной Европы, ныне достаточно хорошо изучены.[654] Можно вполне определенно утверждать, что ни одному из племенных образований балтов и финно-угров, не затронутых славянским влиянием, ношение височных колец не было свойственно. Женское убранство прибалтийских и волжско-камских финнов, как и летто-литовских племен, было своеобразным и не могло включать височные кольца. Единичные височные кольца славянских типов, изредка встречаемые в древностях Прибалтики, Волго-Камья и Приуралья, отражают культурные и этнические контакты местного населения со славянским миром.

    Появившиеся в тушемлинской культуре браслетообразные височные украшения без каких-либо перерывов продолжали бытовать в лесной зоне Восточно-Европейской равнины до X–XIII вв. включительно, когда их славянская принадлежность уже не вызывает никаких сомнений. В этой связи в составе тушемлинской культуры рассматриваемые украшения должны быть отнесены к славянскому этносу.

    Вычленить в составе населения тушемлинской культуры местный балтский и пришлый славянский этнические компоненты не представляется возможным. По всей вероятности, в ареале этой культуры сформировался культурный славяно-балтский симбиоз с общим домостроительством, керамическим материалом и погребальной обрядностью. Можно полагать, что время тушемлинской культуры было начальным этаном славянизации местного населения.

    Ареал браслетообразных височных колец в середине и третьей четверти I тыс. н. э. не ограничивался территорией тушемлинской культуры. В восточном направлении он простирался до междуречья Волги и Оки. Наиболее западные находки аналогичных височных колец встречены в юго-восточной части современной Литвы. Здесь в конце IV — начале V в. археологически надежно фиксируется появление нового населения, расселившегося среди племен культуры штрихованной керамики. Переселенцами сюда был привнесен неизвестный прежде курганный обряд погребения. В течение V–VI вв. в этом регионе сооружались округлые в плане погребальные насыпи высотой от 0,5 до 1,2 м, сложенные целиком из камней или имеющие в основании венцы из валунов. Умерших хрони-ли по обряду ингумации в подкурганных ямах. Погребальный инвентарь представлен украшениями, металлическими деталями одежды, изредка встречаются орудия труда и фрагменты керамики.[655]

    В этих курганах неоднократно встречены височные кольца, изготовленные из проволоки круглого, иногда ромбического сечения. Диаметр их колеблется от 3–4 до 8–10 см. Концы колец обычно заходят друг на друга и нередко, как и тушемлинские, утолщены. Раскопками установлено, что женщины носили их на висках по одному или несколько с обеих сторон головы.[656]

    Обряд сооружения каменных или каменно-земляных курганов был привнесен в Юго-Восточную Литву, безусловно, из ятвяжского региона Сувалкии, где такие насыпи были хорошо известны ещё в римское время.[657] Появление на территории Литвы западнобалтского населения совпадает с концом существования культуры штрихованной керамики и распространением качественно новой глиняной посуды — шероховатой (или ошершавленной) — и предметов провинциальноримских среднеевропейских типов. Меняется и структура поселений.

    Материалы краниологии показывают, что население, оставившее в Литве каменно-земляные курганы конца IV — начала VI в., было неоднородным в племенном отношении — мужчины и женщины принадлежали к разным антропологическим типам. Мужской части населения свойственна узколицесть и грацильность, их антропологический тип сопоставим с раннесредневековыми ятвягами Сувалкии. Женщины принадлежали к умеренно массивному широколицему типу.[658]

    Очевидно, что основу мужского населения Юго-Восточной Литвы в рассматриваемое время составляли в большей степени пришлые ятвяги, которые и принесли сюда курганный обряд. Эти мужчины вступали в брачные связи с женщинами иного происхождения. Последние, судя по браслетообразным височным кольцам, были родственны славянскому компоненту тушемлинской культуры.

    В VI в. юго-восточные области Литвы были затронуты новой волной миграции, которая привела к становлению культуры восточнолитовских курганов. Последняя достаточно определенно связывается с летописной литвой.[659] Население, оставившее каменные и каменно-земляные курганы, нужно полагать, растворилось в новой этнической среде. Обычай ношения браслетообразных височных колец здесь в VI в. исчезает.

    На рубеже VII и VIII вв. в Полоцком Подвинье и Смоленском Поднепровье получают распространение длинные и удлиненные курганы, именуемые в археологической литературе смоленско-полоцкими. Они заметно отличаются от валообразных погребальных насыпей псковского типа и характеризуются своеобразным вещевым инвентарем, поэтому выделяются в отдельную археологическую культуру.[660]

    Смоленско-полоцкие длинные курганы отличаются от псковских прежде всего внешним обликом: их длина не превышает 30 м, а большинство насыпей вытянуты всего на 12–20 м. Они не имеют в основании зольно-угольных прослоек, что вполне объяснимо, поскольку эта обрядность была наследием прибалтийско-финского населения, а в рассматриваемом регионе дославянскими жителями были балты. Весьма существенны и отличия в вещевых коллекциях. В составе инвентарей культуры смоленско-полоцких длинных курганов обычны металлические части женских головных уборов типа летто-литовских вайнаг, полусферические бляхи, проволочные биэсовидные украшения, трапециевидные и грибовидные привески, костяные привески-уточки. Некоторые их этих украшений имеют аналогии в синхронных древностях Литвы и Латвии, что стало для некоторых исследователей поводом для отнесения культуры смоленско-полоцких длинных курганов к балтскому этносу.[661]

    Балтские предметы встречаются и среди тушемлинских древностей, поэтому наличие их в памятниках рассматриваемой культуры является вполне правомерным — тушемлинское население не покидало мест своего проживания при формировании новой культуры. Балтские вещи в Смоленской и Полоцкой землях обнаруживаются и позднее, в курганах X–XII в., свидетельствуя о длительности процесса славянизации аборигенного населения.

    В деталях погребальной обрядности в культурах смоленско-полоцких и псковских длинных курганов существенных различий не проявляется. Если они и есть, то не носят принципиального характера и обусловлены как сложением на базе разных субстратов, так и разновременностью памятников. Становление культуры смоленско-полоцких длинных курганов можно объяснить только инфильтрацией населения псковских длинных курганов на территорию, занятую племенами тушемлинской культуры. В ареал длинных курганов при этом вошли далеко не все области тушемлинской культуры, а только те земли, которые непосредственно примыкают к региону бытования псковских длинных курганов. Не исключено, что отлив носителей псковских длинных курганов был обусловлен активизацией словен ильменских. Именно в это время культура сопок распространяется на значительной части Ильменского бассейна.

    Общий ареал длинных курганов, подразделяемый на две части — псковскую и смоленско-полоцкую, соответствует трем историческим землям Древней Руси — Псковской, Полоцкой и Смоленской, принадлежащим кривичам. Думается, что есть все основания рассматривать ареал длинных курганов как территорию расселения кривичей, которые уже на ранней стадии дифференцировались на две этнографические группы — псковскую и смоленско-полоцкую.

    Псковская, Смоленская и Полоцкая земли объединяются в единый ареал по диалектным данным. Ныне псковские говоры принадлежат к переходным, сложившимся при взаимодействии наречия, ставшего севернобелорусским (в период Древней Руси это смоленско-полоцкие говоры), с северновеликорусским.[662] При этом языковые особенности, связывающие псковские говоры с говорами других кривичских земель, получили самое последовательное распространение. В этой связи следует полагать, что в конце I и начале II тыс. н. э. отчетливого рубежа между псковскими и смоленско-полоцкими говорами ещё не было. Формирование южного рубежа псковских говоров, то есть пучка изоглосс, отделяющих их от севернобелорусского диалекта, относится ко времени Великого Литовского княжества.[663]

    В Смоленско-Полоцком регионе, как отмечалось выше, в середине I тыс. получили распространение браслетообразные височные кольца. Они бытовали и среди населения культуры смоленско-полоцких длинных курганов. Вместе с тем в ареале этой культуры в VIII–IX вв. сформировались оригинальные височные украшения — проволочные, диаметром от 5 до 10 см, с пластинчатыми расширениями на заходящих друг на друга незамкнутых концах. Один конец их, а иногда и оба завершались крючкообразно. Плоские части этих украшений орнаментировались нарезными зигзагообразными линиями. В единичных случаях на пластинчатых частях колец делались небольшие отверстия, через которые продевались тонкие проволочные колечки с трапециевидными пластинчатыми привесками (рис. 82).



    Рис. 82. Височные кольца культуры смоленско-полоцких длинных курганов

    1 — Заозерье;

    2 — Цурковка;

    3 — Дроково.


    Такие височные украшения стали весьма характерными для культуры смоленско-полоцких длинных курганов. Помимо того, они разрозненно найдены в единичных памятниках более северных территорий (городище Псковское, Камно, Ржева Пустая, Городище близ Великих Лук, Ладога). Прямых аналогий им в синхронных или более ранних материалах Восточноевропейского региона не обнаруживается. Догадка о том, что эти украшения восходят к летто-литовским дротово-пластинчатым шейным гривнам с заходящими концами, высказываемая некоторыми исследователями, должна быть отвергнута, поскольку такие гривны в Юго-Восточной Прибалтике получили широкое распространение только в X–XI вв., когда рассматриваемые височные кольца уже вышли из употребления.

    Основу смоленско-полоцких колец VIII–IX вв., безусловно, образуют бытовавшие в этом регионе с тушемлинского времени браслетообразные украшения. Другим слагаемым элементом при оформлении этих височных колец стали лунничные украшения, с которыми их роднят и зигзагообразные штихельные узоры, и крючкообразные завершения на концах. Серповидные пластинчатые расширения, появившиеся на проволочных (браслетообразных) кольцах, следует рассматривать как подражания лунничным украшениям, широко бытовавшим в Дунайских землях.[664]

    Появление лунничных височных колец в лесной полосе Восточно-Европейской равнины, о чем подробнее будет сказано ниже, отражает широкую инфильтрацию славянского населения с Дуная. Одним из колец, явно привнесенных из Среднедунайских земель, является находка в могильнике с длинными курганами в Арефино на Смоленщине.[665] Фрагмент лунничного височного кольца встречен ещё при раскопках жилища 38 в отложениях тушемлинской культуры на селище близ д. Городище в Мядельском р-не Белоруссии.[666]

    Привнесение в Смоленско-Полоцкий регион лунничных височных колец, где до этого имели хождение браслетообразные украшения, и породило гибридные — проволочно-пластинчатые. Они и стали характерными для населения культуры смоленско-полоцких длинных курганов. При этом полного вытеснения браслетообразных височных колец не произошло. Они продолжали бытовать, о чем можно судить по фрагментарным находкам их в захоронениях смоленско-полоцких курганов Слободы-Глушицы, Пнева, Слободы, Ярцева и других. Неоднократно встречены браслетообразные височные кольца и на синхронных поселениях. Сказать, были ли какие-либо племенные различия между теми жителями Смоленско-Полоцкого региона, которые носили браслетообразные кольца, и теми, что предпочитали проволочно-пластинчатые височные украшения, затруднительно. К X столетию браслетообразные кольца вытесняют проволочно-пластинчатые. В X–XIII вв. в областях расселения смоленско-полоцких кривичей получают повсеместное распространение браслетообразные височные кольца с завязанными концами, ставшие этнографическим маркером этого восточнославянского племени.[667]

    ^^^Меря

    Миграционные волны периода великого переселения народов, исходившие из Средней Европы, затронули также междуречье Волги и Оки, о чем свидетельствуют прежде всего вещевые находки провинциально-римских типов. До этого западные районы междуречья были заселены балтами, родственными племенам днепро-двинской культуры (позднедьяковские древности Москворечья и Верхневолжья), восточная часть принадлежала поволжским финнам.[668]

    Появление среднеевропейского населения полностью нарушило жизнь и быт местного населения. Ещё в 40-х гг. XX в. исследователи обратили внимание на то, что поселения дьяковской культуры прекращают функционировать в V–VI вв. П. Н. Третьяков и О. Н. Бадер попытались объяснить это изменениями социально-экономического уклада, в результате чего население покинуло прежние укрепленные поселения и стало осваивать селища.[669] К. А. Смирнов, проанализировавший вещевые коллекции дьяковских городищ, показал, что дьяковская культура действительно прекращает свое развитие в V–VI вв. Встречаемые на городищах единичные более поздние вещи исследователь справедливо объяснял посещением этих мест уже после их запустения.[670]

    Этот вывод подтверждается и региональными изысканиями. Так, Н. А. Кренке в развитии культуры раннего железного века бассейна верхнего и среднего течения р. Москвы выделил четвертый и пятый этапы, составляющие позднедьяковскую культуру. Четвертый период, датируемый III–V вв. н. э., был временем расцвета этой культуры. Население проживало на городищах и селищах. В пятом периоде (VI–VII вв.) наблюдается культурный и экономический упадок жизни, это был конец развития дьяковской культуры. Памятников этой культуры позднее VII в. в Москворечье, заключает исследователь, нет вовсе.[671]

    В Верхневолжье расцвет дьяковской культуры В. И. Вишневским определяется V в. до н. э. — III в. н. э. Позднее имела место существенная трансформация культурного развития — очень быстро исчезает сетчатая керамика, ее вытесняет гладкостенная посуда без орнамента или с орнаментом лишь по краю венчиков, появляется лощеная керамика. Исследователь не определяет причины таких изменений, но, по-видимому, они обусловлены инфильтрацией в среду поволжских финнов балтского населения. Далее В. И. Вишневский выделяет своеобразный вещевой комплекс, датирующийся V–VI вв. и включающий серпы с петлей, ножи с уступом на горбинке, пластинчатые кресала, костяные гребни и др. Региональный характер работы не дал возможности для объяснения появления новых предметов. Теперь же очевидно, что это было результатом миграции среднеевропейского населения. Именно в это время на ряде поселений (Березняки, Попадьинское, Устье) появляются и первые наземные сруб-ные постройки. Этим периодом завершается история местного населения.[672] Встречаемые на некоторых поселениях предметы VIII–IX вв. уже никак не связаны со слоями позднедьяковской культуры.

    Поселения VII–IX вв. Москворечья и Верхневолжья остаются слабо-изученными. Поэтому многое в истории этих регионов пока кажется туманным. В частности, не удается детально проследить ход этногенетиче-ских процессов. Верхневолжский регион пополнялся небольшими группами кривичей, о чем свидетельствует появление здесь единичных длинных курганов. В XI–XII вв. в Тверское Поволжье и левобережную часть бассейна верхнего течения р. Москвы имела место значительная инфильтрация смоленско-полоцких кривичей, наиболее ярким показателем чего является распространение в этих областях браслетообразных завязанных височных колец.

    Несколько отчетливее этническая ситуация третьей четверти I тыс. н. э. вырисовывается в более восточных землях — в междуречье Волги и Клязьмы. Работами А. Е. Леонтьева установлено, что между местными дьяковскими древностями раннего железного века и культурой второй половины I тыс. н. э. прямой преемственности не выявляется. В третьей четверти этого тысячелетия здесь формируется совершенно новое культурное образование, что могло быть обусловлено только появлением нового населения. Миграционный процесс привел к коренной перестройке системы расселения. Прежние небольшие поселения, приуроченные к пойменным лугам, в основной массе забрасываются. Получают распространение поселения более крупных размеров, которые тяготели уже к участкам с наиболее плодородными почвами. Ведущую роль в экономике населения теперь стало играть земледелие. Более того, материалы археологии дают основание говорить о развитии пашенного земледелия при возможной специализации отдельных поселений на животноводстве, охоте и рыболовстве. Существенно увеличивается при этом численность населения.[673]

    А. Е. Леонтьев полагает, что пришлым населением, создавшим новую культуру в междуречье Волги и Клязьмы, была финноязычная меря, и именует эту культуру мерянской. Вопрос о происхождении пришлого населения остается в работе А. Е. Леонтьева нерешенным. Лишь мимоходом он высказывает мысль о возможном переселении пришельцев из региона рязанско-окских могильников. Однако подтвердить эту догадку какими-либо фактическими данными исследователь даже не пытался. Между тем сопоставительный анализ особенностей культуры рязанско-окских могильников и древностей второй половины I тыс. н. э. Волго-Клязьминского междуречья достаточно определённо демонстрирует невозможность генезиса последних из рязанско-окских. Совершенно различны и погребальная обрядность, и комплексы женских украшений, и керамические материалы. Имеются, правда, отдельные однотипные украшения, предметы труда и быта, встречаемые и на Средней Оке, и в междуречье Волги и Клязьмы. Однако все эти находки не составляют специфики ни культуры рязанско-окских могильников, ни мерянской культуры — они широко распространены в материалах нескольких культур Волжского региона, не являясь культурно определяющими.

    Вопрос о сложении новой (мерянской) культуры в Волго-Клязьминском междуречье невозможно решать без учета распространения в этом регионе предметов провинциальноримских типов. Их появление здесь, как и в других землях Восточно-Европейской равнины, безусловно, отражает прилив населения из Среднеевропейского ареала. Каких-либо следов иных миграций в археологических материалах при этом никак не обнаруживается. Следовательно, становление мерянской культуры может быть только результатом взаимодействия среднеевропейских переселенцев с финноязычными аборигенами. Эта культура в некоторой степени родственна культурам тушемлинской и псковских длинных курганов, сформировавшимся в то же время.

    Большинство селищ второй половины I тыс. н. э. в Волго-Клязьминском междуречье занимают пологие склоны возвышенностей коренных берегов рек и озер. Площади их — от 1 до 6 га. Жилищами служили преимущественно наземные срубные постройки с печами-каменками. На некоторых поселениях выявлены и полуземляночные строения.

    Известны и немногочисленные укрепленные поселения, среди которых выделяется Сарское городище на берегу оз. Неро, которое, по-видимому, было административным (племенным) центром. Оно устроено на всхолмлении среди заливных лугов. Его срединная часть площадью свыше 8000 кв. м, обнесенная валами, была древнейшим селением, к которому со временем прирастали неукрепленные участки. Общая застроенная площадь поселения к X в. достигла 2,7 га.

    Около Сарского городища исследован грунтовой могильник, в котором открыты захоронения по обрядам кремации и ингумации. Наиболее ранние погребения датируются VI–VII вв. Подобные могильники известны и в других местностях Волго-Клязьминского междуречья.

    Керамические материалы рассматриваемой культуры неоднородны. Вся глиняная посуда изготавливалась без гончарного круга. По характеру обработки поверхности она членится на две группы: 1) с шероховатой и бугристой поверхностью; 2) лощеная и с заглаженной поверхностью. Довольно много горшкообразных сосудов с максимальным расширением в верхней половине, несколько напоминающих синхронную славянскую керамику других регионов. Но нередки и приземистые «кубовастые» сосуды, которые исследователи обычно связывают с местным финским этносом. Реже встречаются банковидные сосуды. На Сарском городище обнаружены и глиняные сковородки.

    Вещевой материал, полученный при обследовании поселений и могильников Волго-Клязьминского междуречья, включает железные орудия труда, предметы вооружения, бытовые находки, различные украшения из цветных металлов, изделия из кости и глины и свидетельствует о поступательном развитии материальной культуры вплоть до древнерусского периода.

    Разнохарактерность керамики и вещевых коллекций указывает на некоторую неоднородность этнического состава населения культуры второй половины I тыс. н. э. На присутствие финского этнического компонента среди жителей Сарского поселения указывают и приземистые сосуды, и украшения финно-угорского облика. Да и пласт древней финской гидронимии Волго-Клязьминского междуречья достаточно определенно свидетельствует об участии финноязычных аборигенов в генезисе раннесредневекового населения этого края. Вместе с тем несомненно, что культуру Сарского поселения, как и подобных ему памятников, никак нельзя относить целиком к финскому этносу.

    Основными создателями мерянской культуры все же были не местные финны, а среднеевропейские переселенцы. Только в этом случае могла сложиться новая поселенческая структура, которая оставалась неизменной и в древнерусское время, и мог возобладать земледельческий облик экономики. Нельзя не обратить внимание и на то, что тип расселения, сформировавшийся в третьей четверти I тыс. н. э., оставался в этом регионе неизменным позднее, в том числе в период Древнерусского государства. Каких-либо трансформаций в эволюции культуры, быта и экономики при перерастании мерянской культуры в древнерусскую здесь не наблюдается. Достаточно очевидно, что основы так называемой мерянской культуры и быта были заложены во второй половине I тыс. н. э. населением, пришедшим из Средней Европы.

    Как и в других регионах лесной полосы Восточно-Европейской равнины, затронутых среднеевропейской миграцией в Волго-Клязьминском междуречье, в составе переселенцев доминировал славянский этнический компонент. Об этом наиболее ярко свидетельствует распространение в местах оседания нового населения браслетообразных височных колец с сомкнутыми или заходящими концами (рис. 80 и 83). Они появляются в рассматриваемой области в V–VI вв. и идентичны тушемлинским. В Москворечье такие украшения найдены на поселениях Боршева, Дьяково, Луковня, Троицкое, Щербинка, на верхней Волге — в Отмичах и Топорке, в междуречье Волги и Клязьмы — на Сарском городище и в ранних захоронениях Сарского могильника, на городищах Выжегша и Мало-Давыдовское, на селищах Пеньково, Попадьинское, Шурскол-III и Новотроицкое. На Троицком городище браслетообразные кольца обнаружены в верхних культурных напластованиях, определяемых не позднее V — начала VI в.[674] Находка подобного украшения на Попальинском селище позволяет говорить, что они бытовали в Ярославском Поволжье уже в VI столетии.[675]



    Рис. 83. Распространение браслетообразных незавязанных височных колец в XI–XIII вв.

    а — памятники с находками этих украшений.

    Ареалы:

    6 — ильменских словен;

    в — смоленско-полоцких кривичей;

    г — дреговичей;

    д — радимичей;

    е — вятичей.


    Носители браслетообразных височных колец с сомкнутыми или заходящими концами, осевшие в западных районах Волго-Окского региона и в междуречье Волги и Клязьмы, занятых балтскими и поволжско-финскими племенами, включили аборигенов в единый этногенетический процесс, и это новообразование стало ядром-основой древнерусского населения Северо-Восточной Руси.

    Браслетообразные височные кольца с сомкнутыми или заходящими концами бытовали в рассматриваемом ареале беспрерывно до XIII вв. включительно и стали одним из важнейших этнографических признаков племенной группировки Ростово-Суздальской земли. В IX–X вв. носители этих украшений распространились на север, достигнув Белозерья.

    Согласно акцентологическим изысканиям, восточно-великорусские говоры междуречья Волги и Оки составляют особую (четвертую) группу. «Диалекты этой группы ввиду сугубой архаичности их акцентной системы не могут быть объяснены как результат вторичного развития какой-либо из известных акцентологических систем, а должны рассматриваться как наиболее раннее ответвление от праславянского; этнос носителей этого диалекта представляет, по-видимому, наиболее ранний восточный колонизационный поток славян».[676] Достаточно ранняя изоляция этого диалекта, отмечают исследователи, препятствовала распространению «долготной» и «краткостной» оттяжек, свойственных другим первоначальным диалектным группам праславянского языка.

    Б. М. Ляпунов и Ф. П. Филин, разрабатывая вопросы диалектного членения славян Восточно-Европейской равнины, высказали мысль о том, что Ростово-Суздальская земля была заселена особым восточнославянским племенем, название которого не дошло до нас, и владимиро-суздальские говоры ведут свое начало от диалекта этого племени.[677]

    Таким образом, результаты, полученные на археологических материалах, о раннем освоении славянами междуречья Волги и Клязьмы подкрепляются лингвистическими данными. При этом нельзя не обратить внимания и на то, что распространение браслетообразных височных колец с сомкнутыми и заходящими концами в XI–XIII вв. в значительной степени соответствует и региону говоров четвертой акцентологической группы[678] и владимирско-поволжской группе северновеликорусского наречия.[679]

    Судьба племен дьяковской культуры в условиях расселения среднеевропейского населения была неодинаковой. Какая-то часть финноязычного населения, по-видимому, не была затронута влиянием культуры пришлого населения и продолжала обитать в мелких неукрепленных селениях, сохраняя свой быт и прежний хозяйственный уклад. Археологически такие поселения трудноуловимы, поэтому пока остаются неизученными. По всей вероятности, они имели тот же облик, что известные по историческим материалам «мерские станы». Они сохранялись преимущественно в отдаленных залесенных микрорегионах, в местностях, непригодных или малопригодных для пашенного земледелия.

    Среднеевропейские переселенцы очень скоро, если не сразу, вступили в контакты с финскими аборигенами. Это, в частности, наблюдается в округе оз. Неро, в регионе концентрации пришлого населения. Здесь образовались единые поселения и могильники с общей «мерянской» культурой второй половины I тыс. н. э. Постепенно единая культура распространяется по всему междуречью Волги и Клязьмы. Финноязычная меря, по-видимому, все более и более втягивалась в единый этногенетический процесс, который вел к формированию древнерусского населения Ростово-Суздальской земли.

    На территории финской мери, наряду с характеризуемыми браслетообразными височными кольцами, появились и специфические — браслетообразные втульчатые. Один конец их завершался втулкой, другой, несколько заостренный, вставлялся в неё (рис. 84). Такие украшения в сравнительно небольшом количестве разбросанно встречены по всему ареалу мери.[680] Скорее всего, они носились местным населением, включившимся в процесс славянизации.




    Рис. 84. Височные кольца финноязычных мери и муромы, производные от славянских браслетообразных украшений

    1 — втульчатое височное кольцо;

    2, 4 — подвески;

    3 — щитковое височное кольцо.

    1, 2 — Сарский могильник;

    3, 4 — Максимовский могильник.


    Начавшийся во второй половине I тыс н. э. ассимиляционный процесс завершился лишь в первых веках II тыс. н. э. Финские культурные элементы в сравнительно небольшом числе отчетливо проявляются еще в курганах XI–XIII вв.[681] О длительном сожительстве местного финноя-зычного и пришлого населения в рассматриваемом регионе говорят и данные ойконимии.[682]

    Очевидно, в условиях славяно-финского симбиоза этноним местного населения — меря — был перенесен, как это нередко было в древней истории Европы, на все население междуречья Волги и Клязьмы. Накануне и в период становления Древнерусского государства все жители Ростовского края назывались мерей. В Повести временных лет сообщается, что первыми жителями были «в Ростове меря», «на Ростовском озере меря, а на Клещине озере меря же».[683]

    В середине IX в. словене ильменские, кривичи и меря образовали конфедерацию трех племен — раннее военно-политическое образование с общим войском, сумевшим отразить набеги дружин норманнов.[684] Согласно летописному Сказанию о призвании варягов, в 60-х гг. этого столетия эти племена приглашают на княжение трех братьев из Скандинавии.

    Меря упоминается в летописях среди участников похода Олега 882 г. на Киев и похода Руси 907 г. на Константинополь. Это было уже не поволжско-финское племя, а воины из среды населения Ростовской земли, сформировавшегося в условиях славяно-мерянского симбиоза.

    ^^^Мурома

    Массив славянского населения, осевшего в середине I тыс. н. э. в Волго-Окском регионе, нужно полагать, был весьма многочисленным и довольно активным. Из региона раннего расселения носителей браслетообразных височных колец с сомкнутыми и заходящими концами исходили культурные и этнические импульсы на соседние территории. Уже в VII в. славяне проникли в область расселения поволжско-финского племени муромы. В Малышевском могильнике, принадлежавшем этому племени, браслетообразные кольца рассматриваемого облика встречены в единичных захоронениях ранней стадии («А»). Носились они по одному или по два с каждой стороны головы.[685] В Кочкинском могильнике, датируемом второй половиной VII — первой половиной VIII в., браслетообразные кольца с сомкнутыми концами обнаружены в десяти погребениях: в двух по обряду кремации, остальные при трупоположениях, преимущественно с нехарактерной для финно-угорского мира западной ориентировкой.[686]

    Такие же височные украшения встречены и в других могильниках муромы — Подболотьевском, Максимовском и Чулковском,[687] имеются они и на поселениях этого племени.[688]

    Эти находки в памятниках муромы, безусловно, отражают инфильтрацию славянского населения в среду этого племени. Очевидно, вскоре традиция ношения височных колец воспринимается местным финноязычным населением. При этом вырабатывается своеобразный тип браслетообразных колец — щитковоконечных: один конец их оформлялся в виде овально-округлого щитка с отверстием, другой завершался крючкообразно (рис. 84). Такие украшения получают распространение среди муромских женщин[689] и сосуществуют параллельно вместе с браслетообразными сомкнутыми височными кольцами.

    Щитковоконечные кольца зарождаются, судя по материалам Малышевского и других муромских могильников, на завершающем этапе стадии «А», а их широкое бытование приходится на IX–X вв. Муромские женщины носили по четыре-пять таких колец с каждой стороны головы.[690] Они нередко дополнялись шумящими привесками или спиральными перстнями, нанизанными на их стержни. Это явно неславянская особенность, она указывает на принадлежность погребенной к местному финскому этносу. В Малышевском могильнике, по подсчетам А. Ф. Дубынина, щитковоконечные кольца составляют 74 % всех браслетообразных украшений, в Подболотьевском — около 80 %. Все же эти могильники VIII–XI вв. следует рассматривать не как собственно муромские, а как памятники муромско-славянского населения. Последние щитковоконечные височные кольца датируются первой половиной XI в. Это дает основание полагать, что к середине этого столетия процесс славянизации основной части финноязычной муромы подошел к финалу.

    В исторических событиях, отраженных на первых страницах русских летописей, мурома не упоминается. Она названа только в перечне племён во вводной главе Повести временных лет, а также в статье под 862 г., где говорится, что древним населением города Муром была мурома.[691] Раскопки этого города свидетельствуют, что с момента своего возникновения это было славянское поселение. Вероятно, и здесь в процессе взаимодействия славян с местным финноязычным племенем имел место перенос его этнонима на все древнерусское население Муромской округи.

    Славянское расселение раннего средневековья, как показывают материалы археологии, протекало порой скачкообразно. Более или менее крупные группы славян, оторвавшись от основного массива, продвигались далеко и какое-то время проживали изолированно. Такая картина, в частности, наблюдается на Балканском полуострове и Пелопоннесе. В Поволжье памятниками такого расселения являются Безводинский могильник и поселение с могильником у с. Попово на р. Унже.

    Первый памятник находится в Нижегородской области на берегу р. Кудьмы, близ ее впадения в Волгу. Ю. А. Краснов, раскопавший Безводинский могильник, рассматривал в публикации его материалов браслетообразные височные кольца с сомкнутыми концами как украшения местного финноязычного населения.[692] Однако дополнительный анализ материалов раскопок показывает, что эти украшения употреблялись только частью населения и преимущественно на ранних стадиях функционирования некрополя.

    На самом раннем этапе (V — начало VI в.) захоронения с браслетообразными височными кольцами составляют 46,2 % общего числа могил. При этом оказывается, что все женские трупоположения этого времени ориентированы головами на СЗ или ССЗ, в то время как синхронные мужские погребения имели преимущественно характерную для финно-угорского мира северную ориентацию.

    На второй хронологической стадии (VI — начало VII в.) число захоронений с браслетообразными кольцами уменьшается до 35 %. По-прежнему большинство женщин помещались в могилы головами на СЗ или ССЗ, но теперь есть и погребенные меридионально. Все мужчины, как и раньше, клались в могилы головами на север.

    В захоронениях третьей стадии браслетообразные височные кольца не встречены. Правда, они есть в единичных могилах четвертой стадии (конец VII — первая половина VIII в.), составляя всего 9 % от общего числа женских погребений этого этапа.

    Эти наблюдения позволяют утверждать, что носители браслетообраз-ных височных колец появились в этом регионе Поволжья в VI в. и влились в местную финноязычную среду. Переселенцам, в отличие от местных финнов, была характерна, нужно думать, западная ориентировка погребенных. Почему это были преимущественно женщины, сказать затруднительно. Пришлая группа населения, очевидно, постепенно была ассимилирована, и обычай ношения браслетообразных колец в этом регионе исчезает.

    У д. Попово на Унже браслетообразные височные кольца найдены при раскопках городища в яме 19, датируемой VI–VII вв., и в погребениях 7 и 10 расположенного поблизости могильника, относимого к тем же столетиям.[693] Нужно полагать, что в этот регион, заселенный позднедьяковским населением, проникла очень небольшая группа славян, скоро растворившаяся в местной среде. Не исключено, что появление славян на Унже обусловлено брачными связями.

    Несколько браслетообразных височных колец рассматриваемого типа встречено в Младшем Ахмыловском могильнике V–VII вв., расположенном на юго-западной окраине территории мари.[694] Эти находки также отражают проникновение небольшой группы славян в окраинные земли марийской территории. Исследователь памятника Г. А. Архипов писал о некоторой этнической неоднородности погребенных на основе иных материалов. Малочисленные славяне здесь были вскоре ассимилированы, в марийских памятниках VIII–IX вв. браслетообразных украшений нет вовсе.[695]

    Инфильтрация носителей браслетообразных сомкнутых височных колец фиксируется и в Рязанском Поочье. Находки этих украшений встречены в Шатрищенском, Борковском и Старокадомском могильниках — памятниках культуры рязанско-окских могильников. В Шатрищенском некрополе бронзовые и серебряные проволочные кольца диаметром 4,8–5,5 см появляются в захоронениях VII — начала VIII в., то есть на последнем этапе функционирования кладбища. Они обнаружены в девяти погребениях, из которых шесть имели несвойственную финно-угорскому миру широтную ориентацию.[696]

    В Борковском могильнике аналогичные височные украшения зафиксированы только в одном погребении, ориентированном головой к юго-западу.[697] Согласно А. К. Амброзу, оно принадлежит к третьему этапу эволюции рязанско-окских древностей, то есть к VII в.[698] В Старокадомском могильнике два браслетообразных кольца встречены только в погребении 36. Кроме того, в могиле 51 у височных костей черепа погребенной находились проволочные браслеты, которые использовались, очевидно, как височные кольца. Могильник в целом датируется VI–VII вв., а названные захоронения относятся к VII в.[699] Группы населения, принесшего в Рязанское Поочье браслетообразные височные кольца, были, очевидно, малочисленными и не могли привести к славянизации местных жителей.[700]

    Курганный обряд в Волго-Клязьминское междуречье был привнесен расселившимися здесь словенами ильменскими из Новгородской земли и кривичами из Смоленской и Полоцкой земель.[701] Эти миграции датируются X–XII вв., они в той или иной степени пополнили древнерусское население Ростово-Суздальской земли. В ареале браслетообразных височных колец с сомкнутыми или заходящими концами X–XIII вв. параллельно с курганами функционировали грунтовые могильники (с захоронениями по обряду ингумации). Таковы Федовский некрополь в Верхнем Поволжье, в захоронениях которого обнаружено большое количество браслетообразных сомкнутых височных колец,[702] могильники в с. Великое в Ярославском р-не, Купанский на берегу Плещеева озера, Кресты на Мологе и ряд менее известных.[703] Такие некрополи, по-видимому, были весьма многочисленны, но в отличие от курганных их трудно обнаружить. Грунтовые могильники следует рассматривать как наследие обрядности славян миграционной волны середины I тыс. н. э. Такие древнерусские некрополи известны также в Белозерье и Прионежье. Н. А. Макаров, исследовавший их, отмечал, что курганный обряд не был единственной формой погребального ритуала в Северной Руси — на Русском Севере имеются регионы, занятые древнерусским населением, которое не знало курганной обрядности.[704]

    Краниологическими изысканиями выявлен «парадоксальный факт» — между антропологическим строением средневекового населения Северо-Восточной Руси, восстанавливаемым по скелетным остаткам в курганах XI–XIII вв., и современным русским населением тех же территорий отсутствует преемственность. Причем различия касаются весьма существенных деталей как черепной коробки, так и лицевого скелета.[705] Надежных объяснений этому до сих пор не было. Изложенные выше материалы позволяют говорить, что ядром великорусов Северо-Восточной Руси стали славяне, расселившиеся здесь в середине I тыс. н. э., вместе с ассимилированными ими аборигенами. Они-то и заложили основы антропологического строения современного русского населения Волго-Клязьмииского междуречья. Принесшие в этот край курганный обряд словене ильменские и кривичи смоленско-полоцкие в антропологическом отношении отличались от славян первой миграционной волны, что и фиксирует краниология.

    Освоение славянами Балканского полуострова и Пелопоннеса

    Население Балканского полуострова до славянской колонизации в этническом отношении было довольно пестрым. Древние иллирийские и дако-фракийские жители, включенные в состав Римской, а затем и Византийской империи, подверглись частично или в значительной степени романизации или эллинизации. Романизировано было целиком население Далмации, откуда романизация проникла более или менее крупными островками до центральных областей Балканского полуострова. Романизированной оказалась и значительная часть жителей Нижнего Подунавья. После раздела Римской империи в 395 г. в восточных районах Балканского полуострова латинский язык в ряде местностей стал уступать греческому. В начале средневековья романизированное население сохранялось сплошным массивом в Далмации и смежных землях Боснии и Герцеговины, а значительными островками — в ряде районов Македонии и в Пинде, в меньшей степени в Черногории, Сербии, а на востоке — между Софией и Нишем.

    Эллинизации подверглись жители прибрежных регионов Черного и Эгейского морей, а также южной и восточной Фракии. Греческим было в основном и население многих византийских крепостей, разбросанных по всему Балканскому полуострову и по берегам Дуная. Согласно изысканиям П. Хараниса, грекоязычное население стало самым крупным среди всех прочих этнических групп.[706]

    Потомки иллирийских племен сохранили свою речь лишь в регионах, примыкающих к Адриатическому морю между Черногорией и Эпиром. Сильно поредели и ряды фракийских племен. Письменные источники свидетельствуют, что в VI в. население, говорившее по-фракийски, имелось лишь в горных местностях Фракии. Географические названия, зафиксированные на территории расселения болгарских славян, рисуют картину несколько более широкого распространения мелких групп фракийцев. Они дают основание говорить, что славяне в процессе освоения Балканского полуострова встретились и общались с остатками фракийского населения — племенами бессов, сапов, пайонов и другими.

    Кроме того, небольшими анклавами перед славянским расселением на Балканском полуострове проживали бастарны, переселённые на Балканы императором Пробом ещё в III в., лангобарды, локализуемые где-то в устье Гебра, скиры — в Малой Скифии, герулы — в окрестностях Сингидуна.

    Исключительно по данным археологии полной картины славянского освоения Балканского полуострова восстановить невозможно. Балканский полуостров был мощно затронут еще римской цивилизацией, а в ранневизантийский период это была зона относительно высокоразвитой культуры. Славяне, познакомившись с культурой городов Адриатики, с ремеслами и строительным делом Византии, очень быстро стали пользоваться теми же изделиями, в том числе и гончарной керамикой, что и местное население. Продвигаясь в глубь полуострова и оседая более или менее крупными группами, славяне активно и довольно охотно воспринимали культурные и экономические достижения византийских провинций и, таким образом, оказывались в археологическом отношении невычленяемыми среди других этносов.

    В землях Византийской империи славяне уже не строили полуземляночные жилища, не изготавливали глиняные сосуды домашним способом, обряд кремации вытеснялся ингумацией. Расселение славян на Балканском полуострове, таким образом, вело к стиранию тех этнографических особенностей, на основе которых археологи обычно выделяют их древности среди иноэтничных материалов.

    Существенную информацию о колонизации славянами Балкан и Пелопоннеса дают исторические памятники.[707] Первые достоверные известия о движениях славянского населения к югу от Дуная датируются первой половиной VI в. Не исключено появление славян на Балканах и в более раннее время в составе войск германцев и гуннов, но прямых свидетельств об этом в письменных источниках нет.

    Девять византийских крепостей, перечисленных в сочинении Прокопия Кесарийского «О постройках», имеют славянские по происхождению названия.

    На этом основании исследователи полагают, что какие-то группы славян осели на территории Империи уже в конце V в. или на рубеже V и VI столетий. Некоторые соображения также дают повод для предположения о появлении первых славянских поселенцев на Балканах около середины V в.[708]

    Марцеллин Комит свидетельствует об опустошении в 511 г. Македонии и Фессалии гетами,[709] в которых одни исследователи видят славян, другие — разноплеменное войско, в составе которого были и славяне. Если это действительно так, то это было первое глубокое проникновение славян на территорию Византийской империи. Согласно Прокопию Кесарийскому, в период правления императора Юстина (518–527 гг.) «…анты, живущие поблизости от склавинов, перейдя реку Истр, огромным войском вторглись в землю ромеев…»[710]

    В правление императора Юстиниана (527–565 гг.) набеги славян на земли Византии повторяются все чаще и чаще и приобретают все большую мощь. У Империи не имелось необходимого количества войск, чтобы содержать гарнизоны грандиозной оборонительной системы крепостей вдоль Дуная, а имеющиеся войска в пограничных крепостях не в состоянии были сдерживать натиск задунайских племен. Прокопий Кеса-рийский сообщает, что «Иллирию же и всю Фракию, считая от Ионийского залива до предместий Византии, включая и Элладу и область херсонесцев, гунны, и склавины, и анты (разоряли), совершая набеги почти что каждый год с тех пор, как Юстиниан воспринял власть над ромеями, (и) творили ужасное зло тамошним людям. Ибо думаю, что при каждом вторжении оказывалось более чем по 200 000 погубленных и порабощенных там ромеев, (поэтому) скифская пустыня впрямь стала повсюду в этой земле…»[711]

    Письменные источники неоднократно говорят о набегах варваров на Византию без указания их племенной принадлежности. Исследователи не без оснований усматривают в этих варварах славян и говорят о наличии славян в числе этих варваров. Во время военных вторжений массы славян, иногда значительные, оседали в землях Империи.

    Около 545 г. Юстиниан предложил антам стать «энспондами» Византии — анты обязались не допускать военных вторжений «гуннов» через свои нижнедунайские области на территорию Империи. С тех пор усилился поток набегов славян из Среднего Подунавья. Прокопий свидетельствует о проникновении славян во Фракию в 545 г., в 547–548 гг. они появились в Иллирии и Далмации, в 549 г. — вновь во Фракии. В 548 г. славянское войско, переправившись через Дунай, продвинулось к реке Гебр-Марице и, разделившись на два отряда, нанесло поражение византийской армии в Иллирии и Фракии. Славяне, как пишет Прокопий, «стали безбоязненно разорять все области, как фракийские, так и иллирийские, и оба (отряда) взяли осадой множество крепостей…»[712] В 550–551 гг. славяне после очередного набега на земли Византийской империи остались зимовать в её пределах.

    Помимо широкого военного проникновения на территорию Византийской империи имело место и мирное расселение славянского земледельческого населения, не получившее отражения в памятниках письменности. Изыскания в области топонимии показывают, что наиболее ранние географические наименования славянского происхождения фиксируются в предгорных местностях западной и центральной частей Балканского полуострова, где не велось активных военных действий. В подобных микрорегионах славянские поселенцы, занимаясь сельским хозяйством, могли чувствовать себя в безопасности.[713] Проникновение славян небольшими группами продолжалось в течение всего VI столетия.

    При миграции аваров в Среднее Подунавье этот регион, как уже говорилось, заметно пополнился славянским (антским) населением. Становление Аварского каганата расширило переселения славян на Балканский полуостров, которым сопутствовали военные походы в глубь Византийской империи. Император Юстиниан некоторое время с помощью даров и обещаний сдерживал боевой натиск аварского кагана. Но после его смерти вступивший на престол Юстин II (565–578 гг.) отказался от выплаты дани, и наступил период крупных войн, продолжавшийся до 626 г. и сильно потрясший устои Византийской империи.

    Военные действия развивались неблагоприятно для Византии, поскольку ее основная армия уже в течение двух десятилетий вела боевые действия с персами.

    Византийские войска терпят ряд поражений от аваров. В 565 г. в состав Аварской державы были включены области Савы и Дравы, а в 574 г. Империя вынуждена была отдать часть Сремской земли и выплатить дань.

    Однако походы аваро-славянеких боевых отрядов продолжались и продолжались. Особенно крупными они были в 577–578 и 581 гг., когда войска Аварского каганата вторглись в глубь Империи. Сирийский хронист VI в. Иоанн Эфесский относительно вторжения 581 г. писал: «В третьем году после смерти Юстина царя и правления победительного Тиверия — вышел народ лживый (определение, традиционное в сирийской историографии при описании варварских народов) славяне. И прошли они стремительно через всю Элладу, по пределам Фессалоники и Фракии всей. Они захватили много городов и крепостей: они опустошали, и жгли, и захватывали в плен, и стали властвовать на земле и живут на ней, властвуя, как на своей собственной, без страха, в продолжение четырех лет… И они выучились воевать лучше, чем ромеи…»[714]

    Во время правления императора Маврикия (582–602 гг.) аваро-славянские набеги на Византийские земли разгорелись с новой силой. Письменными источниками засвидетельствованы крупные вторжения 582, 584, 585 и 586–589 гг. К 584 г. относится первое крупное нападение славян на Фессалонику. Опасной семидневной осаде аваро-славянским войском подвергся этот город и в 586 г. Осаждавшие ускоренным маршем прибыли из-за Дуная и с левобережья Савы. Фессалоники и на этот раз выдержали осаду. Каган аваров возвратился в свои земли, а славянам повелел разорить Македонию и Грецию. Значительные массы славян при этом осели на этих землях. В те же годы славяне нападали и на области Северной Италии.

    В 591 г. закончилась византийско-персидская война, и Маврикий принял энергичные меры по защите своих земель на Балканах. Сражения с аварами и славянами велись с переменным успехом. В 593 г. множество славян проникло в Мезию и достигло побережья Мраморного моря. Тогда Маврикий направил крупный военный отряд под руководством Приска в земли славян и аваров, расположенные к северу от Дуная. В 597 г. такая же военная операция была повторена. Однако славяне (независимо от аваров) продолжали натиски на юг. В 597 г. они осаждали Солунь, в 599 г., разбив византийский отряд при Янтре, напали на Фракию. В 601 г. византийская армия добилась победы над аварами и славянами где-то на Дунае и на Тисе.

    Ситуация серьёзно изменилась в 602 г., когда на византийский престол вступил Фока (602–610 гг.), убивший Маврикия. В Византии начались волнения, которые затронули и гарнизоны придунайских пограничных крепостей. В результате северная граница Империи стала непрочной, и славяне получили возможность беспрепятственно заселять Балканский полуостров. Параллельно военные отряды аваров и славян продолжали боевые действия против Византии. Памятниками письменности документированы вторжения во Фракию, которые иногда достигали крепостных стен Константинополя (под 611, 618, 622 и 626 годами).

    В течение VII в. Балканский полуостров и земли Пелопоннеса были в значительной степени освоены славянами. Если раньше понятие «Славянская земля» для византийцев распространялось на регион к северу от Дуная, то в VII в. это были центральные области Балканского полуострова, прежде всего Македония и ее окрестности. Юго-восточные земли полуострова были еще под властью Византии. Теперь славянские боевые отряды формировались на Балканах — хорошо известны их нападения на Солунь-Фессалонику, обстоятельный рассказ о которых содержится в византийском агиографическом сочинении VII в. «Чудеса святого Димитрия». Впрочем, во второй половине VII в. Византия восстановила свой контроль над большинством областей Балканского полуострова. Лишь заселенные славянами земли между Дунаем и Старой Планиной оставались независимыми.

    В 578–581 гг. началось широкое освоение славянами Греции. Ими был взят Коринф, и они стали проникать на Пелопоннес. Второй этап славянского освоения датируется первыми десятилетиями VII в., когда мощные миграционные волны охватили всю территорию Греции. Как сообщает Исидор, во время правления императора Ираклия (610–641 гг.) уже вся Греция была оккупирована славянским населением.[715]

    Славянское заселение Греции было весьма широким и массовым. На Пелопоннесе выявляется около 400 географических названий славянского происхождения, в районе Фессалоники и Халкиды — около 150, в Фессалии — свыше 100. Византия потеряла власть над этой территорией.

    Письменные источники позволяют говорить о проникновении славян на острова Средиземного и Эгейского морей — Крит, Эвбею, Фасос, Корфу, Самос, Эгину, Тенос, Ловкое.[716] Славянская миграция затронула и некоторые районы Малой Азии. Источники сообщают о проживании славян в двух местностях — у побережья Мраморного моря в Вифинии и в Каппадокии — Сирии. Первое известие о славянах в Вифинии относится к середине VII в. Основными центрами их расселения здесь были окрестности Никомедии, где поселилось много славян из Солуни в 668 г., регион Никеи, где проживали племена сагудатов и гордосербов, и берега реки Артана недалеко от Босфора. В Каппадокии—Сирии славянское население появилось несколько позднее. Оно документально зафиксировано в округе Антиохии, где-то у Алеппо, южнее Тавриза, в окрестностях Апамеи и в других местах.[717]

    Исторические материалы свидетельствуют, что основные массы славянских переселенцев на Балканский полуостров и Пелопоннес направлялись из Среднедунайских земель. Все аваро-славянские военные отряды формировались именно в этом регионе. Военные вторжения подготавливали условия для последующего расселения крупных масс земледельческого населения. Военные отряды нейтрализовали византийские крепости, при этом несло заметный урон и редело население окрестных земель. Таким образом, более или менее крупные регионы очищались от военной силы и администрации Империи, а иногда и опустошались. Эти участки и заселялись славянскими колонистами, продвигавшимися мелкими и крупными группами. Думается, что для расселения избиралось преимущественно осеннее время, когда аборигены обладали запасами продовольствия и фуража и были возможности обеспечения собственных семей за счет разорения местных жителей.

    Наряду с массовыми переселениями имела место и инфильтрация небольших, большесемейных групп славян. В частности, такое «просачивание» славян фиксируется в южных землях Нижнего Подунавья.

    Для изучения славянского освоения Балканского полуострова существенные данные дает топонимика. В этом отношении большой интерес представляет труд болгарского ученого И. Заимова.[718] Он обратил внимание прежде всего на наиболее древнюю и весьма распространенную группу славянских топонимов, оформленных суффиксами ?ане/?яне (доляне, горяне, ополяне и т. п.), среди которых имеется немало названий, содержащих в своей основе редкие и исчезнувшие ныне праславянские лексемы. География этой группы топонимов, как утверждает исследователь, должна надежно отражать главные пути расселения славян на первых этапах освоения ими Балканского полуострова (рис. 85).



    Рис. 85. Пути и направления славянского освоения Балканского полуострова по данным топонимики (по Й. Заимову)


    В результате топонимических изысканий Й. Займов пришел к выводу, что в VI–VII вв. главная переправа славян через Дунай находилась в его среднем течении около Видина. Далее основные массы славян по правым притокам Дуная — Тимоку и Мораве продвигались на юг и затем разделялись на два рукава. Один поток переселенцев продолжил движение в южном направлении, при котором осваивались земли Македонии, Фессалии, Албании, Греции, Пелопоннеса и Крита. Другой поток по рекам бассейна Струмы направлялся к северному побережью Эгейского и к берегам Мраморного моря. Меньшие группы миграционных потоков славян, преодолев Дунай в том регионе, поворачивали на восток и продвигались вдоль правого берега этой реки. При этом заселялись области Западного Причерноморья.

    Топонимические материалы показывают, что в северной части Балканского полуострова перемещения славян протекали по рекам и их долинам, а в южной, где противодействие византийских гарнизонов и местного греческого населения было сильным, славяне предпочитали передвигаться по гористым местностям. Исследователи неоднократно обращали внимание на обилие славянской географической номенклатуры в гористых областях Балканского полуострова и в Греции.[719]

    Географическое распределение ранних славянских топонимов свидетельствует, что славянами наиболее плотно первоначально была освоена Македония со смежными регионами, в том числе и округа Фессалоник. Здесь славянские названия обильны и в равнинных, и в гористых местностях. Довольно густо располагались славянские поселения и в Греции.

    Картину славянского расселения на рассматриваемой территории дополняют географические названия, образованные от славянских этнонимов. Так, от племенного имени сербов ведёт своё начало название средневекового города Серблия или Сербия у реки Быстрицы в Фессалии. Ряд топонимов, производных от этнонима сербы, имеется в Греции и Эпире. К выходцам из сербского племенного образования принадлежала и группа славянского населения, зафиксированная источниками под именем гордосербы в Вифинии. В Македонии, Греции и на Крите известны топонимы Хорваты, определенно указывающие на участие представителей хорватского племени в заселении этих земель.

    Освоение славянами Балканского полуострова и Пелопоннеса было сложным многоактным процессом, что привело к нарушению племенной структуры, восходящей к праславянскому периоду. Большинство племен, зафиксированных письменными документами (рис. 86), являются территориальными новообразованиями, получившими имена по местностям, в которых они осели. Таковы, в частности, мораване, заселившие бассейн р. Моравы, южного притока Дуная; тимочане, названные по р. Тимок (правый приток Дуная); струменцы (или стримонцы), локализуемые по среднему и нижнему течению р. Струмы (впадает в Эгейское море) и на ее притоке Струмицы; ринхины, проживавшие на р. Ринхин, пока не идентифицированной с современной картографической номенклатурой. Их территория примыкала к морю, вероятно, к востоку от Фессалоники. В VIII в. ринхины переселились в южные районы полуострова Халкидики.



    Рис. 86. Славянские племена Балканского полуострова и Пелопоннеса


    Другие славянские этнонимы, известные по памятникам письменности, неясного происхождения. Однако оснований считать их древними праславянскими образованиями у нас нет. В регионе среднего течения Вардара и по его притокам проживали верзиты (или берзиты). В Хронике Феофана (вторая половина VIII — начало IX в.) упоминается и земля Верзития. По мнению ряда исследователей, верзиты занимали также земли бассейна р. Дрин до Охридского озера на северо-западе.[720] Южнее, в Эпире, находилась территория ваюнитов. Западнее Фессалоники на плодородной Солунской равнине, по нижнему течению Вардара и вдоль р. Быстрицы размещались драгувиты и сагудаты. Племя драгувитов некоторыми историками связывается по созвучию с дреговичами Припятского Полесья, которые при этом полагают, что это племя пришло на Балканы из Восточноевропейских земель. Это маловероятно, поскольку восточнославянские дреговичи были новообразованием последних веков I тыс. н. э. и названы по болотистой местности, заселенной ими. Из среды сагудатов, нужно полагать, вышла группа славян, известная под тем же этнонимом в Вифинии. Южнее сагудатов на плодородных землях Фессалии и по побережью Эгейского моря обосновались велегезиты.

    Восточнее ареала струменцев и ринхинов в Западных Родопах на р. Места-Нестос, впадающей в Эгейское море, в том районе, где ныне расположен город Смолян, локализуются смоляне.[721] В XII в. они называются в составе населения Болгарского царства. «Баварский географ» (IX в.), как уже говорилось, упоминает смолинцев (Smeldingen) среди племен по-лабских славян в правобережной части нижней Эльбы близ устья Эльды. Ещё в XIX в. была высказана догадка о проживании на берегах верхнего Днепра славянского племени смолян, которое дало имя городу Смоленску. Лингвистические изыскания О. Н. Трубачева показали, что название этого города действительно восходит к этнониму смоляне, то есть Смоленск — город смолян. Допустимо предположение, что смоляне Балканского полуострова, смолинцы Полабья и смоляне Верхнего Поднепровья некогда составляли единое праславянское племя, которое оказалось расчлененным и разбросанным в результате великой славянской миграции. Коренной регион гипотетических праславянских смолян определить невозможно. Впрочем, не исключено и независимое происхождение этнонимов этих разрозненных племен — их названия, как показал О. Н. Трубачёв, связаны с занятиями подсечно-огневым земледелием.[722]

    На юго-востоке Болгарии у восточных балканских перевалов локализуются северы. Они, как считают исследователи, были поселены в эти земли ханом болгар Аспарухом. По предположению Л. Нидерле, это племя какое-то время проживало на нижнем Дунае. Этноним северы сопоставим с восточнославянскими северянами, в связи с чем вполне допустима мысль о том, что балканские северы — отколовшаяся часть большого праславянского племени, сложившегося в условиях славяно-иранского симбиоза в антском регионе Днестровско-Днепровского междуречья.

    Несколько славянских племен документировано источниками на Пелопоннесе. Рассказывая о военных походах императора Михаила III (842–867 гг.) с целью покорения пелопоннесских славян, Константин Багрянородный говорит о покорении милингов и эзеритов. Они проживали в южных землях полуострова на склонах горных хребтов Т'айгета, милинги — в западной части, эзериты — в восточной, именуемой Элос.

    Учитывая историческую ситуацию, не следует искать на Балканском полуострове и Пелопоннесе славянские культуры, идентичные тем, которые были свойственны славянскому населению земель к северу от Дуная. Как уже было отмечено, славяне-переселенцы активно и быстро воспринимали все достижения материальной культуры Византии и её провинций, что вело к стиранию их этнографического своеобразия.

    Археологические материалы подтверждают топонимические заключения о том, что основной поток славянских колонистов направлялся на Балканы из Среднедунайского региона. Об этом прежде всего говорит погребальная обрядность. В обширных западных и срединных областях Балканского полуострова с самого начала славянского расселения в их могильниках господствовал обряд трупоположения. Как говорилось выше, эта обрядность очень рано стала характерной для славян Среднего Подунавья. Славянские могильники с трупоположениями, основанные в VII в., исследовались во многих местностях современной Сербии, Македонии и Греции.[723]

    Трупоположения в этих бескурганных некрополях, как правило, имеют широтную ориентацию. В отличие от более поздних, христианских кладбищ, расположение могил в них хаотично. Среди захоронений много безынвентарных, что обычно для средневекового славянского мира. В других могилах при погребенных имелись немногочисленные вещи — перстни, браслеты, головные украшения, пряжки, ножи и другое. В некоторых некрополях отмечены обкладки могил каменными плитами. В Далмации и Истрии погребения в ряде случаев в головах и ногах отмечались камнями, появляются и первые подплитовые захоронения. В Кекыре на территории Греции раскопано около 50 захоронений по обряду ингумации в ящикоподобных сооружениях из плитняка, что связано, как полагает исследователь памятника, с влиянием христианства. В женских погребениях находились серьги, височные кольца, перстни, бусы, а также железные ножи, глиняные и стеклянные сосуды, в мужских — изредка предметы вооружения. Датируется могильник VII в. и первоначально был отнесен к аварам.[724] Однако М. В. Вайтманн справедливо указал на полное отсутствие в захоронениях этого некрополя каких-либо аварских находок и показал, что материалы расположенного рядом поселения с большой долей вероятности позволяют связывать его со славянами.[725] В Коринфе в одном из скелетных захоронений, датируемом концом VI или началом VII в., встречена керамика, несколько напоминающая пеньковскую.

    Исследователи рассматриваемых западнобалканских могильников подчеркивают, что среди погребенных в них могут быть могилы автохтонного населения, вступившего в контакты с расселившимися славянами.

    Одним из достоверных показателей значительного антского участия в колонизации Балканского полуострова и Пелопоннеса являются находки пальчатых фибул славянских типов. Их картография (рис. 87) свидетельствует, что выходцы из антской среды Сред недунайских земель приняли участие в заселении западной части Балканского полуострова (бассейн р. Марицы, Македония и Албания) и Греции. Из последнего региона происходят две пальчатые фибулы. Одна встречена в могильнике с трупоположениями византийского города Неа Анхиалос, жизнь в котором прекратилась в результате славянского натиска в середине VII в. Другая фибула происходит из Спарты. Обнаружены находки пальчатых фибул и в Малой Азии.[726]



    Рис. 87. Распространение находок антских типов на Балканском полуострове

    а — места находок пальчатых (антских) фибул;

    б — находок звездчатых фибул;

    в — вещей «мартыновского стиля»;

    г — северная граница Византийской империи.

    1 — Прозор;

    2 — Голубинцы;

    3 — Золун;

    4 — Оток;

    5 — Бискупня;

    6 — Скадра;

    7 — Лезха;

    8 — Лачи;

    9 — Круя;

    10 — Каменево (Петровац-на-Млави);

    11 — Царичин град;

    12 — Битола;

    13 — Бресте под Виничанами;

    14 — Мадара;

    15 — Велико Тырново;

    16 — Людяково;

    17 — Стара Загора;

    18 — Ямбол;

    19 — Стамбул;

    20 — Велестино;

    21 — Нея Анхиалос;

    22 — Коринф;

    23 — Спарта;

    24 — Пергамон.


    Пальчатые фибулы славянских типов обнаружены также в ряде мест восточных районов Балканского полуострова. Они могут отражать миграции антского населения из разных мест, в том числе и из ареала ипотешти-кындештской культуры.

    На Балканском полуострове, вплоть до Фессалии, получили распространение предметы так называемой «мартыновской культуры». Так, в Велестино найдено 15 металлических фигурок (рис. 88), изображающих в гротесковой форме птиц и копытных животных. Ещё 5 фигурок — женские изображения, в том числе есть фронтальные изображения с поднятыми руками, другие держат на руках младенцев. Мужские фигурки — всадник в шлеме с мечом и круглым щитом, фронтальное изображение бородатого воина с боевым топором, фронтальные изображения бородатых людей с диадемами или в орнаментированной одежде. Исследователи давно сопоставили подобные находки с изображениями из Мартыновского клада в Поднепровье и условно отнесли к так называемой «мартыновской культуре». Специально изучивший велестинскую коллекцию Й. Вернер датировал ее VII в. и отнес к единому культурному стилю, который объединяет находки из Велестино и им подобные с антскими пальчатыми фибулами и мартыновскими изображениями. Исследователь допускал, что фигурки имели культовое назначение, что позднее попытался обосновать Н. Чаусидис.[727]



    Рис. 88. Находки из Велестино


    Поселения славян, расселившихся на Балканском полуострове, изучались во многих местностях. В регионах, примыкающих к нижнему Дунаю, на территории Болгарии селища VI–VII вв. раскапывались около Гарвана, Попина, Дунавца, Среберны, Старого Села, Новы Черны, Вечедрема и других. В Центральной Болгарии наиболее известно селище около Севлиево, в южной — около Любеново, Минерални Бани и Марицы.[728] По своим топографическим особенностям большинство селений идентично севернодунайским. Впрочем, не отличались от них в этом отношении и поселения, основанные на местах проживания аборигенного (фракийского и греческого) населения. Таковы, в частности, селища VI–VII вв. в Любеново, Старой Загоре, Благоевграде и другие.

    И письменные, и археологические данные свидетельствуют, что славяне очень часто основывали свои поселения также на месте античных крепостей, разрушенных во время военных походов. Таковыми являются исследованные раскопками, например, селения в Долно Церово и Пернике на Струме.[729]

    Жилища-полуземлянки, весьма характерные для славян коренных территорий пражско-корчакской и пеньковской культур, выявлены лишь на немногих поселениях северо-восточной части Балканского полуострова.[730] В остальных регионах славянского расселения господствовали наземные жилища срубной конструкции. В Адриатике и западной части Балканского полуострова славяне нередко использовали жилища автохтонного населения. Славяне, осевшие в Греции, быстро освоили местное домостроительство. Интересные материалы получены при раскопках поселения в Керкыре на северо-западе Пелопоннеса. Его напластования VII в. перекрывали культурные слои античного времени. Славянское селение располагалось в наиболее возвышенной части античного поселка и было довольно большим. Оно состояло из множества двукамерных домов размером около 4 х 5 м. Цоколи их выкладывались из каменных плит, стены сооружались из кирпича, а крыши из черепицы.[731] Материалы расположенного рядом могильника и топонимия микрорегиона дают все основания утверждать, что жителями этого поселения были исключительно славяне или в основном славяне.

    Славянские поселения в рассматриваемое время состояли из индивидуальных дворов, представлявших собой небольшие хозяйственные комплексы. Около жилищ обычно находились ямы — хранилища продуктов сельскохозяйственного производства. В некоторых селениях в грунте раскопками открыты «цистерны» с запасами воды. Почти в каждых жилищах встречены различные бытовые предметы: ножи, ножницы, ручки и обручи от деревянных ведер и кадушек, скобы, гвозди и т. п. Каждая семья вела индивидуальное хозяйство, ее земельные участки были выделены в пределах общинных владений.

    Исторические источники, археологические материалы и данные топонимики достаточно определенно говорят, что основные массы славянского населения Балканского полуострова и Греции занимались земледелием. Согласно сведениям, содержащимся в труде «Чудеса святого Димитрия», в 70-х гг. VII в. велегезиты, драгувиты, сагудаты и другие славянские жители Фессалии и окрестностей Фессалоники выращивали хлебные культуры и излишки урожая продавали в города.

    Материалы археологических раскопок вполне определенно указывают на земледельческий уклад славянских колонистов Балканского полуострова. Это продемонстрировано изучением раннеславянских поселений в Сербии в бассейнах Моравы, Дрина и Тимока, в Македонии в районе с. Дебреште и в Болгарии — при раскопках поселений обнаружено множество находок земледельческих орудий и иных элементов земледельческого быта.[732] На многих поселениях VII–IX вв. встречены железные серпы, косы, наральники, а также каменные жернова. На селищах в бассейнах Струмы и Месты раскопками изучены остатки зернохранилищ, в которых находилось большое количество пшеницы и проса.[733] Весьма часты на поселениях славян пряслица от веретен, указывающие, по всей вероятности, на широкое культивирование льна.

    Славяне, расселившиеся в Македонии, Фессалии и Греции, кроме того, занимались огородничеством, садоводством и виноградарством. Об этом имеются данные в названных выше «Чудесах святого Димитрия», а в сочинении Иоанна Камениата «На взятие Фессалоники» говорится, что в округе этого города, где проживали драгувиты и сагудаты, было множество садов и виноградников. При раскопках славянских поселений Македонии, относящихся, правда, к несколько более позднему времени, найдены кривые садовые ножи и ножи для подрезывания винограда.

    Интереснейшие результаты были получены Ф. Малингудисом на основе изучения топонимики Греции и лексики современного греческого языка.[734] Проанализированные им материалы показывают, что славяне появились в этом регионе в качестве сложившихся земледельцев. В топонимии и лексике Пелопоннеса, Эпира и западных областей материковой Греции засвидетельствован весь спектр славянской земледельческой терминологии, начиная от обработки пашенных участков (поле, борона, ярмо, мотыга, корчевать, выжигать и др.) и кончая уборкой урожая и молотьбой зерна (серп, коса, ток, гумно, молотьба и др.). К. этому можно добавить и такие славянские лексемы, как жито, пшено, ветряная и водяная мельницы, сад, слива и т. п.

    Эти материалы свидетельствуют о развитости земледелия славян до расселения их на Балканском полуострове, об их знакомстве с провинциальноримскими достижениями в области сельского хозяйства. Во вновь освоенные земли Греции славяне принесли новшества, неизвестные здесь прежде. К таковым, в частности, принадлежат водяные мельницы, хорошо известные в провинциальноримских ареалах; бороны, более приспособленные для обработки пахотных полей в равнинных местностях (до этого греки знали иной тип бороны, более пригодный для работы в предгорных и гористых землях); косы, серпы и мотыги, восходящие к орудиям сельскохозяйственного труда провинциальноримских культур.

    Значительное место в хозяйстве славянского населения рассматриваемого ареала занимало и животноводство. Согласно материалам, полученным при раскопках поселений на территории Болгарии, около 95 % костных остатков принадлежит домашним животным. При этом на долю крупного рогатого скота приходится 46 % всей остеологической коллекции, 21 % составляют кости свиньи, 18,5 % — костный материал мелкого рогатого скота и около 5 % — кости лошади. Анализ остеологических материалов показывает постепенное возрастание употребления в пищу мяса крупного рогатого скота.[735] Охотились преимущественно на кабана, серну, оленя и тура. Лошадь использовалась и как тягловое животное в сельском хозяйстве, и при транспортировке, и в военном деле. По свидетельствам Прокопия Кесарийского и Феофилакта Симокатты, отряды конницы имелись в славянском войске уже в VI в., и византийцы использовали их в войнах в Италии.

    Славяне, осевшие в предгорных местностях, изобиловавших лугами и пастбищами, в большей степени занимались пастушеством. Рыбная ловля у балканских славян имела чисто вспомогательное значение. При раскопках поселений были встречены кости сомов и осетров, рыболовные крючки, каменные и глиняные сетевые грузила.

    Имеются основания полагать, что среди славянского населения, колонизовавшего Балканский полуостров и Грецию, была развита дерево- и металлообработка. Плотницкое мастерство славян получило известность в Византии еще тогда, когда они жили к северу от Дуная. Фиофилакт Симокатта сообщает, что аварский каган привлекал славян как умелых мастеров к строительству судов и плотов для переправы через Дунай. Данные, содержащиеся в сочинении «Чудесо святого Димитрия», говорят о наличии у славян большого числа судов и лодок. В 626 г. во время осады Константинополя славяне по повелению аварского кагана должны были переправить из Малой Азии на своих судах целую армию персов. Очевидно, что, достигнув берегов Эгейского и Средиземного морей, славяне смогли переправиться на острова и на побережье Малой Азии на судах, построенных своими мастерами. По описанию Константина Багрянородного, славянские суда имели мачты и паруса. Однодеревки, выдолбленные из крупного бревна и скрепленные при помощи скоб и болтов в сложные конструкции, вмещали до 40 человек.

    При раскопках славянских поселений неоднократно найдены орудия труда плотников — топоры, долота, скобели, пилы, молотки. Лексические материалы Пелопоннеса, отмечает Ф. Малингудис, недвусмысленно показывают, что местное греческое население заимствовало у славян ряд строительных терминов. Выявляются также топонимы, характеризующие металлообработку. Однако материалы археологии свидетельствуют, что металлообрабатывающие ремесла в славянском мире Балкан получили широкое развитие только в VIII–IX вв., когда жизнь в этом регионе стабилизировалась и славянские ремесленники в полной мере освоили достижения византийского бронзолитейного и ювелирного дела.

    Социальная структура славянского общества времени колонизации Балканского региона реконструируется гипотетически. Скупые свидетельства византийских авторов по этому вопросу носят обычно субъективный характер и дают, по всей вероятности, несколько заниженную картину жизни и быта славян. Описания славян Прокопия Кесарийского и других авторов относятся в основном к славянам Северного Подунавья до их широкого расселения на Балканском полуострове. Безусловно, миграция в византийские земли, как и в области материальной культуры, во многом изменила социальное лицо славянского общества. Участие в военных действиях вело к углублению имущественной дифференциации, обогащению дружинно-племенной верхушки, к социальному расслоению общества.

    Большую часть славянства составляли свободные общинники, занимавшиеся индивидуально (семьями) сельскохозяйственной деятельностью. Участие в военных набегах было преимущественно добровольным. Основной целью при этом была заинтересованность в захвате добычи. Впрочем, славяне Аварского каганата вынуждены были принимать участие в военных действиях на недобровольной основе.[736]

    В VII–VIII вв. в среде балканских славян складываются военно-политические образования, именуемые в византийских сочинениях славиниями. Формирование большинства их относится к последней четверти VII в., когда столкновения славян с Империей стали особенно интенсивными. К 70-м гг. VII в. относятся известия о славинии «Семь родов», которая до прихода болгар-тюрок Аспаруха главенствовала в Мисии и Малой Азии. Эта славиния образована была из нескольких славянских племен, имевших свои территории и собственного вождя. Знать отдельных племен сохраняла самостоятельность. Известно, что одним из таких племён были северы. Административным центром славинии «Семь родов» была Плиска.

    К несколько более позднему времени относится славиния Берзития, названная по имени главенствующего племени. Это было уже предгосударственное образование, занимавшее земли Македонии в районе городов Охрид, Прилеп и Битола. Князь Берзитии был полновластным повелителем своих подданных и располагал воинской силой и материальными ресурсами. К началу VIII в. эта славиния находилась, как полагают исследователи, на стадии зарождения раннесредневековой государственности.

    Зародышевую форму государственности составляли и славинии драгу-витов «Драгувития» и сагудатов (субделитов) «Субделития». Известны ещё славинии тимочан и аоодритов.[737]

    К середине VII в. обширные ареалы Балканского полуострова и Греции оказались заселенными сплошь или более, или менее крупными анклавами славянским населением. Дальнейшее культурное и этническое развитие его в разных местностях протекало далеко не одинаково. В основной части Балканского полуострова славянский этнос был более активным и постепенно включил в себя остатки аборигенных жителей фракийского, греческого, романизированного и иллирийского этносов.

    Вместе с тем в ряде местностей расселившиеся славяне смешались с аборигенами и были ассимилированы ими.

    Одним из таких регионов является Греция. О значительности здесь славянского населения в VII–VIII вв. говорят исторические, топонимические и лингвистические данные. Лингвистический анализ новогреческого языка выявляет заметное воздействие славянской речи. Славянская лексика отражает прежде всего сельскохозяйственную деятельность, свидетельствуя о контактах местных греков исключительно со славянами-земледельцами. Славянское влияние в греческом заметно также во флористической и фаунистической терминологии.

    Расселение славянских масс на территории Греции было подготовлено военными вторжениями. При раскопках Коринфа изучены следы пожарищ и разрушений, датируемые последним десятилетием VI в., которые привели к гибели части города. Напластования VI–VII вв. в Коринфе выявляют «варваризацию» материальной культуры и быта. Следы разрушений, относящиеся к концу VI или самому началу VII в., археологически отчетливо фиксируются также в Афинах, Фессалии, Эвбее и Локрисе. В результате работ археологов выявляется и запустение в то же время целого ряда аграрных поселений с культурными слоями, характеризующимися позднеримской и ранневизантийской керамикой. В особенности это касается греческих селений восточной и южной прибрежных полос Греческого полуострова, а также некоторых островов. В западных районах Пелопоннеса подобного запустения поселений не наблюдается, здесь жизнь греческого населения протекала относительно спокойно.

    О вторжении на территорию Греции многочисленных групп нового населения говорят также клады монет, которые были зарыты в конце VI — начале VII в. С этого времени в Греции прекращается денежное обращение. На поселениях Греции в культурных отложениях VII–VIII вв. не обнаруживается каких-либо следов византийского военного и церковного строительства.

    Доминирование славянского населения в Греции продолжалось более 200 лет. Перелом наступил в конце VIII в. В 783 г. Византия осуществила военный поход в Элладу и окрестности Фессалоники, завершившийся победоносно. В первой половине IX столетия была завоевана почти вся Морея, а в 940 г. были окончательно покорены милинги и эзериты. Восстановление власти Византийской империи привело к активизации греческого этнического элемента. Если в VII–VIII вв., как утверждают М. Вайтманн и ряд других исследователей, в Греции имела место славянизация какой-то части местных греков, то в IX–X вв. началась и активно осуществлялась языковая ассимиляция славянского населения. В начале II тысячелетия этот процесс в основном завершился.

    Несколько по-иному развивались события на территории Албании. Славяне начали расселяться в этом регионе Византийской империи начиная с 584 г., то есть с начала аваро-византийских войн. Миграция определенно шла из Среднедунайских земель, в основном вдоль р. Моравы. Области Албании до славянского расселения занимали остатки иллирийцев, которые после крушения Римской империи вошли в состав Византии. В конце IV в. в эту землю проникли визиготы, следами пребывания которых являются своеобразные фибулы. После широкой инвазии славян, отчетливо фиксируемой топонимикой, культурное развитие на территории Албании протекало двумя направлениями. В южных районах культура была идентична македонской. Недаром с 851 по 1018 г. Южная Албания входила в состав Болгарского государства. В северной части начиная с VII в. формируется своеобразная археологическая культура, названная команской.

    Её древности изучаются преимущественно по раскопкам грунтовых могильников, среди которых наиболее изученным является некрополь в местности Круя.[738] Захоронения по обряду ингумации помещались в ямах глубиной до 1,4 м с каменными ящикообразными конструкциями, сложенными на известковом растворе. Большинство умерших ориентировалось по линии север — юг, клали их в могилы на спине, с вытянутыми вдоль туловища или сложенными на груди руками.

    Умершие сопровождались различными вещами. Это украшения (бронзовые, серебряные и стеклянные бусы; проволочные и лунничные височные кольца, в том числе с филигранной орнаментацией; шайбообразные, дисковидные и зооморфные фибулы; браслеты; перстни; привески), предметы вооружения (наконечники копий и стрел, мечи), поясные принадлежности, железные ножи. Керамика гончарная, красной и серой поверхности, нередко орнаментированная различными прочерченными узорами.

    Анализ вещевых материалов показывает, что команская культура была сложным новообразованием, включившим в себя местное позднеримское наследие, византийское ремесло и славянские элементы. Присутствие славянского этнического компонента проявляется в находках пальчатых фибул (могильники Круя и Лезе) и в широком распространении лунничных и иных височных колец, тождественных тем, которые известны в достоверно славянских древностях Среднего Подунавья и Адриатики.

    Команская культура развивалась до начала IX в. Ее исследователи утверждают, что эта культура отражает начальный этап становления албанцев, формирование которых протекало на основе местного иллирийского этноса при ассимиляции осевших в этом регионе славян.[739]

    Третьим крупным регионом, где славянское население оказалось ассимилированным аборигенами, были северные области Нижнего Подунавья. Ипотешти-кындештская культура развивалась здесь до конца VII в. Прорыв византийской границы на нижнем Дунае вызвал отлив славянского населения на юг. Славянский этнический компонент в северных землях Нижнего Подунавья уменьшился, и начался постепенный процесс его романизации. В VIII в., судя по раскопкам поселений Борниш, Лозна-Стрэтень и Хлинча-Яссы в Восточном Прикарпатье, Бэлень, Дулчанка и Ширне в Мунтении, Сэлашурь и Филиашь в юго-восточной Трансильвании и могильника Налбант в Добрудже,[740] ещё существовали крупные островки славянского населения, не затронутого романизацией. Эти памятники по всем своим показателям можно считать славянскими, их культура была непосредственным развитием предшествующей.

    Да и в целом культурный облик VIII–IX вв. Нижнедунайского региона продолжал развитие традиций ипотешти-кындештскои культуры. На поселениях строились полуземляночные жилища с каменными или глиняными печами в одном из углов.

    В начале ещё преобладала лепная керамика, близкая к местной посуде VI–VII вв. При этом доминировали горшки прежних форм и сковородки.

    Для периода VIII–IX вв. славянские этнические элементы отчетливо фиксируются в деталях погребальной обрядности. Среди могильников этого времени имеются такие, которые содержат исключительно трупосожжения в глиняных сосудах-урнах или прямо в ямах. Румынские археологи со всей определенностью рассматривают такие некрополи как собственно славянские. Большую же часть могильников составляют биритуальные некрополи, которые те же исследователи целиком относят к неславянскому («автохтонному») населению. С таким членением погребальных памятников Румынии никак нельзя согласиться. В условиях длительного проживания славянского и дако-романского населения на одной территории такое разграничение неправомерно. Захоронения по обряду кремации в нижнедунайских могильниках могли принадлежать как славянам, так и неславянскому населению, а среди ингумаций какая-то часть их должна принадлежать антам, поскольку в антской среде этот ритуал восходит ещё к римскому времени.

    Оба этноса — славянский и дако-романский, — проживая на одной территории, в течение веков находились в постоянном взаимодействии, по-видимому, в условиях частичной метисации, и культурная дифференциация их затруднительна.

    Таким образом, период VIII–IX вв. был начальным этапом романизации нижнедунайского населения, который со временем приобретал все большую направленность.

    Проблема этногенеза румын длительное время обсуждается в научной литературе. Большая группа исследователей, в том числе большинство румынских ученых, отстаивает автохтонную теорию, согласно которой романское население Нижнего Подунавья сформировалось в результате романизации местных гето-дакских племен. Археологические материалы VI–XI вв. Карпато-Дунайского региона ряд румынских исследователей рассматривают как древности преимущественно автохтонного населения, и в этой связи иногда высказывается мысль о становлении румынской народности в этот период. Румынские этнографы обращают внимание на тождество некоторых элементов культуры (в скотоводстве, земледелии, рыболовстве, в народной одежде) румын и дако-романского населения Нижнего Подунавья. На этом основании утверждается, что культура румын имеет автохтонное начало и продолжала дако-романские традиции.[741]

    Однако проживание в Карпато-Дунайском регионе в начале эпохи средневековья больших масс славянского населения не подлежит сомнению. Это надежно документируется историческими и археологическими данными. В VI–VII вв. в этом регионе, бесспорно, доминировал славянский этнос. Более того, имеются основания полагать, что в VIII–IX вв. в нижнедунайских землях имел место прилив новых групп славянского населения. Об этом, в частности, говорит распространение в это время лепной посуды с веревочной орнаментацией, напоминающей роменскую.[742]

    В этой связи ряд исследователей отрицает местное происхождение румын, полагая, что румынский язык и этнос сложились где-то к югу от Дуная и только позднее носители этого языка переселились на северный берег нижнего Дуная, где к этому времени имелись островки романизированного населения.

    Недавно У. Фидлер, проанализировав все материалы археологии, пришел к заключению, что продолжавшееся три с половиной столетия римское и византийское господство в Нижнем Подунавье не привело к романизации местных дако-фракийских племен. Исследователь утверждает, что потомки древнероманского населения к началу средневековой поры проживали разрозненными группами по всему Балканскому полуострову, в том числе в Македонии, Фессалии, Албании и Северной Греции. В период упадка византийского господства на Балканском полуострове часть этих потомков древнероманского населения продвинулась в Карпато-Дунайский регион (влахи/волохи — valahi, vlasi, volohi, blaci исторических источников той поры) и вместе с проживавшими здесь славянами положила начало процессу (в VIII или IX в.) формирования румынского этноса.[743]

    Несомненно, что румынская народность могла сложиться только после поглощения славянского населения Карпато-Дунайской области. В письменных источниках волохи — предки румын и ранние румыны — здесь отчетливо выступают лишь с XII в.

    Участие славянского населения в этногенезе румын документируется не только данными археологии, но и языкознанием, топонимикой и этнографией. Территория, где ныне проживает восточнороманское население (румынское и молдавское), изобилует географическими названиями славянского происхождения.[744] И объяснение этому только одно — славяне длительное время проживали в Карпато-Дунайском регионе, дав свои названия многим рекам, урочищам и селениям. Сохраниться же эта топонимия могла только в том случае, если славяне в условиях становления румынского этноса не покинули мест своего проживания.

    Характерной особенностью восточнороманского языка является наличие в его лексике значительного славянского пласта. При этом древние славянские заимствования распространены на всей территории этого языка. Существенно то, что славянскими по происхождению являются названия сельскохозяйственных орудий труда и способов обработки полей (плуг, борона, коса, грабли, сноп, копна, борозда, чёрный пар и др.). В молдавских диалектах среди терминов, связанных с земледелием, только 5 % их имеют латинское начало, тогда как доля лексем раннеславянского происхождения составляет более 30 %. Аналогичная картина наблюдается и при анализе молдавской лексики, связанной с прядением и ткачеством. Фонетические особенности позволяют относить древние славянские лексические заимствования ко времени до X–XI вв.[745]

    В антском диалекте, как уже отмечалось, взрывное g, свойственное праславянскому языку, в условиях славяно-иранского симбиоза изменилось в задненебный фрикативный у(Ь). На территории Румынии и Молдавии выявлен целый ряд топонимов несомненно славянского происхождения, в которых g представлен как h.[746] Эти топонимы, очевидно, отражают преимущественно антский характер славянского населения Карпато-Дунайского региона до его включения в этногенетический процесс становления румынского этноса.


    Примечания:



    3

    Lehr-Splowinski Т. ? pochodzeniu i praojczyznie slowian. Poznan, 1946. S. 17; Golab Z. Veneti / Venedi — the oldest name of the Slaves // Journal of Indo-Europea ? Studies. 1975. № 4. P. 321–336.



    4

    Plinius Secundus С. Naturalis historia. III. Leipzig, 1895. P. 97; Свод древнейших письменных известий ? славянах. ?. I (I–VI вв.). ?., 1991. C. 25.



    5

    Клавдий Птолемей. Географическое руководство // Латышев ?. В. Известия древних писателей греческих и латинских ? Скифии и Кавказе. ?. I. Вып. 1. СПб., 1893. С. 231; Свод древнейших письменных известий… С. 51.



    6

    Корнелий Тацит. Сочинения: ? 2 т. ?. I. ?., 1969. C. 372–373.



    7

    Die Peutingerische Tafel oder Weltkarte des Castorius mit kurzer Erklarung. Stuttgart, 1916; Weber ?. Tabula Peudngeriana. Graz, 1976; Свод древнейших письменных известий… (вкладыш с небольшим участком карты).



    30

    Karaliunas S. Каі kurie baltu іг slavu seniausiuju santykiu klausimai // Lietuviu kalbotyros klausimai. ?. X. Vilnius, 1968. P. 7–100.



    31

    Mayer ?. Kann das Baltische als das Muster fur das Slavische gelten? // Zeitschrift fur slavische Philoiogie. T. 39. 1976. S. 32–42; Idem. Divergenz des Baltischen und Slavischen // Zeitschrift fur slavische Philoiogie. Bd. 40. 1978. S. 52–62.



    32

    Senn A. The Relationships of Baltic and Slavic // Ancient indo-european dialects. Proceeding of the Conference on indo-european linguistics. Berkeley; Los Angeles, 1966. P. 139–151; Idem. Slavic and Baltic linguistic relations // Donum Balticum. The professor Christian S. Stang in the occasion of his seventienth birthday. Stockholm, 1970. P. 485–494.



    33

    Buga К. Rinktiniai rastai. Т. I. Vilnius, 1958. P. 521; Т. III. 1961. P. 881; Senn A. The Relationships of Baltic and Slavic… P. 139–151; Idem. Slavic and bakic… P. 485–494; Endzelins J. Darbu izlas. IV. sej. 2. daja. Riga, 1982. 36 lpp.



    34

    Kiparsky V. Die gemeinslavischen Lehnworter aus dem Germanischen. Helsinki, 1934.



    35

    Мартынов В. В. Славяно-германское лексическое взаимодействие древнейшей поры. Мн., 1963; Он же. О надежности примеров славяно-германского лексического взаимопроникновения // Типология и взаимодействие славянских и германских языков. Мн., 1969. С. 100–113.



    36

    Савченко А. Н. О генетической связи праславянского с прагерманским // Типология и взаимодействие славянских и германских языков. Мн., 1969. С. 39–48. См. ещё: Birnbaum H. Zu den altesten lexikalen Lehnbeziehungen zwischen Slawen und Germanen // Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 13. Wien, 1984. S. 7–20; Manczak W. Czas i miejsce zapozyczen germanskich w praslowianskim // International Journal of Slavic linguistics and poetics. Vol. 27. 1983. P. 15–23.



    37

    Мартынаy В. Прарадiзма славян. Лiнгвicтычная верыфiкацыя. Мэнск, 1998. В этой связи представляет интерес то, что в древнеанглийском языке имелся этноним Winedas ‘венеды’, свидетельствующий о знакомстве англов и саксов с венедами-славянами в местах своего прежнего проживания.



    38

    Kipanky V. Russische historische Grammatik. Ill: Entwicklung des Wortschatzes. Heidelberg, 1975. S. 59–61.



    39

    Абаев В. И. О происхождении фонемы y(h) в славянском языке // Проблемы индоевропейского языкознания. М., 1964. С. 115–121.



    40

    Абаев В. И. Превербы и перфективность: Об одной скифо-славянской изоглоссе // Проблемы индоевропейского языкознания. М., 1964. С. 90–99.



    41

    Топоров В. Н. Об одной ирано-славянской параллели из области синтаксиса // Краткие сообщения Института славяноведения. Вып. 28. М., 1960. С. 3–11.



    42

    Трубачёв О. Н. Из славяно-иранских лексических отношений // Этимология. 1965. М., 1967. С. 20.



    43

    Wiesner J. Die Thraken. Stuttgart, 1963. S. 43; Nalepa J. О sasiedztwie prabaitow z pratrakami // Sprakliga Bidrag. Vol. 5. № 3. 1966. S. 207–208; Duridanov I. Thrakisch dakische Studien. Die thrakisch- und dakisch-baltischen Sprachbeziehungen. Sofia, 1969; Топоров В. Н. К фракийско-балтийским языковым параллелям // Балканское языкознание. М., 1973. С. 30–63; Трубачев О. Н. Названия рек Правобережной Украины. Словообразование. Этимология. Этническая интерпретация. М, 1968.



    44

    Бернштейн С. Б. Очерк сравнительной грамматики… С. 93. Выявляемые В. Георгиевым и другими исследователями фракизмы являются узкорегиональными и принадлежат к периоду освоения славянами Балканского полуострова в раннем средневековье.



    45

    Treimer К. Ethnogenese der Slawen. Wien, 1954. S. 32–34; Бернштейн С. Б. Очерк сравнительной грамматики… С. 94–95; Трубачев О. Н. Этногенез и культура древнейших славян… С. 43.



    46

    Маnсzak W. Przedhistoryczne migracje stowian // Этногенез и этнокультурные контакты славян (Труды VI Международного Конгресса славянской археологии. Т. 3) М., 1997. С. 198–205.



    47

    Van Wijk N. Les langues slaves. Mouton; Gravenhage, 1956; Бернштейн С. Б. Очерк сравнительной грамматики… С. 42–52.



    48

    Trubetzkoy N. S. Essai sur chronologie des certains faits phonetiques du slave commun // Revue des etudes slaves. T. II. Paris, 1922.



    49

    Георгиев В. Три периода развития праславянского языка // Славянская филология: Доклады и статии за VII Международен конгресс на славистите. Езикознание. София, 1973. С. 5–16.



    50

    Lemprecht A. Praslovanstina a jeje chronologicke cleneni // Ceskoslovenske prednasky pro VIII. mezinlrodni sjezd slavisu v Zahrebu. Lingvistika. Praha, 1978. S. 141–150.



    51

    Филин Ф. П. Образование языка восточных славян. М.; Л., 1962. С. 99–110.



    52

    Lehr-Splowinski Т. Rozmieszczenie geograficzne praslowianskich nazw wodnych // Rocznik siawistyczny. T. XXI. 1960. S. 5–22; Respond S. Praslowianie w swietle onomastyki // I Miedzynarodowy kongres archeologii slowianskiej. T. I. Wroclaw; Warszawa; Krakow, 1968. S. 109–170; Idem. Stratygrafia slowianskich nazw miejscowych (Ргobу atlas toponomastyczny). T. 1–2. Wroclaw; Warszawa; Krakow; Gdansk, 1974–1976.



    53

    Топоров В. Н., Трубачёв О. Н. Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья. М., 1962; Трубачёв О. Н. Названия рек Правобережной Украины: Словообразование. Этимология. Этническая интерпретация. М., 1968. Udolph J. Studien zu den slavischen Gewassernamen und Gewasserbezeichnungen. Ein Beitrag zur Frage nach der Urheimat der Slaven. Heidelberg, 1979.



    54

    Udolph J. Hydronimia staroeuropejska i praslowianskie nazw wodne // XII Miedzynarodowy kongres slawistow: Streszczenia referatow i komunikatow. Jezykoznawstwo. Warszawa, 1998. S. 321–322.



    55

    Benza M. Prve vysledky prace na Slovanskom etnologickom atlase // XII medzinarodny zjazd slavistov v Krakove. Prispevky slovenskych slavistov. Bratislava, 1998. S. 269–278; Чебоксаров Н. Н., Чебоксарова И. А. Народы. Расы. Культуры. М., 1971. С. 25.



    56

    Чебоксаров Н. Н., Чебоксарова И. А. Указ. соч. С. 25.



    57

    Piggott S. Ancient Europe from the Beginnings of Agriculture to Classical Antiquity. Edinburgh, 1965; Gimbutas M. Bronze Age Cultures in Central and Eastern Europe. The Hague; London; Paris, 1965; Coles J. M., Harding A. F. The Bronze Age in Europe. London, 1979.



    58

    Cujanova-Jilkova E. Hugelgraberkultur // Filip J. Enzyklopadisches Handbuch zur Urund Fruhgeschichte Europas. Bd. I. Prag, 1961. S. 510–517; Piggott S. Ancient Europe… P. 81–84; Gimbutas M. Bronze Age Cultures… P. 71–87; Coles J. M., Harding A. F. The Bronze Age… P. 49, 50, 57–60; Jazdzewski K. Pradzieje Europy srodkowej. Wroclaw; Warszawa; Krakow; Gdansk, 1981. S. 314–319.



    59

    Piggott S. Ancient Europe… P. 168–175; Gimbutas M. Bronze Age Cultures… P. 119–159; Coles J. M., Harding A. F. The Bronze Age. P. 335–380; Jazdzewski K. Pradzieje Europy… S. 334–380; Die Urnenfelderkulturen Mitteleuropas. Praha, 1987.



    60

    Kossack G. Studien zum Symbolgut der Urnenfelder und Hallstatzeit Mitteleuropas. Berlin, 1954.



    61

    Pittioni R. Die Urnenfelderkultur und ihre Bedeutung fur die europaische Kulturentwicklung // Pokorny J. Zur Urgeschichte der Kelten und Illyrier. Halle, 1938. S. 185–222; Idem. Die Urnenfelderkultur und ihre Bedeutung fur die europaische Geschichte // Zeitschrift fur Celtische Philologie. Bd. 21. 1940.



    62

    Bohm J. Kronika objeveneho veku. Praha, 1941.



    63

    Kimmig W. Seevolkerbewegung und Urnenfelderkultur // Studien aus Alteuropa. Bd. I. Koln; Graz, 1965. S. 220–283.



    64

    Sandars N. К. Bronze Age Cultures in France. The later Phases from the thirteenth to the seventh Centure В. С Cambridge, 1957. P. 116–246; De Laet S. I. The Low Countries. London, 1962. P. 113–136.



    65

    Krahe H. Ligurisch und Indogermanisch // Germanen und Indogermanen (Festschrift fur H. Hirt). Bd. II. Heidelberg, 1936. S. 241–270; Idem. Ortsnamen als Geschichtquelle // Schrift der Universitat Heidelberg. 1950. H. 4. S. 159–191; Cihar V. Die charakteristische Zuge des Mediterranen Substrat // Archiv Orientali. Vol. XXII. Roma, 1954; Battisti С. L'opera filologica di Francesco Ribezzo // Studi Etruschi. Vol. XXIII. Firenze, 1954. P. 503–520; Hubschmid J. Zur Geschichte, Problematik und Methodik der Erklarung von Ortsnamen aus dem mediterranen Substrat // VI Internationaler Kongress fur Namenforschung. Bd. II. Munchen, 1961. S. 384–402; Idem. Ortsnamen vorindogermanischen und indogermanischen Ursprungs im Ligurischen // X Internationalische Kongress fur Namen-forschung. Bd. III. Supplement. Disputationes und Montion Vocabula. Wien, 1971. S. 217–240.



    66

    Pittioni R. Die urgeschichtliche Grunlagen der europaischen Kultur. Wien, 1940. S. 270–279, 539–555; Kimmig W., Hell H. Vorzeit an Rhein und Donau. Konstanz, 1958; Moreau J. Die Welt der Kelten. Stuttgart, 1961; Schlette F. Kelten zwischen Alesia und Pergamon. Leipzig; Jena; Berlin, 1980.



    67

    Filip J. Celtic Civilisation and its Heritage. Praga, 1962; Kimmig W. Herkunft der Kelten als historisch-archaologisches Problem // Hommages a Albert Grenier. Collection Latomus. LVIII — 2. Bruxelles; Berchem, 1962. S. 884–899; Fischer F. Die Kelten und ihre Geschichte // Die Kelten in Baden-Wtirtemberg; Stuttgart, 1981. S. 45–76; Sprindler K. Die frahen Kelten aus der Sicht der Vor- und Friihgeschichte // Ethnogenese europaischer Volker. Aus der Sicht der Anthropologie und Vor- und Friihgeschichte. Stuttgart; New York, 1986. S. 209–224; Idem. Die friihen Kelten. Stuttgart, 1983.



    68

    Rix H. Zur Verbreitung und Chronologie einiger keltischen Ortsnamentypen // Festschrift fur Peter Goessler. Stuttgart, 1954. S. 99–107.



    69

    Pittioni R. Urgeschichte des Osterreichischen Raums. Wien, 1954; Benac A., Covic B. Glasinac. Sv. I–II. Sarajevo, 1956–1957.



    70

    Krahe H. Die Sprache der Illyrier. Bd. 1–2. Wiesbaden, 1956–1964; Russu I. J. Illiri: Istoria — limba si onomastica — romanizarea. Bucuresti, 1969; Нерознак В. П. Палеобалканские языки. М., 1978. С. 156–167.



    71

    Covic В. Die Ethnogenese der Illyrier aus der Sicht der Vor- und Fruhgeschichte // Ethnogenese europaischer Volker. Aus der Sicht der Anthropologie und Vor- und Fruhgeschichte. Stuttgart; New York, 1986. S. 209–224.



    72

    Krahe H. Die Sprache der Illyrier…; Mayer A. Die Sprache der alten Illyrier. Bd. 1–2. Wien, 1957–1959; Katicic R. Ancient languages of the Balkans. Pt. 1–2. The Hague-Paris, 1976.



    73

    Solta G. R. Zur Stellung der Lateinischen Sprache. Wien, 1974.



    74

    Saflung G. Le terramare delle province di Modena, Regio Emilia, Parmae Piacence. Roma; Lund, 1939.



    305

    Латышев В. В. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. Т. 1: Греческие писатели. СПб., 1893. С. 726.



    306

    О гуннах в Европе см.: Altheim Fr. Geschichte der Hunnen. Bd. 4: Die europaischen Hunnen. Berlin, 1962; Werner J. Beitrage zur Archaologie des Attila-Reiches. Munchen, 1956.



    307

    Некрасова Г. М. Поселения черняхiвськоi культури Хлопкiв I на Киiвщинi // Археологiя. Вип. 62. Киiв, 1988. С. 70–82.



    308

    Хавлюк П. И. Раннеславянские поселения в бассейне Южного Буга // Раннесредневековые восточнославянские древности. Л., 1974. С. 212–214.



    309

    Там же. С. 184–188.



    310

    Там же. С. 213.



    311

    Горюнов Е. А. Ранние этапы истории славян Днепровского Левобережья. Л., 1981. С. 184–188.



    312

    Рутковська Л. М. Дослiдження поблизу с. Жовнин Черкаськоi областi // Археологiчнi дослiдження на Украiнi в 1969 р. Киiв, 1972. С. 224.



    313

    Березовець Д. Т. Могильники уличiв у долинi р. Тясмину // Слов'яно-руськi старожитностi. Киiв, 1969. С. 67–68.



    314

    Приходнюк О. М. О генезисе древностей позднеримского и раннесредневекового времени Днепровского лесостепного Левобережья // КСИА. Вып. 194. 1988. С. 68–75; Он же. О территории формирования и основных направлениях распространения пеньковской культуры // Древности юго-запада СССР. Кишинев, 1991. С. 106–124.



    315

    Березовец Д. Т. Поселения уличей на р. Тясмине // МИА. № 108. 1963. С. 145–208; Петров В. П. Стецовка, поселение третьей четверти I тысячелетия н. э. (по материалам раскопок 1956–1958 гг. в Потясминье) // Там же. С. 209–233.



    316

    Хавлюк Л. И. Раннеславянские поселения в средней части Южного Буга // СА. 1963. № 3. С. 187–201; Он же. Раннеславянские поселения Семенки и Самчинцы в среднем течении Южного Буга // МИА. № 108. 1963. С. 320–350; Он же. Раннеславянские поселения в бассейне Южного Буга… С. 181–215; Рафалович И. А. Славяне VI–IX вв. в Молдавии. Кишинёв, 1972; Приходнюк О. М. Слов'яни на Подiллi (VI–VII ст. н. е.). Киiв, 1975; Он же. Археологiчнi пам'ятки Середнього Приднiпров'я VI–IX ст. н. е. Киiв, 1980; Он же. Пеньковская культура. Культурно-хронологический аспект исследования. Воронеж, 1998; Горюнов Е. А. Ранние этапы истории славян…; Берестенев С. И., Любичев М. В. Новые данные о памятниках пеньковской культуры Северского Донца и Ворсклы // Археология Славянского Юго-Востока. Воронеж, 1991. С. 33–36.



    317

    Об инфильтрации верхнеднепровского населения в ареал пеньковскои культуры говорит и керамический материал: на памятниках Днепровского лесостепного Левобережья, в меньшей степени на Правобережье вплоть до Южного Буга встречаются горшки тюльпановидных форм, характерные для колочинских древностей.



    318

    Березовец Д. Т. Поселения уличей../ С. 150, 166; Петров В. П. Стецовка, поселение третьей четверти../ С. 216; Телегин Д. Я. Из работ Днепродзержинской экспедиции 1960 г. // КСИАУ. Вип. 12. 1962. С. 16; Рутковсъка Л. М. Дослiдження поблизу с. Жовнин… С. 226; Бодянский А. В. Археологические находки в Днепровском Надпорожье // СА. 1960. № 1. С. 274.



    319

    Рафалович И. А., Лапушнян В. Л. Могильник и раннеславянское городище у с. Селиште // Археологические исследования в Молдавии в 1973 г. Кишинёв, 1974. С. 104–140.



    320

    Брайчевский М. Ю. Работы на Пастырском городище в 1949 г. // КСИИМК. Вып. XXXVI. 1951. С. 155–164; Он же. Новые находки VII–VIII вв. на Пастырском городище // КСИАУ. Вип. 10. 1960. С. 106–108; Брайчевсъкий М. Ю. Пастирський скраб 1949 р. // Археологiя. Т. VII. Киiв, 1952. С. 163–173; Он же. Hoвi розкопки на Пас-тирському городищi // Археологiчнi пам'ятки УРСР. Т. V. Киiв, 1955. С 67–76; Брайчевская А. Т. Кузница на Пастырском городище // КСИАУ. Вип. 9. 1960. С. 99–103.



    321

    Артамонов М. И. Этническата принадлежност и историческато значение на пас-тырската культура // Археология. София. 1969. № 3. С. 8.



    322

    Вознесенская Г. А. Кузнечное производство у восточных славян в третьей четверти I тыс. н. э. // Древняя Русь и славяне. М., 1978. С. 61–65.



    323

    Спицын А. А. Древности антов // Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук. Т. 103. Вып. 3. СПб., 1928. С. 492–195; Рыбаков Б. А. Древние русы // СА. Т. XVII. 1953. С. 23–104; Гавритухин И. О., Одломский А. М. Гапоновский клад и его культурно-исторический контекст. М., 1996.



    324

    Рыбаков Б. А. Древние русы… С. 76–89.



    325

    Амброз А. К. Проблемы ранневековой хронологии Восточной Европы // СА. 1971. № 3. С. 118.



    326

    Винокур I. С. Слов'янскi ювелiри Поднiстров'я: За матерiалами дослiджень Бернашiвського комплексу середини I тис. н. е. Кам'янець-Подiльський, 1997. С. 53–56; Винокур И. С. Бернашевский ювелирный комплекс антско-склавинского порубежья // Общество, экономика, культура и искусство славян (Труды VI Международного Конгресса славянской археологии. Т. 4). М., 1998. С. 223–232.



    327

    Спицын А. А. Древности антов… С. 492–495. Ранее в литературе бытовало мнение о принадлежности днепровских и север-нопричерноморских комплексов украшений с пальчатыми фибулами готам. Однако уже А. Ригль заметил, что это противоречит историческим фактам, поскольку эти фибулы появились в Северном Причерноморье не ранее VI в., когда готы покинули эти местности (Riegl A. Die spatromische Kunstindustrie nach den Funden in Osterreich. Bd. II. Wien, 1923. S. 23).



    328

    Tallgren A. M. Enamelled Ornaments in the Valley of the Desna // Eurasia Septentrionalis Antiqua. T. XI. Helsinki, 1937. P. 154.



    329

    Рыбаков Б. А. Ремесло Древней Руси. М., 1948. С. 57–71; Он же. Древние русы… С. 23–104.



    330

    Werner J. Slawische Bugelfibeln des 7. Jahrhunderts // Reinicke Festschrift. Mainz, 1950. S. 150–170; Idem. Neues zur Frage der slawischen Bugelfibeln aus sudosteuropaischen Landern // Germania. Bd. 38. Heft 1–2. 1960. S. 114–120.



    331

    Седов В. В. Происхождение и ранняя история славян. М., 1979. С. 128–131.



    332

    Седов В. В. Антськи пальчасти фибули лисовой смуги Руськой равнини // Етнокультурнi процеси в Пiвденно-Схiдной Европi в I тисячолiттi н. е. Киiв; Львiв, 1999. С. 253–259.



    333

    Репников Н. И. Некоторые могильники области Крымских готов // ИАК. Вып. 19. 1906. С. 1–80; Айбабин А. И. Хронология пальчатых и зооморфных фибул днепровского типа из Крыма // Труды V Международного Конгресса археологов-славистов. Т. 4. Киев, 1988. С. 5–9.



    334

    Кропоткин В. В. Черняховская культура в Северном Причерноморье // Проблемы советской археологии. М., 1978. С. 157–158; Пиоро И. С. Крымская Готия. Киев, 1990. С. 99–103.



    335

    Пиоро И. С. Крымская Готия… С. 105–106.



    336

    Айбабин А. И. Хронология пальчатых и зооморфных фибул… С. 8. Ранее это же утверждали Б. А. Рыбаков и А. К. Амброз.



    337

    Баранов И. А., Майко В. В. Среднеднепровские элементы в культуре населения Раннесредневековой Таврики // Старожитностi Pyci-Украiни. Киiв, 1994. С. 96–103. Исследователи считают, что носителями пеньковских древностей были неславяне, и находки керамики пеньковской культуры приписывают болгарам-оногурам, с чем согласиться никак нельзя.



    338

    Прокопий из Кесарии. Война с готами. М., 1950. С. 156, 298, 384.



    339

    Teodor D. Gh. Teritoriul est-carpatic in veacurile V–XI e. n. Contributii arheologice si istorice la problema formarii poporului roman. Iasi, 1978; Idem. Civilizatia romanica la est de Carpati in secolele V–VII e. n. Asezarea de la Botosana-Suceava. Bucuresti, 1984; Idem. Slavii la nordul Dunarii de Jos in secolele VI–VII d. Hr. // Arheologia Moldovei. T. XVII. 1994. P. 223–251; Szekely Z. Slavii si populatia bastinasa in sud-estul Transilvaiei // Aluta. T. III. Sfantu Gheorghe, 1971. P. 131–134; Idem. Asezari din secolele VI–IX in sud-estul Transilvaniei // Aluta. T. VI–VII. 1974–1975. P. 35–46; Dolinescu-Ferche S. La culture «Ipotesti-Candesu-Ciurel». La situation en Valachie // Dacia. T. XXVIII. Bucuresti, 1984. P. 117–147.



    340

    Fiedler U. Studien zu Graberfeldern des 6. bis 9. Jahrhunderts an der unteren Donau. Teil 1–2. Bonn, 1992.



    341

    Nestor I. Santierul Sarata-Monteoru // Studii si cercetari de istorie veche. Bucuresti, 1953. 4. P. 69–89; Idem. La necropole slave d'epoque ancienne de Sarata Monteoru // Dacia. T. I. Bucuresti, 1957. P. 289–295; Nestor I., Zakaria E. Sapaturile de la Sarata-Monteoru // Ebendaseldst. T. 5. 1959. P. 511–518; T. 6. 1959. P. 509–514; T. 7. 1961. P. 513–517.



    342

    Соmsа М. Directions et etapes de la penetration des Slaves vers la peninsule Balkanique aux VI–VIIe siecles (avec un regard special sur la territoire de la Roumanie) // Balcanoslavica. T. I. Beograd, 1972. P. 23. Fig. 10; Idem. Die Slawen im karpatisch-donaulandischen Raum im 6. — 7. Jahrhundert // Zeitschrift fur Archaologie. Bd. 7. Berlin, 1973. S. 197–228.



    343

    Bonev С. Les Antes et Byzance // Etudes Balkaniques. T. 3. Sofia, 1983. P. 113.



    344

    Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I. (I–VI вв.). М., 1991. С. 183, 185.



    345

    Феофилакт Симокатта. История. М., 1957. С. 180.



    346

    Литаврин Г. Г. О походе аваров в 602 г. против антов // Славяне и их соседи. Международные отношения в эпоху феодализма. М., 1989.



    347

    Tejral J. Die donaulandische Variante der Drehscheibenkeramik rnit eingeglatteter Verzierung in Mahren und ihre Beziehung zur Tschemjachower Kukur // Vsnik a pocatky slovanu. Sbornik pro studium slovanskyh starozitnosti. T. VII. Praha, 1972. S. 77–139.



    348

    Tejral J. Fremde Einflusse und kulturelle Veranderungen nordlich der mittleren Donau zu Beginn der Volkerwanderungzeit // Archaeologia Baltica. Bd. 7. Lodz, 1986. S. 175–238; Idem. Zur Chronologie und Deutung der sudostlichen Kulturelemente in der fruhen Volkerwanderungszeit Mitteleuropas // Kolloquium Treuchtlingen. Nurnberg, 1988. S. 11–46; Idem. Zur Chronologie der fruhen Volkerwanderungszeit im mittleren Donauraum // Archaeologia Austriaca. Bd. 72. Wien, 1988.



    349

    Thompson E. History of Attila and the Huns. Oxford, 1948. P. 221–222.



    350

    Дестунис Г. С. Сказания Приска Панийского // Учен. зап. Второго Отделения Имп. Академии наук. Т. 7. СПб., 1861. № 1



    351

    овладеть языком



    352

    Свод древнейших письменных известий о славянах… С. 87.



    353

    Niederle L. Slovanske starozitnosti. Т. II, del. I, Praha, 1906. S. 138; Баришиh Ф. Приск как извор за Hajстapиjy иcтopujy Jyжниx Словена // Зборник радова Византолошлог Института. Кн. 1. Београд, 1958. С. 58–59; Popovic J. Quel etait le peuple pannonien qui parlait medos et Strava // Там же. Кн. 7. 1961. С. 198.



    354

    Баришиh Ф. Приск как извор… С. 53–59; Гиндин А. А. К вопросу и характере славизации Карпато-Балканского пространства (по лингвистическим и филологическим данным) // Формирование раннефеодальных славянских народностей. М., 1981. С. 64–86; Он же. К вопросу о хронологии начальных этапов славянской колонизации Балкан (по лингво-филологическим данным) // Балканско езикознание. Т. 26. София, 1983. С. 29–31.



    355

    Свод древнейших письменных источников о славянах… С. 317.



    356

    Византийские историки. СПб., 1860. С. 385–387; Stein E. Studien zur Geschichte des byzantinischen Reiches. Stuttgart, 1919. S. 10; Bona I. Abriss der Siedlungsgeschichte Ungarns im 5. — 7. Jh. // Archeologicke rozhledy. Praha, 1968. 3. S. 613; Avenarius A. Die Awaren in Europa. Bratislava, 1974.



    357

    Kovrig I. Das awarenzeitliche Graberfeld von Alattyan. Budapest, 1963.



    358

    Вoпа I. VII. szazadi avar telepulesek es Arpad-kori magyar falu Dunaujvarosban. Budapest, 1973.



    359

    Mauritius. Arta militara Bucuresti, 1970. XI:3; Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989. § 30; Кланица 3. Падение Аварской державы в Подунавье // Этносоциальная и политическая структура раннефеодальных славянских государств и народностей. М., 1987. С. 76.



    360

    Szatmari Sarolta В. Avar temeto es telepasatas Tatabanya-Alsogalla mellett // Szolnok megyei muzeumi evkonyve. 1982–1983. Szolnok, 1983. S. 67–79.



    361

    Hauptmann I. Politische Umwalzungen unter den Slovenen vom Ende des sechsten Jahrhundert bis zur Mitte des neunten // Mitteilungen des Instituts fur Osterreichische Geschichtsforschung. Bd. 36. Wien, 1915. S. 234, 249.



    362

    Korosec J. Arheoloski siedovi slovansko naselitve na Balkanu // Zgodovinski casopis. VIII. Ljubljana, 1954. S. 7–26; Vinski Z. О nalazima 6. i 7. stoljeca u Jugoslaviju s posebnim obzirom na arheolosku ostavstinu iz vremena prvog avarskog kaganata // Opuscula archaeologica. III. Zagreb, 1958. S. 13–67; Idem. Rani srednji vijek u Jugoslaviji od 400. do 800. godine // Vjesnik archeoloskog muzeja u Zagrebu. V. Zagreb, 1971. S. 47–73.



    363

    Трубачёв О. Н. Этногенез и культура древнейших славян. Лингвистические исследования. М., 1991. С. 42.



    364

    Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI веков. Тексты, переводы, комментарий. М., 1993. С. 62–67.



    365

    Там же. С. 83–89.



    366

    Назаренко А. В. Имя «Русь» и его производные в немецких средневековых актах IX–XIV вв.: Бавария—Австрия // Древнейшие государства на территории ССОР. Материалы и исследования. 1982. М., 1984. С. 86–129.



    367

    Материалы раскопок не опубликованы.



    368

    Sos A. Cs. Vorlaufige Mitteilungen uber die Ausgrabungen in Pokaszepetk // Folia archaeologica. XIV. Budapest, 1962. S. 67–82; Idem. Jelentes a Pokaszepetki asatasokrol // Archaeologiai ertesito. Budapest, 1973. № 1. S. 66–77. Fig. 9.



    369

    Повесть временных лет. Ч. 1. М.; Л., 1950. С. 14.



    370

    Феофилакт Симоттта. История… С. 178.



    371

    Константин Багрянородный. Об управлении… С. 111.



    372

    Тот Т. А., Фирштейн Б. В. Антропологические данные к вопросу о великом переселении народов. Авары и сарматы. Л., 1970. С. 5–33.



    373

    Kiss A. Avar cemeteries in county Baranya. Cemeteries of the Avar period in Hungary. Budapest, 1977.



    374

    Kiss A. Das Graberfeld und die Siedlung der awarenzeitlichen germanischen Bevolkerung von Kolked // Folia archaeologica. XXX. Budapest, 1979. S. 185–192.



    375

    Sos A. Cs. A dunaszekcsoi avarkori temeto // Folia archaeologica. XVIII. Budapest, 1966–1967. S. 120; Idem. Fruhawarenzeidiches Graberfeld aus Oroszlany // Folia archaeologica. X. Budapest. 1958. S. 106–124. Abb. 21; Kiss A. Abriss der Siedlungsgeschichte und der ethnischen Verhaltnisse des Komitates Baranya in der Awarenzeit // Acta antiqua et archaeologica. XIV. Szeged, 1971. S. 105–113.



    376

    Eisner J. Devinska Nova Ves. Slovanske pohrebiste. Bratislava, 1952; Cilinska Z. Slawisch-awarisches Graberfeld in Nove Zamky. Bratislava, 1966; Idem. Fruhmittelalterliches Graberfeld in Zelovce. Bratislava, 1971; Tocik A. Slawisch-avarisches Graaberfeld in Sturovo. Bratislava, 1968; Idem. Slawisch-avarisches Graberfeld in Holiare. Bratislava, 1968; Kraskovska L. Slovansko-avarske pohrebisko pri Zahorskj Bystrici. Bratislava, 1972; Chropovsky B. Die fruhslawische und vorgrossmahrische Entwicklung im Gebiet der Tschechoslowakei // Grossmahren und die Anfange der tschechoslowakischen Staatlichkeit. Praha, 1986. S. 100–113.



    377

    Deim F. Awaren in Niederosterreich. Wien, 1977; Idem. Awarische Altfunde aus Wien und Niederosterreich // Mitteilungen der Anthropologischen Gesellschaft in Wien. Bd. CIX. 1979. S. 55–102; Lippert A. Zur militarischen Westgrenze des Awarenreiches // Mitteilungen… Bd. C. 1970. S. 162–172.



    378

    Vinski-Gasparini K., Ercegovic S. Ranosrednjovjekovno groblje u Brodskom Drenovcu // Vjesnik Arheoloskog muzeja u Zagrebu. I. Zagreb, 1958. S. 130–161; Jankovic D. Le site d'habitation medieval Kula pres du village Mihajlovac. Fouilles de 1981. // Бердапске свеске. Т. III. Београд, 1986. P. 443–446; Idem. L'embouchure de la riviere Slatinska reka // Там же. Р. 384–387 и др.



    379

    Chronicarum quae dicuntur Fredegarii Scholastici // Monumenta Germaniae Historica: Scriptorum rerum Merovingicarum. T. II. Hannoverae, 1888. P. 48.



    380

    Обзор данных исторических источников о взаимоотношениях славян с аварами см.: Zasterova В. Avari a Slovane // Vsnik a pocatku Slovanu. T. II. Praha, 1958. S. 19–54.



    381

    В другом средневековом источнике 871 или 873 г. (De conversione Bagoariorumet Carantanotum Libellus. Teil 4) сообщается, что «Во времена славного короля франков Дагоберта, некто по имени Само, славянин, живший среди карантанцев, сделался вождём народа».



    382

    Niederle L. Slovanske starozitnosti. II. Praha, 1906. S. 341; Novotny V. Ceske dejiny. 1:1. Praha, 1912. S. 216.



    383

    Mikkola J. Samo und sein Reich // Archiv fur Slavische Philologie. Bd. 42. Berlin, 1928. S. 77 ff.; Grafenauer B. Novejsa literatura о Samo in njeni problemi // Zgodovinski casopis. Ljubljana, 1950. 4. S. 151–168; Hauptmann I. Die Fruhzeit der West- und Sudslawen // Historia mundi. T. V. 1956. S. 304.



    384

    Peisker J. The Expansion of the Slavs // The Cambridge Medieval History. 1926. P. 451–454; Fritze W. H. Slawen und Avaren im angelsachsischen Missionsprogramm. Bd. III. Bedas Hunni und die Entstehung der angelsachsischen Missionvolkerliche von 703/704. // Zeitschrift fur Slavische Philologie. Bd. 33. Berlin, 1967/1968. S. 361.



    385

    Horak B. Samova rise. Prispevek k historickemu zemepisu // Casopis pro dejiny venkova. 10. Praha, 1923. S. 129 ff.; Labuda G. Pierwsze panstwo slowianskie. Panstwo Samova. Poznan, 1949; Vanecek V. Souvislost Velke Moravy se slovenskym svazem Samovymi? Ke vzniku statu na Morave // Pravne historicke studie. T. 90. Praha, 1963. S. 211–229; Avenarius А. К otazke polohy a vzniku Samovej risе // Historicke studie. 13. Bratislava, 1968. S. 177–200; Idem. Die Avaren in Europa. Bratislava, 1974. S. 250–252; Cilinska Z. Zur Frage des Samo-Reiches // Rapports du III-e Congres International d'Archeologie Slave. T. 2. Bratislava, 1980. S. 79–84; Kucera M. Postavy vel'komoravskej historic Bratislava, 1986. S. 11–46.



    386

    Kunstmann H. Wo lag das Zentrum von Samos Reich? // Die Welt des Slawen. Halbjahresschrift fur Slavistik. Bd. XXVI. H. 1 (N. F. V, 1). Munchen, 1981. S. 67–101; Jakob H. Fruhslavische Keramikfunde in Ostfranken // Там же. S. 154–169.



    387

    Агапов С. А., Пестрикова В. И., Салугина Н. П. Памятники славкинского типа в Куйбышевской обл. // Древние и средневековые культуры Поволжья. Куйбышев, 1981. С. 111; Матвеева Г. И. Этнокультурные процессы в Среднем Поволжье в I тысячелетии н. э. // Культуры Восточной Европы I тысячелетия. Куйбышев, 1986. С. 160–162; Она же. Некоторые итоги изучения именьковской культуры // Этногенез и этнокультурные контакты славян (Труды VI Международного Конгресса славянской археологии. Т. 3). М., 1997. С. 207



    388

    Казаков Е. П. Новые материалы II–III четверти I тыс. новой эры в Закамье // Культуры Восточной Европы I тысячелетия. Куйбышев, 1986. С. 120–121.



    389

    Матвеева Г. И. Раскопки городища Лбище // АО 1982 года. М., 1984. С. 159–160; Она же. Работы на городище Лбище // АО 1983 года. М., 1985. С. 162–163; Она же. Работы Куйбышевского университета//АО 1984 года. М., 1986. С. 141–142.



    390

    Матвеева Г. И. Некоторые итоги изучения… С. 209–210.



    391

    Старостин П. Н. Памятники именьковской культуры // САИ. Вып. Д1–32. М, 1967.



    392

    Матвеева Г. И. Некоторые итоги изучения… С. 209–211.



    393

    Богачов А. В. Большой дом Старо-Майнского городища // Археологические исследования в лесостепном Поволжье. Самара, 1991. С. 159–171; Матвеева Г. И. Жилые и хозяйственные постройки Старо-Майнского городища // Археологические исследования в Поволжье. Самара, 1993. С. 156–183.



    394

    Старостин П. Н. Именьковские могильники // Культуры Восточной Европы I тысячелетия. Куйбышев, 1986. С. 131–136.



    395

    Матвеева Г. И. О происхождении именьковской культуры // Древние и Средневе ковые культуры Поволжья. Куйбышев, 1981. С. 52–73; Она же. К вопросу об этнической принадлежности племен именьковской культуры // Славяне и их соседи. Место взаимных влияний в процессе общественного и культурного развития. Эпоха феодализма (Сборник тезисов). М., 1988. С. 11–13; Казаков Е. П. Новые материалы… С. 124.



    396

    Napobkich V. V. Die Vorslaven im unteren Kamagebiet in der Mitte des I. Jahrtausend unserer Zeitrechnung: Permisches Sprachmaterial // Finnisch-Ugrische Mitteilungen. Bd. 18/19. Hamburg, 1996. S. 97–106.



    397

    Яжджевский К. О значении возделывания ржи в культурах раннего железного века в бассейнах Одры и Вислы // Древности славян и Руси. М., 1988. С. 98–99.



    398

    Багаутдинов Р. С, Богачев А. В., Зубов С. Э. Праболгары на средней Волге. У истоков истории татар Волго-Камья. Самара, 1998; Матвеева Г. И. Могильники ранних болгар на Самарской луке. Самара, 1997.



    399

    Старостин П. Н. Памятники именьковской культуры… С. 31–32.



    400

    Смирнов А. П. Некоторые спорные вопросы истории волжских болгар // Историко-археологический сборник: А. В. Арциховскому к 60-летию со дня рождения и 30-летию научной, педагогической и общественной деятельности. М., 1962. С. 167–168; Он же. Древняя Русь и Волжская Болгария // Славяне и Русь. М., 1968. С. 168; Тухтина Н. В. Раскопки 1957 г. близ с. Криуши Ульяновской обл. // МИА. 1960. № 80. С. 150; Хлебникова Т. А. Керамика памятников Волжской Болгарии: К вопросу об этнокультурном составе населения. М., 1984. С. 57, 116, 129, 143–145.



    401

    Ковалевский А. П. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Харьков, 1965. С. 121–148; Новосельцев А. П. Восточные источники о восточных славянах и Руси VI–IX вв. // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 359–408.



    402

    Ляпушкин И. И. К вопросу о памятниках волынцевского типа // СА. Т. XXIX–XXX. 1959. С. 58–83; Горюнов Е. А. О памятниках волынцевского типа // KCIIA. Вып. 144. 1975; Сухобоков О. В. Славяне Днепровского Левобережья (роменская культура и её предшественники). Киев, 1975. С. 49–57; Он же. До питания про пам'ятки волинцевського типу // Археологiя. Т. 21. Киiв, 1977. С. 50–65; Этнокультурная карта территории Украинской ССР в I тыс. н. э. Киев, 1985. С. 116–125; Юренко С. П. Население Днепровского Левобережья в VI I–VIII вв. н. э. (волынцевская культура) // Труды V Международного Конгресса археологов-славистов. Т. 4. Киев, 1988. С. 244–251; Петрашенко В. А. Волынцевская культура на Правобережном Поднепровье // Проблемы археологии Южной Руси: Материалы историко-археологического семинара «Чернигов и его округа в IX–XIII вв.». Киев, 1990. С. 47–50; Петрашенко В. О. Слов'янська керамiка VIII–IX ст. правобережжя Середнього Поднiпров'я. Киiв, 1992. С. 80–102; Седов В. В. Славяне в раннем средневековье. М., 1995. С. 186–205; Гавритухин И. О., ОбломстсийА. М. Гапоновский клад… С. 124–135.



    403

    Березовець Д. Т. Харiвський скарб // Археологiя. Т. VI. Киiв, 1952. С. 109–119.



    404

    Винников А. З. Славянское городище на Белой горе под г. Воронежем // Из истории Воронежского края. Вып. 6. Воронеж, 1977. С. 113–137; Он же. Славянские курганы лесостепного Дона. Воронеж, 1984. С. 141–145; Зинковская И. В. К вопросу о формировании культуры VIII–X вв. на р. Воронеж (по материалам II Белогорского могильника) // Археология и история Юго-Востока Древней Руси (материалы научной конференции). Воронеж, 1993. С. 50–52.



    405

    Николъская Т. Н. Культура племен бассейна верхней Оки в I тысячелетии н. э. // МИА. № 72. М., 1959. С. 63–67, 78, 87–89; Она же. Земля вятичей. К истории населения верхней и средней Оки в IX–XIII вв. М., 1981. С. 22, 28, 30.



    406

    Седов В. В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. М., 1970. С. 47–48.



    407

    Славяне Юго-Восточной Европы в предгосударственный период. Киев, 1990. С. 305–306. С. П. Юренко предлагает иные даты. Ранний горизонт волынцевской культуры она относит к середине VII, средний — к рубежу VII–VIII вв. и началу VIII в., а поздний — ко второй половине VIII в. (Юренко С. П. Волынцевская культура // Этнокультурная карта Украинской ССР в I тыс. н. э. Киев, 1985. С. 123–124; Она же. Население Днепровского Левобережья в VII–VIII вв. н. э. (волынцевская культура) // Труды V Международного конгресса археологов-славистов. Т. 4. Киев, 1988. С. 244–251). В основе датировок О. А. Щегловой и И. О. Гавритухина положены вещи из кладов Днепровского Левобережья. Исследователи утверждают, что время бытования волынцевской гончарной керамики следует определять периодом от середины VIII до начала X в. (Гавритухин И. О., Обломский А. М. Гапоновский клад… С. 133–136).



    408

    Этнокультурная карта… С. 125; Славяне Юго-Восточной Европы… С. 305–305; Узянов А. А. Роменская керамика как источник хронологического членения культуры // Актуальные проблемы археологических исследований в Украинской ССР. Киев, 1991. С. 103–104; Юренко С. П. Население Днепровского Левобережья… С. 9–10, 15–16.



    409

    Характеристика этих культур: Седов В. В. Восточные славяне… С. 133–150; Он же. Славяне в раннем средневековье. М., 1995. С. 198–205.



    410

    Монгайт А. Л. Рязанская земля. М., 1961. С. 124, 271–273. В последние годы подобная керамика обнаружена разведочными работами рязанских археологов ещё на ряде поселений Рязанского Поочья.



    411

    Финно-угры и балты в эпоху средневековья. М., 1987. С. 93–97.



    412

    Трубачёв О. Н. В поисках единства. Взгляд филолога на проблему истоков Руси. М., 1997. С. 201–207.



    413

    Трубачев О. Н. Название рек Правобережной Украины. Словообразование. Этимология. Этническая интерпретация. М., 1968. С. 222–229; Отин Е. С. Ареалы славянских гидронимических терминов в топонимии Подонья // Проблемы восточнославянской топонимии. М., 1978. С. 9–10; Чумакова Ю. П. Расселение славян в Среднем (Рязанском) Поочье по лингвистическим и историческим данным. Уфа, 1992. С. 100–101.



    414

    Плетнева С. А. На славяно-хазарском пограничье: Дмитриевский археологический комплекс. М., 1980. С. 12–25.



    415

    Михеев В. К. Сухогомольшанский могильник // Советская этнография. 1986. № 3. С. 158–173.



    416

    Трубачёв О. Н. В поисках единства… С. 207.



    417

    Назаренко А. В. Немецкиелатиноязычные источники… С. 7–51.



    418

    Подробнее вопрос о данных «Баварского географа» в связи с археологической картой юга Восточной Европы рассмотрен мною в книге: У истоков восточнославянской государственности. М., 1999. С. 39–45.



    419

    Назаренко А. В. Об имени «Русь» в немецких источниках IX–XI вв. // Вопросы языкознания. 1980. № 5. С. 40–57; Он же. Имя «Русь» и его производные в немецких средневековых актах (IX–XIV вв.): Бавария — Австрия // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования. 1982. М., 1984. С. 86–129.



    420

    Назаренко А. В. Южнонемецкие земли в европейских связях IX–X вв. // Средние века. Т. 53. М., 1990. С. 121–136.



    421

    Новосельцев А. П. Восточные источники о восточных славянах и Руси VI–IX вв. // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 384.



    422

    Там же. С. 385–386.



    423

    Назаренко А. В. О языке восточноевропейских варягов IX–X вв. (*Rod(s)-(?) — Русь — Roe — Ruzzi) // Восточная Европа в древности и средневековье. X Чтения к 80-летию члена-корреспондента АН СССР Владимира Терентьевича Пашуто. М., 1998. С. 75–79 (цитата — с. 78).



    424

    Гедеонов С. А. Варяги и Русь. Ч. 2. СПб., 1876. С. 430–442.



    425

    Тихомиров М. Н. Происхождение названий «Русь» и «Русская земля» // Советская этнография. Т. VI–VII. М., 1947. С. 60–80. То же в кн.: Тихомиров М. Н. Русское летописание. М., 1979. С. 74–100.



    426

    Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951. С. 28–68.



    427

    Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982. С. 56–66.



    428

    Кучкин В. А. «Русская земля» по летописным данным XI — первой трети XIII в. // Древнейшие государства Восточной Европы. Материалы и исследования. 1992–1993 годы. М., 1995. С. 74–116.



    429

    Повесть временных лет… С. 33–34.



    430

    Краткий обзор см.: Ловмяньстсий X. Русь и норманны. М., 1985. С. 163–203; Он же. Руссы и ругии // Вопросы истории. 1971. № 9. С. 43–52; Горский А. А. Про блема происхождения названия Русь в современной советской историографии // История СССР. 1989. № 3. С. 131–137; Константин Багрянородный. Об управлении империей. Комментарии. М., 1989. С. 131–137.



    431

    Повесть временных лет… С. 18.



    432

    Там же. С. 30.



    433

    Седов В. В. Восточные славяне в VI–XIII вв. М, 1982. С. 90–94.



    434

    Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. III. M., 1971. С. 522–523.



    435

    Мельникова Е. А., Пепрухин В. Я. «Русь» в этнокультурной истории Древнерусского государства // Вопросы истории. 1989. № 8. С. 24–38.



    436

    Миллер В. Ф. Этнографические следы иранства на юге России // ЖМНП. Т. 247. 1886. С. 232–283.



    437

    Абаев В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка. Т. 2. М., 1973. С. 435–437.



    438

    Трубачёв О. Н. Лингвистическая периферия древнейшего славянства. Индоарийцы в Северном Причерноморье // Вопросы языкознания. 1977. № 6. С. 13–29; Он же. Indoarica в Северном Причерноморье. Источники. Интерпретация. Реконструкция // Там же. 1981. № 2. С. 3–21. Переизданы в кн.: Трубачев О. Н. Indoarica в Северном Причерноморье. Реконструкция реликтов языка. Этимологический словарь. М., 1999. С. 42–60, 157–178.



    439

    Трубачёв О. Н. К истокам Руси (наблюдения лингвиста). М., 1993; Он же. Русь. Россия. Очерки этимологии названия // Русская словесность. 1994. № 3. С. 67–70; Он же. В поисках единства… С. 223–249. Исследователь присоединяется к суждениям В. А. Пархоменко и Г. Ловмяньского о том, что название русь первоначально обозначало область Среднего Поднепровья, а имя Ruotsi финны перенесли на Швецию уже тогда, когда варяги вместе с восточными славянами впитали этот южный этноним.



    440

    Новосельцев А. П. Восточные источники о восточных славянах… С. 397.



    441

    Там же. С. 406.



    442

    Annales de Saint-Bertin. Paris, 1964. P. 30–31.



    443

    Шахматов А. А. Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919. С. 54–56; Vasiliev A. A. The Goths in the Crimea. Cambridge, 1936. P. 109–110. Согласно построениям А. А. Шахматова, русы, нуждаясь в зерне, захватили Днепр и около 840 г. основали в Киеве Древнерусское государство.



    444

    Stender-Petersen A. Der alteste russische Staat // Historische Zeitschrift. Bd. 191. Munchen, 1960. S. 14–17.



    445

    Zuekerman С. Deux etapes de la formation de l'ancien Etat russe // Les centres protourbains russes entre Scandinavie, Byzance et Orient. Paris, 2000. P. 95–120.



    446

    Смiрнов П. П. Вользкii шлях i стародавнi руси (нарciи о русской исторii VII–IX ст.). Киiв, 1928. С. 7–9, 120–130.



    447

    Pritsak О. The Origin of Rus. Vol. 1. Cambridge, 1981. P. 181; Голб Н., Прицак О. Хазаро-еврейские документы X века. М., Иерусалим, 1997. С. 90. См. также комментарии к последней книге на с. 214.



    448

    Vernadski G. Ancient Russia. New Haven, 1943. P. 304; Вернадский Г. В. История России. Древняя Русь. Тверь; М., 1996. С. 287–293.



    449

    Новосельцев А. П. Восточные источники… С. 402–407; Он же. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М., 1990. С. 207–208.



    450

    Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе. Историко-археологические очерки. Л., 1985. С. 237–238.



    451

    Рыбаков Б. А. Киевская Русь../ С. 68–90, 284–295.



    452

    Сахаров А. Н. Дипломатия Древней Руси. IX — первая половина X в. М., 1980. С. 22–46; Ловмянъский X. Русь и норманны… С. 194–197; Шаскольский И. П. Известия Вертинских анналов в свете данных современной науки // Летописи и хроники. 1980. М., 1981. С. 43–54.



    453

    Атаманов М. И. История хазар. Л., 1962. С. 365–384.



    454

    Новосельцев А. П. К вопросу об одном из древнейших титулов русского князя // История СССР. 1982. № 4. С. 150–159.



    455

    Львов А. С. Лексика «Повести временных лет». М., 1975. С. 198–200.



    456

    Вернадский Г. В. История России… С. 298–299.



    457

    Литаврин Г. Г. Византия и Русь в IX–X вв. // История Византии. Т. II. М 1967. С. 228.



    458

    Васильевский В. Г. Русско-византийские исследования. Жития св. Георгия Амастридского и Стефана Сурожского // Летопись занятий Археографической комиссии. Т. 9. СПб., 1893. С. 1-СССУ; Переиздано в кн.: Васильевский В. Г. Труды. Т. 3. Пг., 1915. С. 64–68.



    459

    Васильевский В. Г. Русско-византийские исследования… С. 1–76, III–CXLI.



    460

    Sevcenko I. Hagiographie of the Iconoclast Period // Iconoclasm. Birmingham, 1977 P. 113–131.



    461

    Литаврин Г. Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX — начало XII в.). СПб 2000. С. 24–32, цитата — С. 28.



    462

    Там же. С. 32–35.



    463

    Mango С. The Homilies of Photius. Patriarcat de Constantinopole. Cambridge, 1958. P. 9.



    464

    Там же.



    465

    Nicetae Paphlagonis. S. P. N. Ignatii archiepiscopi constantinopolitani vita sive certamen // Patrologiae cursus completus. Series graeca. Vol. 105. Paris, 1863. P. 515.



    466

    Monumenta Germaniae Historica. Epistolarum series. Vol. VI. Berlin, 1925. P. 479–480.



    467

    Повесть временных лет… С. 17.



    468

    В Повести временных лет Аскольд и Дир—дружинники Рюрика, вышедшие из Новгорода в Византию и задержавшиеся в Киеве и княжившие в земле полян. А. А Шахматов показал, что летописная версия о варяжском происхождении их неверна. В научной литературе относительно Аскольда и Дира высказано множество догадок. Некоторые продолжают считать их варягами, другие — славянами. По мнению Б. А. Рыбакова, это были потомки Кия, основателя Киева (Рыбаков Б. А. Киевская Русь… С. 305–309). Некоторые исследователи считают известие об участии русов в походе 860 г. маловероятным.



    469

    Литаврин Г. Г. Византия, Болгария… С. 47–60.



    470

    Там же. С. 56.



    471

    Photios Patriarchos Constantinopolitanos. Epistolae. Hildensheim; New York 1978 P. 178.



    472

    Литаврин Г. Г. Византия, Болгария… С. 58.



    473

    Повесть временных лет… С. 17.



    474

    Новосельцев А. П. Хазарское государство… С. 192.



    475

    Догадка о том, что владыкой славян, названным ал-Йа’куби, был киевский князь, была высказана ещё И. Марквартом (Marquart J. Osteuropaische und ostasiatische Streifeuge. Ethnologische und historisch-topographische Studien zur Geschichte des 9. und 10. Jahrhunderts. Leipzig, 1903. S. 200). Впрочем, ниже исследователь высказывает сомнение в том, что Киев в середине IX в. мог создать сильное государство. В научной литературе есть и предположения, что Йа’куби имел в виду владыку волжских болгар или дунайской Болгарии, которые оказались несостоятельными. Более близок к истине был Т. Левицкий, который связывал славянскую державу ал-Йа’куби с регионом вятичей и северян (Lewicki Т. Swiat slcwianski w oczach pisarzy arabskich // Slavia Antiqua. T. II. Poznan, 1949/1950. S. 349). Согласно Г. Ловмяньскому, значительным политическим центром в середине IX в. был Киев, и его правитель и назван владыкой славян в упомянутом арабском сочинении (Ловмяньский X. Русь и норманны… С. 149–152).



    476

    Сухобоков О. В. Славяне Днепровского левобережья. Киев, 1975. С. 87–107.



    477

    Цалкин В. И. Фауна из раскопок боршевских и роменских городищ // СА. 1969. № 4. С. 91–101; Журавлев О. П. Животноводство у славянского населения восточноевропейской лесостепи во второй половине I тысячелетия нашей эры // Вопросы истории славян. Археология и этнография. Сборник научных трудов. Вып. 12. Воронеж, 1998. С. 34–43.



    478

    Ляпушкин И. И. Городище Новотроицкое // МИА. № 74. Л., 1958. С. 216.



    479

    Янин В. Л. Денежно-весовые системы русского средневековья. Домонгольский период. М., 1956. С. 79–117.



    480

    Монгайт А. Л. Рязанская земля… С. 91–93; Ляпушкин И. И. Славяне Восточной Европы накануне образования Древнерусского государства (VIII — первая половина IX в.). Историко-археологический очерк. Л., 1968. С. 59–82; Котляр М. Ф. Грошовий o6iг на територii Укранiи доби феодалiзму. Киiв, 1971. С. 41.



    481

    Янин В. Л. Денежно-весовые системы… С. 93–100.



    482

    Назаренко А. В. Происхождение древнерусского денежно-весового счета // Древнейшие государства Восточной Европы. 1994. М., 1996. С. 5–71.



    483

    Быков А. А. Из истории денежного обращения Хазарии в VIII и IX вв. // Восточные источники по истории народов Юго-Восточной и Центральной Европы Вып. 3 М., 1974. С. 26–71.



    484

    Кропоткин В. В. О топографии кладов куфических монет IX в. в Восточной Европе // Древняя Русь и славяне. М., 1978. С. 111–117.



    485

    Новосельцев А. П. Хазарское государство… С. 117.



    486

    Толочко П. П. Древний Киев. Киев, 1983. По дендрохронологии нижние горизонты культурного слоя Киевского подола датируются 80-ми годами IX в.: Сагайдак М. А. Хронология археологических комплексов древнего Киева // Труды V Международного конгресса археологов-славистов. Т. 2. Киев, 1988. С. 136–141.



    487

    Каргер М. К. Древний Киев. Т. 1. М.; Л., 1958. С. 42–13; Ширинами С. С. Округа древнейших городов Среднего Поднепровья (По материалам курганов IX–X вв. // Труды V Международного конгресса археологов-славистов. Т. 2. Киев, 1988. С. 319–320.



    488

    Chropovsky В. Das fruhmittelakerliche Nitrava // Vor- und Fruhformen der europaischen Stadt im Mittelalter. Bericht uber ein Symposium in Reinhausen bei Gottingen. 1973–1974. Teil II. S. 159–176; Richter M. Archeologicky vyskum ceskych mest // Hospodarske dejiny — Economic History. № 4. Praha, 1979. S. 5–41.



    489

    Комплекс памятников севернее Воронежа на правом берегу р. Воронеж, состоящий из трех городищ, девяти открытых поселений и трех могильников, является также крупной агломерацией. Воронежские археологи отождествляют её с Вантитом, известным по сообщениям арабских авторов (Пряхин А. Д., Беседин В. И., Paзyeaев Ю. Д., Цыбин М. В. Вантит. Изучение микрорегиона памятников у северной окраины г. Воронежа. Вып. 1. Воронеж, 1997). Однако следов зарождающейся городской жизни на этих памятниках не выявлено, а их рассредоточенносгь на протяжении 11 км пока не дает основания говорить о едином центре.



    490

    Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 59.



    491

    Повесть временных лет… С. 18.



    492

    Там же. С. 20.



    493

    Borkovsky I. Staroslovanska keramika ve stredni Evrope. Studie k pocatkum slovanske kultury. Praha, 1940.



    494

    Русанова И. П. Славянские древности VI–IX вв. между Днепром и Западным Бугом //САИ. Вып. Е1–25. М., 1973.



    495

    Parczewski M. Poczatki kultury wczesnosllowianskiej w Polsce. Krytyka i datowanie zrodel archeologicznych. Wrocllaw; Warszawa; Krakow; Gdansk, 1988; Idem. Najstarsza fasa kultury wczesnoslowianskiej w Polsce. Krakow, 1988.



    496

    Zeman J. Najstarsi slovanske osidleni Cech // PA. LXVII. Praha, 1979. S. 115–235; Idem. К problematice casne slovanske kultury ve Stredni Evrope // PA. LXX. 1979. S. 113–130.



    497

    Bialekova D. Nove vcasnoslovanske nalezy z juhozapadneho Slovenska // Slovenska archeologia. X—1. Bratislava, 1962. S. 97–148.



    498

    Klanica Z. Pocatky slovanskeho osidleni nasich zemi. Praha, 1986.



    499

    Herrmann J. Siedlung, Wirtschaft und gesellschaftliche Verhaknisse der slawischen Stamme zwischen Oder / Neisse und Elbe. Berlin, 1968; Brachmann H. Slawische Stamme an Elbe und Saale. Berlin, 1978; Idem. Die Funde der Gruppe des Prager Typs in der DDR und ihre Stellung im Rahmen der fruhslawischen Besiedlung dieses Gebietes // Slovenska archeologia. XXIX. 1983. S. 23–64.



    500

    Баран В. Д. Раннi слов'яни мiж Днiстром i Прип'яттю. Киiв, 1972; Он же. Пражская культура Поднестровья (по материалам поселения у с. Рашков). Киев, 1988; Русанова И. П. Славянские древности VI–VII вв. между Днепром и Западным Бугом…; Русанова И. П., Тимощук Б. А. Кодын — славянские поселения V–VIII вв. на р Прут М., 1984.



    501

    Русанова И. П. Славянские древности VI–VII вв. Культура пражского типа М 1976.



    502

    Donat P. Zur Nordausbreitung der slawischen Grubenhauser // Zeitschrift fur Archaologie. Berlin, 1970. N 4. S. 250–269; Idem. Bemerkungen zur Entwicklung des slawischen Hausbaues im mittleren und sudostlichen Europa // Balcanoslavica. T. 4. Prilep; Beograd, 1975. S. 113–125; Idem. Haus, Hofund Dorfin Mitteleuropa von 7. bis 12. Jahrhundert. Berlin, 1980.



    503

    Смiшко М. Ю. Карпатськi кургани першоi половiни I тисячолiття н. е. Киiв, 1960; Ватсуленко Л. В. Пам'яткi пiдгiр'я Украiнських Карпат першоi половiни I тисячолiття н. е. Киiв, 1977.



    504

    Аулiх В. В. Зимнiвське городище — слов'янська пам'ятка VI–VII ст. н. е. в Захiдний Волинi. Киiв, 1972.



    505

    Tempir Z. Analyza rostlin // Pleinerova I. Brezno. Vesnice prvnich Slovanu v severozapadnych Cechach. Praha, 1975. S. 87–92; Beranova M. Zemedelstvi starych Slovanu. Praha, 1980. S. 149–166. Tabl. 2, 5, 6, 8.



    506

    Skruzny L. Реkacе — jejich vyskyt, funkce a datovani // PA. LV — 1. 1964. S. 370–391.



    507

    Beranova M. Zemedelstve starych Slavanu… Tabl. 9.



    508

    Вознесенская Г. А. Кузнечное производство у восточных славян в третьей четверти 1 тыс. н. э. // Древняя Русь и славяне. М., 1978. С. 61–65.



    509

    Вакуленко Л. В. Пам'ятки пiдгiр'я Украiнських Карпат… С. 86–89.



    510

    Dabrowska E. Studia nad osadnictwem wczesnosredniowiecznym ziemi Wislickiej. Wroclaw; Warszawa; Krakow, 1965. S. 153–161.



    511

    Parczewski M. Naistarsza fasa kultury wczesnoslowianskiej… S. 35, 36.



    512

    Русанова И. П., Тимощук Б. А. Кодын — славянские поселения… С. 23–28.



    513

    Вакуяунко А В., Пршоднюк О. М. Славянские поселения I тыс. н. э. у с. Сокол на Среднем Днестре. Киев, 1984. С. 46, 72–74. Рис. 40; Они же. Проблема преемственности Черняховских и раннеславянских древностей в свете исследований на Среднем Днестре // Slovenska archeologia. ХХХШ. Bratislava, 1985. С. 95. Рис. 11.



    514

    Винокур I. С, Горiшнiй П. А. Бакота. Столиця давньоруського Пониззя. Кам'янець-Подiльський, 1994. С. 318–319. Рис. 56: 2.



    515

    Баран В. Д. Пражская культура Поднестровья… С. 61–67.



    516

    Gajewski L, Gurba J. Z najnowszych badan nad wczesnosredniowiecznym osadnictwem Lubelszczyzny // Annales Universitatis Mariae Curie-Sklodowska. Sectio F. XXXI — 3. Lublin, 1979. S. 49; Idem. Nowe znalezisko metalowej koncowki pasa w pow. Hrubieszowskim // Wiadomosci archeologiczne. XL. Warszawa, 1975. S. 426–427.



    517

    Gajewski L, Gurba J. Z najnowszych badan… S. 49–54. Rys. 2, 3; Гурба Я., Гаевски Л. Результаты полевых исследований раннего средневековья на Люблинской возвышенности // Rapports du III-е Congres International d'Archeologie Slave. Т. 2. Bratislava, 1980. С. 117–123.



    518

    Miskiewicz M. Wyniki prac wykopaliskowych prowadzonych w latach 1958 i 1959 na osadzie z okresu rzymskiego w Mierzanowicach, powiat Opatow // Materiafy starozytne.T. VIII. Wroclaw, 1962. S. 409; Dabrowska E. Studia nad osadnictwem wczesnosredniowiecznym… S. 266–268; Idem. Wielkie grody dorzecza gomej Wisfy. Wroclaw, 1973. S. 81, 86, 87, 254, 255.



    519

    Bialekova D. Nove vcasnoslovanske nalezy… S. 134–136; Idem. Zur Datierung der oberen Grenze des Prager Typus in der Sudwestslowakei // Archeologicke rozhledy. XX — 5. Praha, 1968. S. 619–625; Poulik J., Chropovsky B. Grossmahren und die Anfange der tschechoslowakischen Staatlichkeit. Praha, 1986. S. 90–101. В. Д. Баран полагает, что формирование пражско-корчакской культуры происходило не на всей очерченной выше территории, а только в ее восточной части — Верхнем Поднестровье и Западной Волыни (Баран В. Д. Давнi слов'яни. Киiв, 1998. С. 44–46), с чем трудно согласиться. Выделяемый им регион является археологически наиболее изученным, здесь действительно есть несколько памятников с находками, достоверно датируемыми V в. Однако совокупность данных говорит все же о более широкой территории Прикарпатья, где протекал процесс становления культуры рассматриваемой группы славян.



    520

    Утверждение К. Годлевского, что культура сохранившегося пшеворского населения в Южной и Центральной Польше не имеет никакой связи с появляющейся здесь в V в. раннесредневековой славянской культурой, в большей степени обусловлено не конкретными материалами, а авторской концепцией. Славянскую культуру исследователь пытается вывести из зарубинецких и постзарубинецких древностей, полагая, что славяне в Висло-Одерский регион пришли из лесных областей Поднепровья (Godlowski К. Przemiany kulturowe i osadnicze w pohidniowej i srodkowej Polsce w miodszym okresie przedrzymskim i w okresie rzymskim. Wroclaw; Warszawa; Krakow; Gdansk, 1985. S. 155). Нельзя не присоединиться в этой связи к замечанию лингвиста, высказанному по этому поводу: «… сам момент постулируемого, таким образом, прихода славянского населения на Вислу и Одер с Востока выглядит у Годлевского крайне неубедительно и декларативно (обращает на себя внимание, что Годлевский и не пытается, например, выявить элементы зарубинецкой культуры на Висле и Одере, которые так ожидались бы, по логике автора), и само изложение этого коренного вопроса разительно отличается от проведенного им тщательного раскрытия динамики и миграции пшеворского… населения Висло-Одерского региона первых пяти веков нашей эры» (Трубачев О. Н. Этногенез и культура древнейших славян. Лингвистические исследования. М., 1991. С. 6). Добавлю к тому же, что построения К. Годлевского представляются устарелыми, они не учитывают всей суммы данных, которыми располагает современная наука.



    521

    Szydlowski J. Grupa dobrodzienska jako wyraz lokalnych przemian w schylkowej fazie kultury przeworskiej. Katowice, 1977.



    522

    Teodor D. Gh. La penetration des Slaves dans les regions du S-E de l'Europe d'apres les donnees archeologiques des regions orientales de la Roumanie // Balacanoslavica. I. Prilep; Beograd, 1974. P. 29–42; Idem. Conceptul de cultura «Costisa-Botosana». Consideratii privind continuitatea populatiei autohtone la est de carpati in secolele V–VII e. n. // Studia Antiqua et Archeologica. I. Iasi, 1983. P. 215–225; Idem. Civilizatia romanica la est de Carpati in secolele V–VII e. n. Asezarea de la Botosana-Suceava. Bucarest, 1984; Idem. Slavii la nordul Dunarii de Jos in secolele VI–VII d. Hr. // Arheologia Moldovei XVII. 1994. P. 223–251.



    523

    Bialekova D. Nove vcasnoslovanske nalezy… S. 134–136; Idem. Datierung der oberen Grenze des Prager Typus in der Sudwestslowakei // Archeologicke rozhledy. XX — 5. Praha, 1968. S. 619–625; Fusek G. Slovensko vo vcasnoslovanskom obdobi. Nitra, 1994. S. 41–115.



    524

    Klanica Z. Pocatky slovanskeho osidleni… S. 215; Jelinkova D. К chronologii sidlistnich nalezu z keramikou prazskeho typu na Morave // Praveke a slovanske osidleni Moravy. Brno, 1990. S. 277.



    525

    Zeman J. Zu den chronologischen Fragen der altesten slawischen Besiedlung im Bereich der Tschechoslowakei // Archeologicke rozhledy. XVIII — 2. Praha, 1966. S. 157–189; Idem. Najstarsi slovanske osidleni… S. 210–212.



    526

    Werner J. Die Langobarden in Pannonien. Beitrage zur Kenntnis der langobardischen Bodenfunde vor 568. Munchen, 1962.



    527

    Pittioni R. Fruhgeschichte Brandgraber in den March-Thaya-Auen // Germania XVIII. 1934. S. 130–133.



    528

    Werner J. Die Langobarden in Pannonien… S. 113.



    529

    Mitscha-Marheim H. Neue Bodenfunde zur Geschichte der Langobarden und Slawen im osterreichischen Donauraum // Beitrage zur alteren europaischen Kulturgeschichte. Bd. II. Klangefurt, 1953. S. 355–376; Idem. Dunkler Jahrhunderte goldene Spuren // Die Volkerwanderungszeit in Osterreich. Wien, 1963. S. 158–159. Abb. 25.



    530

    Bona I. Uber einen archaologischen Beweis des langobardisch-slawisch-awarischen Zusammenlebens // Studijne zvesti Archeologickeho ustavu Slovenskej Akademie vied. 16. Nitra, 1968. S. 33–45.



    531

    Pleinerova I. Brezno. Vesnice prvnich Slovanu…; Idem. Brezno: Experiments with building Old Slavic houses and living in them // PA. LXXVII. 1986. P. 104–176; Idem. Germanische und slawische Komponenten in der altslawischen Siedlung Brezno bei Louny // Germania. 43. 1965. S. 121–138.



    532

    Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 1. М., 1991. С. 189, 181.



    533

    Die Slawen in Deutschland. Geschichte und Kultur der slawischen Stamme wesdich von Oder und Neisse vom 6. bis 12. Jahrhundert. Berlin, 1985. S. 21–30. Исключением является поселение Лютьенберг-1, возникновение которого, по археологическим и дендрологическим данным, относится к началу VI в. (Herrmann J. Die germanischen und slawischen Siedlungen und das mittelalterliche Dorf von Tornow, Kr. Galau. Berlin, 1973. S. 243–265, 359–3 66). Видимо, до массового заселения славянами этих земель имела место инфильтрация небольших групп носителей пражско-корчакских древностей.



    534

    Kruger В. Dessau-Mosigkau, ein fruhslawischer Siedlungsplatz im mitderen Elbgebiet. Berlin, 1967.



    535

    Jaнкoвuh M. и Б. Словени у Jyгословенском Подунвлу. Београд, 1990. С. 12–20.



    536

    Ceremosnik J. Prvi nalazi najstarijih slavenskih nastambi u Bosni i Hercegovini // Arheoloski vestnik. XXI–XXII. Ljubljana, 1970–1971. S. 221–224; Idem. Die ltesten Ansiedhmgen und Kultur der Slawen in Bosnien und Herzegowina im Lichte der Unter-suchunden in Musici und Batkovici // Balcanoslavica. I. Prilep; Beograd, 1972. S. 59–64; Belosevic J. Ranosrednjovjekovne nekropola u selu Kasicu kod Zadra // Diadora. T. IV. Zadar, 1968. S. 221–246.



    537

    Marusic B. Starohrvatska nekropola u Zminju // Histria archaeologica. T. 17–18. Pula, 1986–1987. S. 5–125. Tabl. XXIV: l.



    538

    Русанова Я. П. Славянские древности VI–IX вв. между Днепром и Западным Бугом…; Вергей В. С. Поселения пражской культуры Белорусского Полесья // Этногенез и этнокультурные контакты славян (Труды VI Международного Конгресса славянской археологии. Т. 3). М., 1997. С. 28–38.



    539

    Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Getica. M., 1960. С. 72.



    540

    Там же. С. 213–218. Против отождествления Новиетуна с паннонским Невиодуном высказался А. Н. Анфертьев, утверждая, что паннонский город был малоизвестен римлянам и находился далеко от территории венетов (Свод древнейших письменных известий… С. 132–134). Вряд ли эти возражения можно считать серьёзными.



    541

    Niederle L. Slovanske srarozitnosti. Т. П. Praha, 1910. S. 369–370.



    542

    Трубачёв О. Н. Ранние славянские этнонимы — свидетели миграции славян // Вопросы языкознания. 1974. № 6. С. 52–53.



    543

    Повесть временных лет… С. 11.



    544

    Иванов Вяч. Вс, Топоров В. Н. О древних славянских этнонимах: Основные проблемы и перспективы // Славянские древности: Этногенез, материальная культура Древней Руси. Киев, 1980. С. 40–41; Агеева Р. А. Страны и народы: происхождение названий. М., 1990. С. 41, 43, 46.



    545

    Спицын А. А. Расселение древнерусских племен по археологическим данным // ЖМНП. 1899. VIII. С. 326–327; Седов В. В. О юго-западной группе восточнославянских племён // Историко-археологический сборник: А. В. Арциховскому к 60-летию со дня рождения и 30-летию научной, педагогической и общественной деятельности. М., 1962. С. 197–198.



    546

    Leciejewicz L. Slowianie zachodni. Z dziejow tworzenia sie sredniowiecznej Europy. Wroclaw; Warszawa; Krakow; Gdansk; Lodz, 1989. S. 45–123.



    547

    Lissauer A. Uber die hakenformigen Ringe oder Hakenringe der Slawen // Zeitschrift fur Ethnologie. Bd. X. Berlin, 1878. S. 107–116; Muller S. Uber slawische Schlafenringe // Schlesiens Vorzeit in Bild und Schrift. Bd. 3. 1881. S. 189–197; Virchow R. Wendische Graburnen // Zeitschrift far Ethnologie. Bd. XIV. 1882. S. 444–450; Niederle L. Bemerkungen zu einigen Charakteristiken der altslawischen Graber // Mittheilungen der Anthropologischen Gesellschaft zu Wien. Bd. XXIV. 1894. S. 194–202.



    548

    Hensel W. О magicznej funkcji wczesnosredniowiecznych kablaczkow skroniowych // Slavia Antiqua. T. XVI. Warszawa; Poznan, 1968. S. 243–261.



    549

    Niederle L. Zivot starych Slovanu. T. I. Z. 2. Praha, 1913. S. 589–610; Musianowicz K. Kablaczki skroniowe — ргobа typologii i chronologii // Swiatowit. T. XX. Warszawa, 1948–1949. S. 115–232; Borkovsky I. Esovite zausnice, jejich puvoda vyznam // Referaty о pracovnich vysledcich ceskoslovenskych archeologu za rok 1955. C. I. Libice, 1956. S. 148–156; Abramowicz A. W sprawie typologii i zasiegow kablaczkow skroniowych // Przeglad archeologiczny. T. 8. Wroclaw, 1950. S. 387–389; Kralovansky A. Beitrage zu Frage der Ausgestatung, Chronologie und der ethnischen Bestimmung des sog. Schlafenringes mit S-Ende // Studia Slavica. T. 5. N 3–4. Budapest, 1959. S. 137–361; Mesterhazy K. Az S-vegu hajkarika elterjedese a Karpat-medenceben // A Debreceni Deri Muzeum evkonyve. 1962–1964. Debrecen, 1966. S, 95–113; Idem. Koznepi ekszerek nemesfem valtozatai: arany S-vegu hajkarikak // Alba Regia. Annales Musei Stephani Regis. XX. Szekesfehervar, 1983. S. 143–152; Kocka-Krenz H. Esowate kablaczki skroniowe z terenow Polski polnocno-zachodniej // Fontes archaeologici Posnanienses. Vol. XXII. Poznan, 1972. S. 97–143.



    550

    Седов В. В. Славяне в раннем средневековье. М., 1995. С. 31–35.



    551

    Поименована по двум сравнительно хорошо изученным поселениям — городищу Суков в Мекленбурге (Schuldt E. Die Ausgrabungen im Gebiet der «Alten Berg» von Sukow, Kx. Teterow // Bodendenkmalpflege in Mecklenburg. Jahrbuch 1963. Schwerin, 1964. S. 217–238) и селищу Дзедзице в Польском Поморье (Porzezinski A. Wstepne wyniki badan na osadzie wczesnosredniowiecznej w Dziedzicach, pow. Mysliborz, w 1970 r. // Materiaty zachodniopomorskie. T. XVII. Szczecin, 1971. S. 97–112; Idem. Zasiedlenie Pomorza Zachodniego w VI–VII wieku n. e. w swietle dotychczasowych wynikow badan archeologicznych // Slavia Antiqua. T. XXII. Warszawa; Poznan, 1975. S. 29–63; Idem. Z badan nad problematyka osadniectwa najstarszej fazy wczesnego sredniowiecza na Pomorzu Zachodnim // Materialy zachodniopomorske. T. XXVI. Szczecin, 1982. S. 115–144; Sikorski A. Problem ceramiki typu Dziedzice w swietle badan w Debzynie, woj. Koszalin // Folia praehistorica posnaniensia. T. II. Poznan, 1987. S. 279–302.



    552

    Die Slawen in Deutschland. Geschichte und Kultur der slawischen Stamme westlich von Oder und Neisse vom 6. bis 12. Jahrhundert. Berlin, 1985. S. 27–28. Abb. 4.



    553

    Zak J. Die alteste fruhmittelalterlich-slawische Keramik Westpommerns // Koszalinskie zeszyty muzealne. T. 5. Koszalin, 1975. S. 221–229.



    554

    Parczewski M. Poczatki kultury wczesnostowianskiej w Polsce. Krytyka i datowanie zrodel archeologicznych. Wroclaw; Warszawa; Krakow; Gdansk; L6dz, 1988.



    555

    Donat P. Haus, Hof und Dorf in Mitteleuropa vom 7. bis 12. Jh. Berlin, 1980.



    556

    Grebe К. Zur fruhslawischen Besiedlung des Havelgebietes // Veroffentlichungen des Museums fur Ur- und Fruhgeschichte Potsdam. Bd. 10. 1976. S. 167–189; Herrmann J. Kopenick. Ein Beitrag zur Fruhgeschichte Gross-Berlins. Berlin, 1962; Muller A. Die slawischen Burgen von Spandau // Ausgrabungen in Berlin. Bd. II. Berlin, 1971. S. 89–95; Seyer H. Die Burg in Berlin-Blankenburg und die altslawische Besiedlung des Niederen Barnims // Archaologie als Geschichtswissenschaft. Berlin, 1977. S. 381–395.



    557

    Struve K.-W. Die slawischen Burgen in Wagrien // Offa. N 17/18. 1959/1961. S. 57–108; Idem. Die Burgen in Schleswig-Holstein. Bd. I. Neumiinster, 1981; Willkomm H. Comparison of C14 Dates // Radiocarbon. XXII — 2. 1980. P. 286–290.



    558

    Losinski W. Poczatki wczesnosredniowiecznego osadnictwa grodowego w dorzeczu dolnej Parsety (VII–X/XI w.). Wroclaw; Warszawa; Krakow; Gdansk, 1972; Idem. Osadnictwo plemienne Pomorza (VI–X w.). Wroclaw; Warszawa; Krakow; Gdansk, 1982.



    559

    Szymanski W. Szeligi pod Plockiem na poczatku wczesnego sredniowiecza. Zespol osadniczy z VI–VII w. Wroclaw, 1967; Idem. Proba weryfikacji datowania zespolu osadniczego ze starszych faz wczesnego sredniowiecza w Szeligach, woj. Plockie // Archeologia Polski. T. XXXII. Wroclaw, 1987. S. 107–134.



    560

    Warnke D. Bestattungssitten der slawischen Bevolkerung in Norden der DDR // Zeitschrift fur Archaologie. Berlin, 1982. № 2. S. 195.



    561

    Holowinska Z. Wczesnosredniowieczne grodzisko w Bonikowie. Poznan, 1956. S. 37, 70–78; Godlowski K. Die Frage der slawischen Einwanderung ins ostliche Mitteleuropa // Zeitschrift fur Ostforschung. Bd. XXVIII. 1979. S. 423–425.



    562

    Gabalowna L, Nowakowski A. Wczesnosredniowieczna osada na stanowisku 5 w Radziejowie // Prace i materiafy Muzeum w fcodzi. Seria archeologiczna. T. II. Lodz, 1964. S. 233.



    563

    Kaczkowski M. Charakterystyka osadnictwa wczesnosredniowiecznego w rejonie Glogowa od polowy V do poiowy XI wieku w swietle zrodel archeologicznych // Zielonogorskie zeszyty muzealne. T. II. Zielona Gora, 1971. S. 5–37.



    564

    Grod praslowianski w Biskupnie w pow. Zninskim. Poznan, 1938. Tabl. LVIII.



    565

    Kaczkowski M. Proba chronologicznej klasyfikacji ceramiki z VI i VII wieku w okolicach Glogowa // Zielonogorskie zeszyty muzealne. T. V. Zielona Gora, 1975. S. 43–72.



    566

    Dabrowski E. Rozwoj zasiedlenia w okolicach Krosna Odrzanskiego od poznego okresu latenskiego po wczesne sredniowiecze // Slavia Antiqua. T. XVII. Warszawa; Poznan, 1970. S. 146–158; Idem. Dotychczasowe wyniki badan archeologicznych w Osiecznicy i Bialogorze, pow. Krosno Odrzanskiego na tle niektorych zagadnien z pogranicza poznego okresu rzymskiego i poczatkow wczesnego sredniowiecza // Zielonogorskie zeszyty muzealne. T. III. Zielona Gora, 1971. S. 39–82.



    567

    Porzezinski A. Z badan nad problematyka… S. 115–144; Kohler R. Fruhe slawische Siedlungen in Pommern unter besonderer Berucksichtigung der neuen Grabungen in Dziedzice / Deetz // Offa. XXXVII. Neumunster, 1980. S. 177–183.



    568

    Lange E. Ergebnisse pollenanalytischer Untersuchungen zu den Ausgrabungen in Waltersdorf und Berlin-Marzahn // Zeitschrift fur Archaologie. Bd. XIV. Berlin, 1980. S. 243–248.



    569

    Seyer H. Germanische und slawische Brunnenfunde in der Siedlung von Berlin-Marzahn // Zeitschrift fur Archaologie. Bd. XIV. Berlin, 1980. S. 225–241.



    570

    Struwe K.-W. Ausgrabung Oldenburg // Sonderforschungsbereich 17. Skandinavienund Ostseeraumforschung. Kiel, 1981. S. 75–80. См. также: Herrmann J. Germanen und Slawen in Mitteleuropa. Zur Neugestaltung der ethnischen Verhaltnisse zu Beginn des Mittelalters. Berlin, 1984.



    571

    Leciejewicz L. Slowianszczyzna zachodnia. Wroclaw; Warszawa; Krakow; Gdansk, 1976. S. 53–69; Idem. Slowianie zachodni. Z dziejow tworzenia sie sredniowiecznej Europy. Wroclaw; Warszawa; Krakow; Gdansk; Lodz, 1989. S. 52–66.



    572

    Horak В., Travnicek D. Descriptio civitatum ad septentrionalem plagam Danubii // Rozpravy Ceskoslovenskej Akademii ved. T. 66–2. Praha, 1956. P. 3; Fritze W. Problerne der abodritischen Stammes- und Reichsverfassung und ihrer Entwicklung vom Stammes-staat zum Herrschaftsstaat // Siedlung und Verfassung der Slawen zwischen Elbe, Saale und Oder. Giessen, 1960. S. 141. Основные вопросы изучения древностей ободритов поставлены в работе: Leciejewicz L. Glowne problemy dziejow obodrzyckich // Slowianszczyzna Polabska miedzy Niemcami a Polska. Poznan, 1981. S. 167–182).



    573

    Lehr-Splawinski T. Poprawy i szkice z dziejow kultury Slowian. Warszawa, 1954. S. 99; Rudnicki M. Nazwy Slowian polobskich i luzyckich u Geografa Bawarskiego // Opuscula Casimira Tymieniecki septusgenario dedicata. Poznan, 1959. S. 253; Трубачёв О. Н. Ранние славянские этнонимы — свидетели миграции славян // Вопросы языкознания. 1974. № 6. С. 56; Moszynski L. Z zagadnien slowotworstwa praslowianskich nazw plemiennych //Etnogeneza i topogeneza Siowian. Warszawa; Poznan, 1980. S. 65–69.



    574

    Niederle L. Slovanske starozimosti. T. III. Praha, 1919. S. 126.



    575

    О различных мнениях относительно локализации ободритов Подунавья и их происхождении см.: Novakovic R. Balticki sloveni u Beogradu i Serbiji. Beograd, 1985. S. 96–135.



    576

    Трубачев О. Н. Этногенез и культура древнейших славян. Лингвистические исследования. М., 1991. С. 129–130.



    577

    Helmoldi. Presbytori Bozoviensis Chronica Slavorum // Ausgewahlte Quellen zur deutschen Geschichte des Mittelalters. Bd. XIX. Berlin, 1963. I, 83; Lowmianski H. Religia slowian i jej upadek. Warszawa, 1979. S. 175.



    578

    Helmoldi. Presbytiri Bozoviensis… I, 83.



    579

    Struwe K. Ziel und Ergebnisse von Untersuchungen auf drei slawischen Burgwallen Ostholsteins // Ausgrabungen in Deutschland. Bd. III. Meinz, 1975. S. 111–112.



    580

    Становление государства у ободритов обычно датируется первой половиной или серединой X в. (Ловмяньский Г. Происхождение славянских государств // Вопросы истории. 1977. № 12. С. 193). О формировании ободритской народности см.: Саливон А. Н. Самосознание ободритов (к вопросу об образовании ободритской раннефеодальной народности) // Формирование раннефеодальных славянских народностей. М., 1981. С. 130–151.



    581

    Королюк В. Д. Государство Готшалка // Славянский сборник. М., 1947. С. 336–355.



    582

    Donat P. Die Mecklenburg — eine Hauptburg der Obodriten. Berlin, 1984.



    583

    Gabriel I. Starigard / OIdenburg: Hauptburg der Slawen in Wagrien. I. Stratigraphie und Chronologie. Neumunster, 1984. S. 75–89, 213–214.



    584

    Schuldt E. Die slawische Keramik in Mecklenburg. Berlin, 1956; Idem. Slawische Topferei in Mecklenburg. Berlin, 1964.



    585

    В археологической литературе высказаны и иные мнения о фельдбергской культуре. Так, Э. Шульдт полагал, что фельдбергская керамика эволюционировала из суковско-дзедзицкой (Schuldt E. Die slawische Keramik… S. 75–89, 213–214). О последних изысканиях см.: Brother S. Feldberg Keramik und fruhe Slawen. Studien zur nordwestslawischen Keramik der Karolingerzeit. Bonn, 1996.



    586

    Herrmann J. Siedlung, Wirtschaft und gesellschaftliche Verhaltnisse der slawischen Stamme zwischen Oder / Neisse und Elbe. Berlin, 70–73.



    587

    Там же. С. 49.



    588

    Grebe К. Zur fruhslawischen Besiedlung des Havelgebietes // Veroffendichungen des Museums fur Ur- und Fruhgeschichte Potsdam. Bd. 10. Berlin, 1976. S. 7–54.



    589

    Bulin H. Nemecky prinos k dejinam polabskych slovanu // Vsnik a pocatky slovanu. Dil. II. Praha, 1958. S. 5.



    590

    Herrmann J. Feldberg, Rethra und das Problem der wilzischen Hohenburgen // Slavia Antiqua. T. XVI. Warszawa; Poznan, 1970. S. 33–69.



    591

    Donat P. Zur zeitlichen und regionalen Gliederung der altslawischen Keramik zwischen Oder und Elbe/Saale // Studia nad etnogeneza slowian i kultura Europy Wczesnosredniowiecznej. T. I. Wroclaw; Warszawa; Krakow; Gdansk; Lod2, 1987. S. 245–247. Abb. 4, 5.



    592

    Herrmann J. Arkona auf Rugen. Tempelburg und politisches Zentrum des Ranen vom 9. bis 12. Jh. Ergebnisse der archaologischen Ausgrabungen 1963–1971. // Zeitschrif't fur Archaologie. Bd. 8. Berlin, 1974. S. 177–209.



    593

    Losinski W. Poczatki wczesnosredniowiecznego osadnicrwa grodowego w dorzeczu dolnej Parsety (VII–X/XI w.). Wroclaw; Warszawa; Krakow; Gdansk, 1972; Idem. Osadnictwo plemienne Pomorza (VI–X w.). Wroclaw; Warszawa; Krakow; Gdansk, 1982.



    594

    Lowmianski H. Poczatki Polski. Z dziejow Stowian w I tysia.cleciu n. e. T. V. Warszawa, 1973. S. 411–414.



    595

    Donat P. Zur zeitlichen und regionalen Gliederung… S. 239–254.



    596

    Schuldt E. Der altslawische Tempel von Gross Raden. Schwerin, 1976; Idem. Siedlung und Burg von Gross Raden. Schwerin, 1978; Idem. Gross Raden. Ein slawischer Tempelort des 9./10. Jh. In Mecklenburg. Berlin, 1985; Idem. Der eintausendjahrige Tempelort Gross Raden. Schwerin, 1990.



    597

    Herrmann J. Zu den kulturgeschichtlichen Wurzeln und zur historischen Rolle nordwestslawischer Tempel des fruhen Mittelalters // Slovenska archeologia. XXVI — 1. Bratislava, 1978. S. 19–28.



    598

    Herrmann J. Ralswiek auf Rugen — ein Handelplatz des 9. Jahrhunderts und die Fernhandelsbeziehungen im Ostseegebiet // Zeitschrift fur Archaologie. Bd. 12. Berlin, 1978. S. 163–180; Idem. Ralswiek — Seehandelsplatz, Hafen und Kultstate, Arbeitsstand 1983 // Ausgrabungen und Funde. Bd. 29. Berlin, 1984. S. 128–135.



    599

    Геррманн Й. Роль прибрежных торговых факторий VIII–X вв. в развитии племенного общества, формировании государств и городов // Труды V Международного Конгресса славянской археологии. Т. I. Вып. 1. М., 1987. С. 32–46; Седов В. В. Становление европейского раннесредневекового города // Становление европейского средневекового города. М., 1989. С. 31–38.



    600

    Filipowiak W. Wyspa Wolin w prahistorii i we wczesnym sredniowieczu // Z dziejow Ziemi Wolinskiej. Szczecin, 1973. S. 63–137; Idem. Die Kultproblematik in Wolin vom 9. bis zum 12. Jh. // Rapports du III-e Congres International d'Archeologie Slave. T. I. Bratislava, 1979. S. 243–257.



    601

    Грингмут-Даллмер А. Расселение славянских племен. Исторические предпосылки возникновения города в Восточном Мекленбурге // Труды V Международного Конгресса славянской археологии. Т. I. Вып. 2а. М., 1987. С. 67–73.



    602

    Нubепеr W. Alt Lubeck und die Anfange Lubecks — Uberlegungen der Archaologie zu den Anfangen ihres «stadtischen Wesens» // Neue Forschungen zu Geschichte der Hansestadt Lubeck. Lubeck, 1958. S. 7–25.



    603

    Schoknechi U. Menzlin, ein fruhgeschichtlicher Handelsplatz an der Peene. Berlin, 1977.



    604

    Warnke D. Das fruhgeschichdiche Hugelgraberfeld in den «Schwarzen Bergen» bei Ralswiek, Kreis Rugen// Zekschrift fur Archaologie. Bd. 5. Berlin, 1975. S. 89–127; Idem. Funde und Grabsitten der Graberfelds in den «Schwarzen Bergen» bei Ralswiek im Rahmen der kulturellen Beziehungen im Ostseegebiet // Zeitschrift fur Archaologie. Bd. 12. Berlin, 1978. S. 275–282; Idem. Das fruhmittelalterliche Hugelgraberfeld von Ralswiek, Kr. Rugen // Rapports du III-e Congres International d'Archeologie Slave. T. I. Bratislava, 1979. S. 901–904; Idem. Das fruhmittelalterliche Hugelgraberfeld in den «Schwarzen Bergen» bei Ralswiek, Kr. Rugen// Bodendenkmalpflege und archaologische Forschung. Berlin, 1983. S. 165–173.



    605

    Bukowski Z. Puste kablaczki skroniowe typu pomorskiego. Szczecin, 1960.



    606

    Развитие этнического самосознания славянских народов в эпоху раннего средневековья. М., 1982. С. 227 и карта IV.



    607

    Супрун А. Е. Полабский язык. Минск, 1987.



    608

    Подробнее этот вопрос разработан в кн.: Седов В. В. Древнерусская народность. Историко-археологическое исследование. М., 1999. С. 92–115.



    609

    Udolph J. Die Landnahme der Ostslaven in Lichte der Namenforschung//Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. Bd. 29. Wiesbaden, 1981. S. 321–336; Idem. Kritisches und Antikritisches zur Bedeutung slavischer Gewassernamen fur die Ethnogenese der Slaven // Zeitschrift fur slavische Philologie. Bd. XLV. H. 1. Heidelberg, 1985. S. 33–57.



    610

    Седов В. В. Славяне в древности. М., 1994. С. 222–232.



    611

    О длинных курганах псковского типа см.: Седое В. В. Длинные курганы кривичей // САИ. Вып. Е1–8. М, 1974; Он же. Восточные славяне в VI–XIII вв. М., 1982. С. 46–58; Он же. Славяне в раннем средневековье. М., 1995. С. 211–217; Он же. Древнерусская народность… С. 117–128; Носов Е. Н. Некоторые общие вопросы изучения погребальных памятников второй половины I тыс. н. э. // СА. 1981. № 2. С. 42–56.



    612

    Шмидехельм М. X. Археологические памятники периода разложения родового строя на северо-востоке Эстонии. Таллин, 1955. С. 238; Nordman С. A. Karelska jarnaldersstudier // Suomen muinaismuistoyhdistyksen aikakaukirja. XXXIV. Helsinki, 1924. S. 100; Седов В. В. Этнический состав населения северо-восточных земель Великого Новгорода// СА. Т. XVIII. 1953. С. 202–203.



    613

    Седое В. В. Прибалтийские финны // Финны в Европе в VI–XV веках. Прибалтийско-финские народы: Историкоархеологические исследования. Вып. 1. М, 1990. С. 20.



    614

    Башенькин А. Н. Сопки и длинные курганы в Юго-Западном Белозерье // Славянская археология. 1990. Этногенез, расселение и духовная культура (Материалы по археологии России. Вып. 1). М., 1992. С. 136.



    615

    Носов Е. Н. Поселение и могильник культуры длинных курганов на о. Съезжее // КСИА. Вып. 166. 1981. С. 66–68.



    616

    Фурасъев А. Г. Городища-убежища Псковщины второй половины 1 тысячелетия н. э. // Петербургский археологический вестник. № 9. СПб., 1995. С. 143–150.



    617

    Орлов С. Н. Археологические исследования в низовьях реки Меты // СА. 1968. № 2. С. 166–167; Гроздилов Г. П. Археологические памятники Старого Изборска // АСГЭ. Вып. 7. Л., 1965. С. 81.



    618

    Носов Е. Н. К вопросу о сложении погребального обряда длинных курганов // КСИА. Вып. 179. 1984. С. 11–17.



    619

    Седов В. В. Длинные курганы… С. 41; Он же. Восточные славяне… С. 53.



    620

    Седов В. В. Первый этап славянского расселения в бассейнах озер Ильменя и Псковского // Новгородские археологические чтения. Новгород, 1994. С. 132. Карты на рис. 1–3.



    621

    Там же. С. 135. Рис. 4.



    622

    Седов В. В. Прибалтийско-финская этноязыковая общность и ее дифференциация // Финно-угроведение. 1997. № 2. С. 3–16.



    623

    Sedov V. Die erste Welle slawischer Ansiedlung im Nordwesten Osteuropas und die Ostseefinnen // Cultural Heritage of the Finno-Ugrians and Slavs. Tallinn, 1992. S. 67–69. Abb. 2.



    624

    Смолицкая Г. П. Некоторые лексические ареалы. По данным гидронимии // Вопросы исторической лексикологии и лексикографии восточнославянских языков. М., 1974. С. 171–179.



    625

    Агеева Р. А. Гидронимия Русского Северо-Запада как источник культурно-исторической информации. М., 1974. С. 153–185.



    626

    Там же. С. 158–160, 182–184.



    627

    Мжельская О. С. О лексических связях псковских говоров с западными славянскими языками // Вестник Ленинградского гос. университета. 1963. № 14. Серия истории, языка и литературы. Вып. 3. С. 89–100.



    628

    Седов В. В. Длинные курганы кривичей… С. 36–41; Буров В. А. К проблеме этнической принадлежности культуры длинных курганов // СА. 1996. № 1. С. 122–131.



    629

    Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. М., 1995.



    630

    Повесть временных лет. Ч. 1. М.; Л., 1950. С. 18; Шахматов А. А. К вопросу об образовании русских наречий и русских народностей // ЖМНП. 1899. IV. С. 336.



    631

    Подробнее о культуре новгородских сопок см.: Седов В. В. Новгородские сопки // САИ. Вып. Е1–8. М., 1970; Он же. Восточные славяне… С. 58–66; Петренко В. П. Погребальный обряд населения Северной Руси VIII–X вв.: Сопки Северного Поволховья. СПб., 1984.



    632

    Например сопка, раскопанная у бывш. дер. Мерлугино (Исланова И. В. Удомельское Поозерье в эпоху железа и раннего средневековья. М., 1997. С. 100–113).



    633

    Исланова И. В. Удомельское Поозерье… С. 58–88.



    634

    Там же. С. 22–56.



    635

    Там же. С. 126–129.



    636

    Конецкий В. Я. Некоторые вопросы исторической географии Новгородской земли в эпоху средневековья // Новгородский исторический сборник. Вып. 3 (13). Л., 1989. С. 11–12.



    637

    Конецкий В. Я. О «каменных кругах» юго-западного Приильменья // Новое в археологии Северо-Запада. Л., 1985. С. 37–44.



    638

    Александровская Е. И., Александровский А. Л., Гайдуков П. Г., Кренке Н. А. Лес, луг, пашня, городская застройка по данным исследования древнейшего культурного слоя и погребенной почвы Новгорода // Естественно-научные методы в полевой археологии. Вып. 3. М., 2000. С. 27–31.



    639

    Повесть временных лет… С. 11.



    640

    Названа по наиболее исследованному памятнику Тушемля на Смоленщине (Третьяков П. Н., Шмидт Е. А. Древние городища Смоленщины. М.; Л., 1963. С. 3–129). В белорусской литературе эта культура нередко именуется банцеровской — по городищу Баицеровщина близ Минска, исследованному С. А. Дубинским (Дубiнскi С. А. Раскопкi Банцароускага гарадзiшча каля Менску у 1926 г. // Гiстарычна-архэолёгичны зборнiк. ып. 1. Менск, 1927. С. 360–367). Предпринимались попытки выделения особой банцеровской культуры, которые оказались неплодотворными.



    641

    Более подробную характеристику тушемлинских древностей см.: Седов В. В. Восточные славяне… С. 34–41.



    642

    Третъяков П. Н. Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге. М.; Л., 1966. С. 273–279.



    643

    Шмидт Е. А. О культуре городищ-убежищ левобережной Смоленщины // Древние славяне и их соседи. М., 1970. С. 69.



    644

    Митрофанов А. Г. О происхождении культуры типа верхнего слоя Банцеровщины (V–VIII вв.) // Беларусыя старажытнасп. Менск, 1972. С. 150–163; Он же. Археологические памятники восточных балтов на территории Белоруссии в эпоху железа (VIII в. до н. э. — IX в. н. э.) // Из древнейшей истории балтских народов по данным археологии и антропологии. Рига, 1980. С. 103–108.



    645

    Третьяков П. Н., Шмидт Е. А. Древние городища… С. 3–129.



    646

    Митрофанов А. Г. Археологические памятники восточных балтов… С. 155–162.



    647

    Перхавко В. Б. Раннесредневековые древности междуречья Днепра и Немана. Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М., 1978. С. 19.



    648

    Лопатин Н. В. Проблемы и перспективы изучения древностей типа Тушемли-Банцеровщины // Памятники железного века и средневековья на верхней Волге и Верхнем Подвинье. Калинин, 1989. С. 17–18.



    649

    Лопатин Н. В., Фурасьев А. Г. О роли памятников III–IV вв. н. э. в формировании культур псковских длинных курганов и Тушемли-Банцеровщины // Петербургский археологический вестник. № 9. Л., 1995. С. 136–142.



    650

    Седов В. В. Древнерусская народность… С. 133–138. Рис. 25.



    651

    Шмидт Е. А. Племена верховьев Днепра до образования Древнерусского государства. Ч. 1. Днепро-двинские племена (VIII в. до н. э. — III в. н э.). М., 1992. Карта на с. 205.



    652

    Носов Е. Н. Проблема изучения погребальных памятников Новгородской земли (к вопросу о славянском расселении) // Новгородский исторический сборник. Вып. 1 (11). Л., 1982. С. 62–63.



    653

    Седое В. В. Из этнической истории населения средней полосы Восточной Европы во второй половине I тысячелетия н. э. // СА. 1994. № 2. С. 56–68; Он же. Древнерусская народность… С. 137–137.



    654

    Финно-угры и балты в эпоху средневековья. М., 1987.



    655

    Лухтан А., Ушинскас В. К проблеме становления Литовской земли в свете археологических данных // Древности Литвы и Белоруссии. Минск, 1988. С. 93–96.



    656

    Lietuvos TSR archeologijos atlasas. Т. IV. Vilnius, 1978. P. 6–8. Zem. 2.



    657

    Таутавичюс А. Балтские племена на территории Литвы в I тыс. н. э. // Из древнейшей истории балтских народов по данным археологии и антропологии. Рига, 1980. С. 84; Michelbertas M. Senasis gelezies amzius Lietuvoje. Vilnius, 1986. P. 239–240.



    658

    Cesnis C, Urbanavicius V. M. e. I tukstantmecio vidurio rytu Lietuvos gyventoju antropologija // Lietuvos TSR mokslq Akademijos darbai. «A» serija. 3 (88). Vilnius, 1984. P. 56–67; Денисова Р. Я. География антропологических типов балтских племен и этногенетические процессы в I — начале II тыс. н. э. на территории Литвы и Латвии // Балты, славяне и прибалтийские финны: Этногенетические процессы. Рига, 1990. С. 38–40.



    659

    Таутавичюс А. 3. Восточнолитовские курганы // Вопросы этнической истории народов Прибалтики. М., 1959. С. 128–153; Финно-угры и балты… С. 390–395.



    660

    Подробнее о культуре смоленско-полоцких длинных курганов см.: Седов В. В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. М., 1970. С. 92–104; Он же. Длинные курганы… С. 32; ЕнуковВ. В. Ранние этапы формирования смоленско-полоцких кривичей. М., 1990.



    661

    Шмидт Е. А. К вопросу об этнической принадлежности женского инвентаря из смоленских длинных курганов // Материалы по изучению Смоленской области. Вып. 7. Смоленск, 1970. С. 219–135.



    662

    Аванесов Р. И. Очерки русской диалектологии. М., 1949. С. 230–234.



    663

    Образование севернорусского наречия и среднерусских говоров. М., 1970. С. 445–452. Новое исследование истории говоров кривичей см.: Николаев С. Л. Следы особенностей восточнославянских племенных диалектов в современных великорусских говорах. 1. Кривичи // Балто-славянские исследования. 1986. М., 1988. С. 115–153; 1987. М., 1989. С. 187–224.



    664

    Korosec P. Zdodnjesrednjeveska arheoloska slika karantanskih slovanov. Т. I–II. Ljubljana, 1979.



    665

    Левашова В. П. Височные кольца // Очерки по истории русской деревни X–XIII вв. (Труды ГИМ. Вып. 43). М, 1967. С. 20. Рис. 4: 4.



    666

    Митрофанов А. Г. Железный век Средней Белоруссии. Минск, 1978. Рис. 53: 28.



    667

    Подробнее о культуре смоленско-полоцких кривичей X–XIII вв. см.: Седов В. В. Славяне Верхнего Поднепровья… С. 109–124; Восточные славяне… С. 158–166.



    668

    Об этнической ситуации в Волго-Окском междуречье в раннем железном веке см.: Третьяков П. Н. Финно-угры, балты и славяне… С. 113–163, 234–239, 285–300.



    669

    Третьяков П. Н. К истории племен Верхнего Поволжья в I тысячелетии н. э. // МИА № 5. Л., 1941; Бадер О. Н. Древние городища на верхней Волге // МИА. № 13. М., 1950.



    670

    Смирнов К. А. Дьяковская культура (материальная культура городищ междуречья Оки и Волги) // Дьяковская культура. М., 1974. С. 77–78. Попытка И. Г. Розенфельдт на основе отдельных вещевых находок пролонгировать существование дьяковской культуры до IX в. (Розенфельдт И. Г. Древности западной части Волго-Окского междуречья. М., 1982) не встретила поддержки среди исследователей. Отдельные предметы VII–IX вв. могли попасть на городища и тогда, когда дьяковская культура и не функционировала.



    671

    Кренке Н. А. Культура населения бассейна Москвы-реки в железном веке и раннем средневековье: Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М., 1987.



    672

    Вишневский В. И. Дьяковская культура в Верхнем Поволжье (VIII–VII вв. до н. э. — VII–VIII вв. н. э.): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М., 1991.



    673

    Леонтъев А. Е. Археология мери: К предыстории Северо-Восточной Руси. М., 1996.



    674

    Дубинин А. Ф. Троицкое городище // Древнее население Подмосковья. М., 1970. Рис. 16: 1, 21, 24–26; 17: 26.



    675

    Горюнова Е. И. Этническая история Волго-Окского междуречья // МИА. № 94. М., 1961. С. 82–91.



    676

    Дыбо В. А., Замятина Г. И., Николаеве. Л. Основы славянской акцентологии. М., 1990. С. 157–158; Булатова Р. В., Дыбо В. А., Николаев С. Л. Проблемы акцентологических диалектологизмов в праславянском // Славянское языкознание: X Международный съезд славистов. Доклады сов. делегации. М., 1988. С. 31–65.



    677

    Филин Ф. П. Очерк истории русского языка до XIV столетия // Уч. зап. Ленинградского педагогического ин-та им. А. И. Герцена. Т. XXVII. Л., 1940. С. 86; Он же. Происхождение русского, украинского и белорусского языков. М., 1972. С. 58–60.



    678

    Дыбо В. А., Замятина Г. И., Николаев С. Л. Основы славянской акцентологии… С. 156–159.



    679

    Седов В. В. Древнерусская народность… С. 261–262. Рис. 46.



    680

    Генинг В. Ф. Некоторые проблемы этнической истории марийского народа (о мерянской этнической общности) // Происхождение марийского народа. Йошкар-Ола, 1967. С. 65–66; Sedov V. Schlafenringe der wolgafinnischen Stamme // Congressus Septimus Internationalis Fenno-Ugristarum. Sectionura. Dissertationes. Historica, archaeo-logica et anthropologica. Debrecen, 1990. S. 117–122; Финно-угры и балты… С. 78; Леонтьев А. Е. Археология мери… С. 159–163.



    681

    Леонтьев А. Е., Рябинин Е. А. Этапы и формы ассимиляции летописной мери // СА. 1980. № 2. С. 67–79; Рябинин Е. А. Финно-угорские племена в составе Древней Руси. К истории славяно-финских этнокультурных связей. Историко-археологические очерки. СПб., 1997. С. 197–214.



    682

    Альквист А. Наблюдения над финно-угорским субстратом в топонимии Ярославского края на материалах гидронимических формантов ?(v)ra и ?(v)нга, ?(v)ньга, ?(v)нда // Studia Slavica Finlandensia. T. XV. Helsinki, 1992. С. 1–50; Она же. Мерянская проблема на фоне многослойности топонимии // Вопросы языкознания. 1997. № 6. С 22–36; Она же. Субстратная лексика финно-угорского происхождения в говорах Ярославско-Костромского Поволжья // Studia Slavica Finlandensia. T. XX. Helsinki, 1998. С. 5–38.



    683

    Повесть временных лет… С. 13.



    684

    Седов В. В. У истоков восточнославянской государственности. М., 1999. С. 111–142.



    685

    Дубынин А. Ф. Раскопки Малышевского могильника // КСИИМК. Вып. XXVI. 1949. С. 93.



    686

    Ерофеева Е. Н., Травкин П. Н., Уткин А. В. Кочкинский грунтовой могильник // Археология и этнография Марийского края. Вып. 14. Йошкар-Ола, 1988. С. 99–125. Рис. 2: 2, 3, 5.



    687

    Спицын А. А. Древности бассейнов рек Оки и Камы // Материалы по археологии России. № 25. М., 1901. С. 45–51, 105–113; Городцов В. А. Археологические исследования в окрестностях г. Мурома // Древности. Труды Московского археологического общества. Т. XXIV. М., 1914. С. 58; Гришаков В. В. К истории населения правобережья нижней Оки в конце I тыс. н. э. // Материалы по археологии Мордовии (Труды Института языка, литературы, истории и экономики Мордовской АССР. Вып. 85). Саранск, 1988. С. 53. Табл. VI: 16.



    688

    Горюнова Е. И. Этническая история… С. 177. Рис. 78: 28–30.



    689

    Финно-угры и балты… С. 88; Sedov V. Schlafenringe… S. 117–122.



    690

    Дубинин А. Ф. Раскопки Малышевского могильника… С. 91–96.



    691

    Повесть временных лет… с. 13, 18.



    692

    Краснов Ю. А. Безводнинский могильник (К истории Горьковского Поволжья в эпоху раннего средневековья). М., 1980.



    693

    Леонтьев А. Е. Поповское городище (результаты раскопок 1980–1984 гг.) // Ранне-средневековые древности Верхнего Поволжья. М., 1989. С. 79. Рис. 23: 1; Рябинин Е. А. Могильник и селище у д. Попово на р. Унже // Там же. С. 148–153. Рис. 6: 8, 10, 11.



    694

    Архипов Г. А. Марийцы IX–XI вв. К вопросу о происхождении народа. Йошкар-Ола, 1973. С. 92, 104. Рис. 85; 93: 2.



    695

    Архипов Г. А. Марийцы IX–XI вв. … С. 19. Рис. 16: 1–6; 90; Он же. Дубовский могильник // Археология и этнография Марийского края. Вып. 8. Йошкар-Ола, 1984. С. 119. Рис. 8: 19–28; Никитина Т. Б. Инвентарь могильника «Нижняя Стрелка» // Там же. Вып. 17. 1990. С. 81–118.



    696

    Кравченко Т. А. Шатрищенский могильник (по раскопкам 1966–1969 гг.) // Археология Рязанской земли. М., 1974. С. 134.



    697

    Спицын А. А. Древности бассейнов рек Оки и Камы… С. 34.



    698

    Амброз А. К. Проблемы средневековой хронологии Восточной Европы // СА. 1971. № 3. С. 113.



    699

    Шитов В. Н. Старокадомский могильник // Материалы по археологии Мордовии (Труды ИЯЛИЭ Мордовской АССР. Вып. 85). Саранск, 1988. С. 23–43.



    700

    Из основного ареала браслетообразные височные кольца с сомкнутыми концами были занесены в Среднее Поднепровье. Здесь они сравнительно малочисленны и бытовали короткое время. Они известны из трех кладов — Суджанского, Мартыновского и Мало-Ржавского (Рыбаков Б. А. Древние русы // СА. Т. XVII. 1953. С. 74–76, 82–83. Рис. 16; 18; Он же. Новый Суджанский клад антского времени // КСИИМК. Вып. XXVII. 1949. С. 77. Рис. 31а; 32а) и среди случайных находок в Княжей Горе и Сахновке на р. Рось (Нидерле Л. Славянские древности. М., 1956. Рис. 34: 2).



    701

    Седов В. В. Восточные славяне… С. 185–196.



    702

    Спицын А. А. Старейшие русские могильники в Новгородской области // Известия Археологической комиссии. Вып. 15. СПб., 1905. С. 1–15.



    703

    Отчёт Археологической комиссии за 1896 год. СПб., 1898. С. 93; Горюнова Е. И. Этническая история… С. 253–264. Карты 3 и 4; Куза А. В., Никитин А. Л. Славянский могильник в пос. Купанском близ Переяславля Залесского // КСИА. Вып. 104. 1965. С 117–120; Никитин А. В. Городище и могильник у д. Кресты // КСИА. Вып. 139. 1974. С. 104–105; Комаров К. И. Новые раскопки Купанского могильника // КСНА. Вып. 144. 1975. С. 91–94.



    704

    Макаров Н. А. Население Русского Севера в XI–XIII вв. По материалам могильников Восточного Прионежья. М., 1990. 17–32.



    705

    Алексеев В. П. Происхождение народов Восточной Европы (краниологическое исследование). М., 1969. С. 202–204.



    706

    Charanis P. Studies on the Demography of the Byzantine Empire. London, 1972. P. 19.



    707

    Литература по проблеме освоения славянами Балканского полуострова огромна. Назову лишь некоторые работы: Дринов М. Заселение Балканского полуострова славянами // Избранные сочинения. Т. 1. София, 1971. С. 186–362; Погодин А. Л. Из истории славянских передвижений. СПб., 1901; Дучев Ив. Балканският Югоисток през първата половина на VI век. Начални славянски нападения // Беломорски пре-глед. Т. 1. София, 1942. С. 229–270; Тъпкова-Заимова В. Нашествия и етнически промени на Балканите през VI–VII в. София, 1966; Ангелов Д. Образуване на бьлгарската народност. София, 1971. С. 103–116; Ditten H. Zur Bedeutung der Einwanderung der Slawen // Byzanz im 7. Jahrhundert. Berlin, 1978.



    708

    Дуриданов И. Заселването на славяните в Горна Мизия по данните на топонимнята // Славянска филология. Т. 17. София, 1983. С. 223–224.



    709

    Marcellini Comitis Chronicon // Monumenta Germaniae Historica. Autores Antiquissimi. Vol. XI. Berlin, 1894. P. 100.



    710

    Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I. M., 1991. С. 197, 241.



    711

    Там же. С. 203.



    712

    Там же. С. 193.



    713

    Тъпкова-Заимова В. Славянските заселвания на Балканский полуостров в рам-ките на «варварските» нашествия през VI и VII вв. // Известия на Българското исто-рическо дружество. Т. 29. София, 1974. С. 199–201.



    714

    Свод древнейших письменных известий… С. 279.



    715

    Известия исторических источников об освоении славянами Греции собраны и проанализированы в книге: Weithmann M. W. Die slawische Bevolkerung auf der Griechischen Halbinsel. Munchen, 1978. S. 54–197.



    716

    Шишманов Ив. Славянскита селища в Крите и на другите острови. София, 1897.



    717

    О расселении славян в Малой Азии см.: Ламанскай В. О славянах в Малой Азии // Записки II Отделения Императорской Академии наук. Т. V. СПб., 1859; Niederle L. К slovanske kolonisaci Male Asie a Syrie v VIII–X st. // Сборник по славяноведению. СПб., 1907.



    718

    Займов Й. Заселване на българските славяни на Балканский полуостров. Проучване на жителските имена в българската топонимия. София, 1967.



    719

    Georgacas D. Place and other names in Greece of various Balkan origins // Zeitschrift fur Balkanologie. Bd. III. Sofia, 1965. P. 77.



    720

    Панов Б. Охрид и Охридската облает во првите векови по словенската колонизация (VI–VIII век) // Годишен зборник. Филозофски факултет на универзи-тетот Скопле. Кн. 4 (30). Cкonje, 1978. С. 119–136.



    721

    Дечев Д. Где са живели смолените? // Сборник в чест на В. Н. Златарски по случай на 30-годишната му научна и професорски дейност. София, 1945. С. 45–54.



    722

    Трубачёв О. Н. В поисках единства. Взгляд филолога на проблему истоков Руси. М., 1992. С. 137–142.



    723

    Археолошки споменици и налазишта у Србии. II. Београд, 1956; Evans H. М. А. The Early Mediaeval Archaeology of Croatia. Oxford, 1989; Marusic B. Nekropole VII. i VIII. stoljeca u Istri // Zgodnji srednji vek v Sloveniji. Ljubljana, 1967. S. 25–40; Aleksova B. Demir kapija. Slovenska nekropola i slovenske nekropole u Makedoniji. I. Skopje; Beograd, 1966.



    724

    Bulle H. Ausgrabungen bei Aphiona auf Korfu // Mitteilungen des Deutschen Archaologischen Institute in Athen. Bd. 59. 1934. S. 147–155.



    725

    Weithmann M. W. Die slawische Bevolkerung auf der Griechischen Halbinsel. Munchen, 1978. S. 244–246.



    726

    Werner J. Slawische Bugelfibeln des 7. Jahrhunderts // Reinecke Festschrift. Mainz, 1950. S. 150–172; Idem. Neues zur Frage der slawischen Bugelfibeln aus sudosteuropaischen Landern // Germania. Anzeiger des Romisch-Germanischen Kommission. Bd. 38. 1960. S. 114–120; Babic B. Die Erforschung der altslawischen Kultur in der SR Mazedonien // Zeitschrift fur Archaologie. Berlin, 1976. N 1. S. 63.



    727

    Werner J. Slawische Bronzefiguren aus Nordgriechenland // Abhandlungen der Deutschen Akademie der Wissenschaften zu Berlin. Klasse fur Gesellschaftswiss. Bd. 2. Berlin, 1953; Чаусидис Н. Митските слики jужнитесловени. Скопjе, 1994.



    728

    Въжарова Ж. Н. Славянски и славянобългарски селища в Българските земи от края на VI–XI век. София, 1965; Она же. Памятники Болгарии конца VI–XI в. и их этническая принадлежность // СА. 1968. № 3. С. 148–159; Милчев Am., Ангелова Ст. Археологически разкопки и проучвания в м. Калето при с. Нова Черна, Селистрен-ско, през 1967–69 г. // Годишник на Софийския университет. Исторически факултет. Т. 63. № 3. София, 1971. С. 22–50.



    729

    Чангова Й. Проучвания в крепостга Перник // Археология. София, 1963. № 3. С. 65–72.



    730

    Димитров Д. Принос към изучавнето на старобългарското жилиште в Североисточна България // Известия на Народния музей. Т. 9. Варна, 1973. С. 101–109; Donat P. Bemerkungen zur Entwicklung des slawischen Hausbaues im mittleren und sudostlichen Europa // Balcanoslavica. 4. Beograd, 1975. S. 113–126.



    731

    Bulle H. Ausgrabungen bei Aphiona… S. 147–240.



    732

    Fine J. V. The Early Medieval Balkans: Critical Survey from the Sixth to the Late Twelfth Century. Univ. Of Michigan Press, 1983. P. 38–39; Hensel W., Rauchutowd J. Archaeological Research at Debreste (Macedonia), 1974–1978 //Archaeologia Polona. T. XX. Warszawa, 1981. P. 191–225; Michailov S., Donceva-Petkova L, Toptanov D. Fouilles archeologiques pres du village Odarci, depanement de Tolbochine (Bulgarie) au cours des annees 1971–1977 (partie orientale) // Slavia Antiqua. Vol. XXVII. Poznan, 1980. P. 119–171; Въжарова Ж. Н. Славянски и славянобългарски селища… С. 170 и др.



    733

    Стоянова-Серафимова Д. Разкопки крепости в с. Делно Церово // Археология. София, 1963. № 4. С. 22.



    734

    Malingoudis Ph. Studien zu den slawischen Ortsnamen Griechenlands. Bd. 1 (Akademie des Wissenschaft zu Mainz. Abhandlungen der Geistes-Sozialwissenschaftlichen Klasse. Jg. 1981. № 3). Mainz; Wiesbaden, 1981. S. 174–181; Idem. Toponymy and History. Observations concerning the Slavonic Toponymy of the Peloponnese // Cyrillomethodianum. VII. Thessaloniki, 1983. P. 99–111; Idem. Fruhe slawische Elemente im Namensgut Griechenlands // Die Volker Siidosteuropas im 6. bis 8. Jahrhundert. Munchen, 1987. S. 53–65; Малингудис Ф. Славяно-греческий симбиоз в Византии в свете топонимии // Византийский вестник. Т. 48. М., 1987. С. 44–52.



    735

    Иванов Ст. Живогански костни осгатъци от селищего в местносга Джеджови лозя при с. Попина // Въжарова Ж. Н. Славянски и славянобългарски селища… С. 207–223.



    736

    Об устройстве славянского общества рассматриваемого ареала см.: Иванова О. В., Литаврин Г. Г. Славяне и Византия // Раннефеодальные государства на Балканах. VI–XII вв. М., 1985. С. 34–68; Литаврин Г. Г. Этносоциальная структура славянского общества в эпоху поселения на Балканах (VI–VII вв.) // Литаврин Г. Г. Византия и славяне (сборник статей). СПб., 1999. С. 527–538; Он же. Ещё раз о занятиях и общественной организации славян на Балканах в VI–VII вв. // Там же. С. 539–547.



    737

    Литаврин Г. Г. Славинии VII–IX вв. — социально-политические организации славян // Этногенез народов Балкан и Северного Причерноморья. М., 1984. С. 193–203. Перепечатана в кн.: Литаврин Г. Г. Византия и славяне… С. 518–526.



    738

    Anamali S., Spahiu H. Une necropole du haut moyen age a Kruje // Buletin i Universitet, tё Tiranёs. T. XVII — 2. Tiranё, 1963. P. 3–85. Idem. La necropole de Kruje et la civilisation du haut moyen age en Albanie du Nord // Studia Albanica. T. I. N 1. Tiranё, 1964. P. 149–181; Anamali 5., Spahiu H. Varreza arberore e Krujes // Iliria. T. XI. Tiranё, 1988. P. 47–103.



    739

    Anamali S. Problemi i kultures se hershme mesjetere shqiptare nё dritёn e zbulimeve tё reja arkeologjike // Studime historike. Tiranё, 1967. P. 29–40; Idem. Des Illyriens aux Albanais // Iliria. T. V. Tirana, 1976. P. 23–40.



    740

    Teodor D. Gh. Teritoriul est-carpatic in veacurile V–XI e. n. Contributii arheologice si istorice la problema formarii popurului roman. Iasi, 1978. P. 67–75; Idem. Cercetari arheologice in asezarea din secolete VII–VIII de la Lozna-Strateni, jud. Botosani // Materiale si cercetari arheologice. Vol. 14. Bucuresti, 1980. P. 455–461; Musca L., Musca T. Sapaturile arheologice de la Baleni-Romani, jud. Dimbovita // Materiale si cercetaari arheologice. Vol. 14. Bucuresti, 1980. P. 427–429; Szekely Z. Asezarea prefeudala de la Salasuri. Marisia, 1971. P. 71–81; Idem. Asezari din secolele IV–IX in sud-estul Transilvanie // Aluta. Vol. 6–8. 1974–1975. P. 40–48; Simion G. Necropola feudal timpurle de la Nalbant (jud. Tulcea) // Рейсе. Vol. 2. 1971. P. 221–248.



    741

    Nestor I. Les donnees archeologiques et le probleme de la formation du peuple rouman // Revue roumaine d'histoire. Vol. III. N 3. Bucuresti, 1964. P. 419; Рикман Э. А. Проблема этногенеза в современной румынской этнографии (О древних источниках румынской народной культуры) // Вопросы этногенеза и этнической истории славян и восточных романцев. М., 1976. С. 232–249.



    742

    Теодор Дан Г. Славянские культурные элементы VI–IX вв. н. э. в Карпато-Ду-найской области // Труды V Международного Конгресса археологов-славистов. Т. 4. Киев, 1988. С. 206.



    743

    Fiedler U. Studien zu Graberfeldern des 6. bis 9. Jahrhunderts an der unteren Donau. Teil 1. Bonn, 1992. S. 43–48.



    744

    Петрович Э. Географическое распределение славянских топонимов на территории Румынии // Romanoslavica. Vol. IX. Bucuresti, 1963.



    745

    Rosetti A. Slavo-romanica. Sur la constitution du systeme vocalique du romain // Romanoslavica. Vol. I. Bucuresti, 1959. P. 27–30; Mihaila G. Contributii la studierea geografiei imprumuturilur slave in limba romana // Romanoslavica. Vol. I. 1959. P. 23–53.



    746

    Petrovici E. Toponimice slave de est pe teritoriul Republicii Populare Romane. I: Toponimice prezentind H provent din G // Romanoslavica. Vol. IV. Bucuresti, 1960. P. 41–61; II: Toponimice cu polnoglasie // Romanoslavica. Vol. VI. Bucuresti, 1962. P. 5–17.









    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх