Схолия вторая. ЛЬВЫ МОРЯ.


Арабы вышли на морскую арену как наследники многовековой легендарной славы финикиян, не сумев­ших пережить завоевания Александра Македонского.

Их корабли, строившиеся на верфях города Фарса, наполнили новым смыслом библейские фразы о «фарсисских кораблях»,- и точно так же, как их седые тез­ки, они «издалека добывали хлеб свой».

Отыскали арабы и Золотую Страну царя Соломо­на - Офир, и в их устах он превратился в Софал (Софалу) на побережье Мозамбика и в Софир на проти­волежащем берегу Индии. «В стране Софала повсюду есть золото, с которым по качеству, обилию и величине самородков не может сравниться никакое другое золо­то»,- сообщает географ XII века ал-Идриси.

Гесиодовы Острова Блаженных арабы переместили из Атлантики в Индийский океан, поближе к Офиру, и явственный отголосок санскритского имени этого Рая - Двипа Сукхатара («Счастливый остров») звучит сегодня в названии Сокотры.

В начале II века их крошечные каботажные одномачтовики - беспалубные адулии родом из бахрейн­ского селения Адули - привычно швартовались у при­чалов римско-греко-египетского порта Клисма (теперь Колсум) и в гавани Соломона и Хирама Эцион-Гебере (Акабе), а в конце того же столетия арабская торговая миссия обосновалась в китайском городе Гуанчжоу - средоточии торговли и мореплавания вос­точных районов мира.

И в этом арабы тоже напоминают финикиян: добыча жемчужных раковин и торговля двигали всеми их устремлениями вплоть до эпохи принятия ислама. У них не было военных кораблей, и даже составители Корана пользовались всеобъемлющим словом фулк, обозна­чающим судно вообще. В дальнейшем это название перешло на купеческие суда Европы - хольки, или хулки.

Предметы роскоши, захлестнувшие арабские города, доставлялись из самых отдаленных уголков обитаемой земли - как когда-то, не столь уж давно, для самых избалованных римских императоров. За четыре года до смерти пророк Мухаммед отрядил по хорошо уже нака­танному пути в Гуанчжоу своего дядю Ваххаба ибн Аби Кабшаха, и тот заложил там первую в Китае ме­четь, чей минарет служил маяком. Чай и кофе, бумага и фарфор, рулоны бумаги и бочонки с крепчайшей «водой счастья» - все умещалось в ненасытных трюмах араб­ских кораблей. Упомянутая вода - это прежде мутный, а позднее прозрачный и еще более хмельной напиток из риса, в котором искали забвения от бед земных поддан­ные Сына Неба. Арабские химики (само слово «химия», как и «алгебра»,- арабское) очистили его и укрепи­ли - так была изобретена водка, не упоминаемая, ес­тественно, Кораном, а потому разрешенная к употреб­лению, в отличие от запретного для мусульман вина.

Индийский и Тихий океаны, Красное, Черное, Среди­земное моря и особенно Персидский залив («море Фарса») буквально кишели арабскими завами (дау) - быстроходными парусниками водоизмещением до трех­сот тонн, чья биография уже в эпоху императорского Рима насчитывала не одно столетие.

В литературе довольно часто можно встретить дру­гие, неправильные транскрипции этого слова - дхау или доу. Однако английское слово dhow заимствова­но либо из индийского daba, либо из языка суахили, где его написание (dau) и произношение не вызывают сомнений. Дау - не тип судна, а скорее его класс: парусник, приспособленный для перевозки товаров и людей, то есть имеющий достаточно вместительные и специально оборудованные трюмы и каюты. Можно насчитать свыше двух десятков типов дау в огромном регионе от Восточной Африки до Индостана, включая Аравийское и Красное моря, Персидский залив, аквато­рии у Южной Аравии, Андаманских, Лаккадивских и Мальдивских островов. В каждом районе и у каждого побережья преобладал свой тип: бател (бателла), па-дар, паттамар у индийцев: багла (бангла), зарук, сам­бук у арабов и вообще в Красном море; бедан, остроно­сый джалбаут с просторным трюмом и шеве характерны для Персидского залива; джахази и одам - для Восточной Африки и Лаккадивских островов; котья и тони - для Индии, Цейлона и Мальдивских островов. Подробные сведения о дау можно найти в книге ново­зеландского морского историка Клиффа Хоукинса «Дау», вышедшей в 1980 году.

Это были килевые суда с наборным корпусом из тикового дерева, доставлявшегося с Малабарского бе­рега Индии, или из акации (особенно после присоедине­ния Египта к халифату). Их штевни крепились к килю, а обшивка имела достаточный запас прочности благо­даря шпангоутам (если они имелись) и уплотнительно-му тросу между досками. Доски обшивки, особенно кор­ма, обильно украшались резьбой или ярко раскраши­вались, причем каждый вид дау украшался по-своему в каждом регионе. Как и у греков, корма арабского судна была самой настоя­щей «визитной карточкой», сразу указывающей, из каких краев его нахуда - капи­тан. Вместо гвоздей приме­нялись деревянные шипы из бамбука или тросовые креп­ления из волокон кокосовой пальмы, ибо арабы были уве­рены в том, что дно Индий­ского океана представляет собой супермагнит, вытяги­вающий из кораблей все ме­таллические части (вероят­но, этим мнением они обя­заны еще не состоявшемуся знакомству с компасом, из­вестным им пока что только по слухам).

Во времена Крестовых походов сходная легенда появилась в Европе, возмож­но, после начала контактов с арабами, и тоже до зна­комства европейцев с компа­сом. Эпическая германская поэма «Кудруна», создан­ная в XIII веке, рассказы­вает, что в Море Мрака нахо­дится магнитная гора Гиверс, притягивающая корабли (европейские корабли кроме металлических заклепок и якорей имели на борту еще и много оружия, а их экипа­жи нередко были одеты в доспехи). Эта гора обитаема, в ней скрыто волшебное королевство, ее замки вы­строены из серебряных слит­ков и золотых «кирпичей», песок у ее подножия также из серебра. Если дождаться у этой горы противополож­ного ветра, корабль благо­получно продолжит свой путь, а его экипаж до конца жизни ни в чем не будет нуж­даться.

Гору Гиверс иногда отож­дествляют с Этной исходя из ее поэтического названия Gyber, но едва ли эту ле­генду можно привязать во­обще к Средиземному морю: не говоря уже о том, что сама Этна обитаема, о чем все прекрасно были осведом­лены, трудно объяснить ее нахождение в Море Мра­ка. В Средние века Морем Мрака называли Атланти­ческий океан, это установлено совершенно точно. Где-то там и следует искать гору Ги­верс. Ее название скорее вызывает ассоциации с Ир­ландией - Гибернией, где, кстати, разворачиваются многие эпизоды «Кудруны». Да и герои поэмы наткнулись на гору Гиверс по пути меж­ду устьем Шельды и Нор­мандией, то есть в Ла-Манше. В XVI веке местопо­ложение этой горы отодвину­лось к Северному полюсу. Легенда на карте Пири Рейса 1508 года гласит, что «у Се­верного полюса возвышается высокая скала из магнит­ного камня окружностью в 33 немецкие мили. Ее омыва­ет текучее янтарное мо­ре, из которого вода там, как из сосуда, изливает­ся вниз через отверстия. Вокруг расположено четыре острова, из коих два обитаемы. Пустынные обширные нагорья высятся вокруг этих островов на протяжении 24 дней пути, и на них совсем нет человеческих жилищ». Несомненно одно: для арабов и китайцев магнитная гора существовала где-то на юге, куда и указывали стрелки их компасов; после появления компаса в Европе эта легендарная гора закономерно перекочевала с Си­цилии в район северного магнитного полюса, и стрелки европейских компасов стали указывать на север. Самое забавное, однако, в этой истории, растянувшейся на века, то, что ее виновники - арабы - еще в IX веке, после знакомства с европейскими кораблями, стали при­менять на верфях Басры металлические гвозди при постройке своих судов.


 

Дханги

Джахази

Бум

­ 

Появившись задолго до нашей эры, дау почти сразу же потеснили более древние традиционные типы вроде адулии, хотя в некоторых чертах еще оставались с ними связанными. Конструктивные поиски арабских корабелов развивались в двух основных направлениях, в конечном счете и сформировавших силуэт дау: уменьшении длины киля (до трети длины всего судна); увеличении длины (она стала равной длине киля) и угла наклона балкоподобного форштевня и, немного меньше, ахтерштевня. Все это сводило к минимуму вероятность сноса судна при боковом ветре или течении, повышало его устойчивость на курсе и заметно уменьшало бор­товую качку. Отношение длины корпуса дау по ватер­линии к его ширине по мидель-шпангоуту составило в среднем 4:1 с незначительными отклонениями в ту или другую сторону.

Более или менее внятных сведений о первых дау не сохранилось. Лишь следуя традиционным воззре­ниям арабских и индийских корабелов, еще и сегодня строящих на верфях всего индоокеанекого побережья от Мозамбика до Индии, включая побережья всех его морей и заливов (особенно в Дар-эс-Саламе, Занзибаре и Момбасе), некоторые типы дау, к самым ранним можно отнести с известными оговорками манхе, махайлу, машву (или мухву, машув) и мтепе. Вероятно, это простое совпадение, что все эти названия начинают­ся с одной и той же буквы, но зато благодаря этому их легко запомнить. Иногда к древнейшим типам относят также арабско-индийскую тони.

Машва (ал-машфийят) больше всех других напоми­нает адулию: это маленькая полупалубная гребная (две-три пары весел) или парусная лодка, нередко - долбленка, от пяти до девяти метров длиной. Для нее уже характерны острые обводы корпуса и широкий треугольный парус, зачастую сшитый из пальмовых листьев, со срезанным нижним углом, что превращает его, по существу, в сильно деформированную трапецию. Подобно тому как на римских акатиях специально для них использовавшийся парус получил название своего судна, так и этот арабский рейковый парус стали называть дау. Им оснащались все без исключения типы, кроме одного. Машвы более крупные - двухмач­товые, до восемнадцати метров длиной и до тридцати пяти тонн водоизмещением, бравшие на борт до полуто­ра сотен человек,- несли точно такой же парус столе­тия спустя, выходя в каботажное плавание или на мор­ской промысел в районе Бомбея (к северу от него, в за­ливе Кич, и к югу, в Мангалуру, были самые знаменитые верфи дау). Впрочем, к тому времени маш-вами стали называть все типы лодок, похожих на свой прообраз. Например - пятнадцатиметровую одно­мачтовую восьмидесятивесельную шайти (у итальян­цев- саетту, или саеттию,- «стрелу»), тоже с двой­ным движителем, одинаково охотно использовавшуюся и алжирскими пиратами, и арабскими адмиралами.

Другой наиболее ранний тип дау - беспалубная остроконечная мтепе, чья диагональная обшивка подби­ралась по древнеегипетскому способу, без шпангоутов. Лишь в более поздние времена (а мтепе и сегодня можно изредка повстречать у восточного побережья Африки) доски обшивки стали скреплять не только между собой, но и привязывать к шпангоутам. Эти мтепе имели длину до двадцати метров и грузоподъемность до тридцати тонн, а экипаж их насчитывал до двух десят­ков человек. На всем протяжении их истории мтепе можно было узнать издалека и с первого же взгляда благодаря одной детали, вызвавшей даже споры, следует ли причислять ее к дау: это как раз тот единст­венный тип судна, чья единственная прямая мачта несла на своем единственном рее парус в форме вертикально вытянутого прямоугольника, сплетенный из кокосовых волокон. Этот парус-мат, совершенно не характерный для дау, очень похож на парус судна середины 3-го тысячелетия до н. э., изображенного на рельефе гробницы египетского но­марха Ти. Мтепе, как пола­гают, появились в VI веке, а пик их популярности пришелся на последующие четыре столетия.


Крепление рулевого весла при помощи пили по правому борту.


Управлял ими кормчий, стоявший на корме с веслом в руке. Лишь начиная с XV века рулевое весло стали прикреплять гибким тросом к корпусу судна, а кормчий, жестко закрепив его, мог иногда передохнуть в бамбуковой или дощатой хижине-каюте, установленной позади мачты.

Кормовую каюту имела и махайла - маленький од­номачтовый парусник с носовой полупалубой, еще и в наши дни совершающий каботажные рейсы вдоль бере­гов Красного моря и Восточной Африки. Кажется, это первое арабское судно, чья мачта с одним реем, красующаяся в носовой части, приобрела наклон вперед, как античный долон. Это стало одним из харак­терных признаков почти всех дау. Махайлу, впрочем, иногда путают с очень похожим на нее нурихом - на­столько похожим, что различия едва уловимы. Не отсю­да ли и само название махайлы - «обманщица» в воль­ном переводе (родственно нашему «мухлевать»)? Или это было судно пиратов и контрабандистов? Может быть, нурих вправе разделить с махайлой приоритет введения новшества в части установки мачты.

Следующим шагом, по-видимому, стали быстроход­ные манхе, появившиеся в Индийском океане и его морях. Они имели шпангоутный каркас, но оставались беспалубными. Короткий киль, сильно развитый крутой форштевень, острая корма делали их хорошо приспособ­ленными к открытому морю. Манхе относятся к так называемым полуторамачтовым судам: кроме грот-мач­ты они имели еще одну, примерно на треть ниже по высоте. Собственно, вторая мачта мыслилась как «про­тивовес» к первой и поэтому получила имя мизан («весы»), сохранившееся в ан­глийском, а в России превра­тившееся через голландское bezaan в «бизань». Обе эти мачты-однодеревки бы­ли сильно наклонены вперед (до двадцати трех градусов) и несли на косом рее пару­са дау соответствующих размеров, пропорциональных высоте мачт. К концу XVIII века на грот-мачте манхе добавился стаксель, а форштевень украсился бушпри­том.



По сравнению с этими четырьмя типами мало нового можно усмотреть в полуторамачтовых тони (дони), родившихся в Индии, но моментально воспринятых арабами. Разве что - более высоко приподнятая балка ахтерштевня, придающая плавность линии кормы и способная служить рудерпостом для навешивания руля, да еще - пронизывающие насквозь бортовую обшивку брусья бимсов, явно введенные только для прочности судового набора, ибо сплошная палуба появилась на тони значительно позднее. В XVIII веке грот-мачта тони обзавелась стакселем и превратилась в фок-мачту, а ее прежняя роль перешла к заметно удлинившейся бизани, а еще позднее некоторые тони сделались трех­мачтовыми.


Таковы были наиболее ранние типы дау.

Может быть, к ним надо причислить еще западно-арабский одномачтовый парусник кхалиссу, чей район плавания ограничивался каботажем в водах, омываю­щих Аравийский полуостров: она имеет несомненное сходство с махайлой и нурихом, отличаясь от них лишь сплошной палубой и плоской кормой. Последняя деталь, вернее всего, пришла из Египта. Но кое в чем кхалисса напоминает и античные суда, например скафу: более крупные имели сплошную палубу и ходили самостоя­тельно, кхалиссы же помельче представляли собой разъездные лодки для сообщения с берегом или между кораблями и волочились на привязи за кормой больших дау.

Группой таких больших дау, родственных конструк­тивно, были двухмачтовые бателла и самбук, одномач­товый зарук и двух-трехмачтовый паттамар.

Старейшиной в этой компании, безусловно, следует признать беспалубный зарук (заврак) с затейливо рас писанной обшивкой, особен­но привычный для купцов и рыбаков всех побережий Аравийского полуострова. Мачта его, наклоненная вперед на десять-пятнадцать градусов, удерживалась с бортов двумя-тремя парами вант, а спереди и сзади – мощными штагами.




Расположенная в центре судна, она несла на своем косом рее, составленном из двух деревь­ев, парус дау. В конструк­ции зарука просматривают­ся некоторые древнеегипет­ские черты, и составной рей - хорошее подтвержде­ние тому. Да и румпельное управление посредством двух бортовых «штуртросов» за­ставляет вспомнить страну фараонов.

Довольно близка к заруку арабско-индийская бател­ла (бател). Возможно, она появилась как результат развития этого типа дау. Главная ее особенность - наличие сплошной палубы Две эти бателлы очень похожи, но различия все же есть палуба-площадка - ахтердек. На ахтердеке часто размещалась музыкальная команда, старавшаяся скрасить громом своих бараба­нов и пронзительным визгом раковин однообразие мор­ской службы. Эта какофония служила также сигналом прибытия в порт или выхода в море - как у римлян. Арабская бателла разнилась от индийской тем, что ее мачты имели разный наклон вперед: грот - до двадцати градусов, бизань - до шести. У индийской же бателлы обе мачты были параллельны, и угол их наклона не превышал шести градусов. И та и другая несли паруса дау, причем у индийской бателлы рей грот-мачты был постоянно развернут к правому борту, а бизань- мачты - к левому, что поз­воляло ей при смене галсов делать поворот оверштаг или фордевинд по выбору (позднее так стали оснащать и другие дау, например тони).

Паттамар.

Самбук.


Нечто среднее между заруком и бателлой представлял собой бирманско-индийский очень вместительный паттамар, часто использо­вавшийся как лесовоз. Ма­лые паттамары были беспа­лубными или полупалубными, большие (грузоподъемно­стью в двести-триста тонн) имели полную палубу и вы­сокий ахтердек, обе мачты были наклонены вперед не менее чем на двадцать градусов, а реи составлялись из нескольких деревьев, при­чем их длина была пропорциональна длине самих мачт, то есть бизань-рей был короче грота-рея ровно на треть. Особенностью паттамара было то, что его палуба состояла из отдельных хорошо пригнанных друг к другу щитов, свободно покоящихся на массивных бимсах, и была съемной. Можно только удивляться тому, что эти высокомореходные грузовики использовались лишь в малом плавании вдоль Малабарского берега!

Каждый тип дау имел свои достоинства и свои не­достатки. Но самым популярным типом, при всех его изъянах (где их нет!), был самбук (самбука, санбук), чей силуэт явственно напоминает сильно увеличенную кхалиссу. Эта популярность помогла самбуку не заме­тить течения времени, его можно повидать и в наши дни у всех побережий Индийского океана. При длине свыше двадцати метров и ширине около пяти водоиз­мещение самбука достигает восьмидесяти тонн, а грузо­подъемность - пятидесяти (есть и маленькие самбуки, берущие на борт пятнадцать-двадцать тонн груза, и средние - от двадцати до тридцати). Острые обводы и низко сидящий корпус делают самбук одним из самых быстроходных судов этого класса, способным разви­вать скорость до одиннадцати узлов. Его кормовой набор, острый в подводной части, постепенно расширяет­ся и кверху от ватерлинии становится плоским, почти транцевым, предоставляя огромное поле деятельности художникам, специализирующимся по раскраске судов. Общая палуба изящно прогибается начиная от носа и переходит незаметно в настил кормовой каюты. Грот-мачта, установленная в районе мидель-шпангоута, и би­зань имеют одинаковый, примерно десятиградусный на­клон вперед и несут на своих сильно скошенных состав­ных реях паруса дау. Позднее такие паруса или похо­жие на них назовут латинскими.

Паруса дау управлялись фалами и шкотами, спле­тенными из волокон кокосовых орехов и вымоченными в воде. Корпус конопатился кокосовым волокном, пропи­танным шахаму - смесью извести и китового жира или древесной смолы, а сверху часто покрывался слоем акульего жира. Дерево пропитывали растительным мас­лом, предохранявшим от гниения и коварного древоточ­ца теридо. Скорость этих суденышек достигала в сред­нем четырех узлов, а обычным сроком их службы было одно-два столетия, в зависимости от типа и способа по­стройки. Дау везли в своих обширных трюмах перец, имбирь, кардамон, шелк, драгоценные камни и жем­чуг - из Индии, золото и слоновую кость - из Афри­ки и Мадагаскара, гвоздику и мускатный орех - из Индонезии, жемчуг - с Бахрейнских островов, рубины, топазы, голубые сапфиры, корицу и белых слонов - с Цейлона, золото и алмазы - с Зондского архипелага, камфору - с Борнео, пряности - с Молуккских остро­вов. Все это вместе можно было увидеть в гаванях Басры или Сирафа. Начиная с IX века они регулярно плавали на Яву, уверенно открывая навигацию в ноябре и закрывая ее в апреле, когда приходит пора юго-за­падных муссонов.

Арабские моряки не знали понятия долготы, зато широту определяли довольно точно путем измерения угла положения Полярной звезды с помощью особо­го, известного только им прибора. Птицы указывали им путь к берегу, пока в Китае они не заимствовали изобретенный, вероятно, в III веке «чи-нан» - указа­тель юга (так китайцы называли компас). Арабы зна­чительно усовершенствовали его, и это дало новый тол­чок развитию арабского мореходства. По крайней мере с X века арабские капитаны, как полагают, пользовались картами, хотя твердых доказательств этому нет. Картографические привязки бы­ли ориентированы на «пуп Земли» - Мекку, и поэто­му на арабских картах мир как бы перевернут: север у них внизу, а юг вверху (на юг были ориентированы и стрелки арабских компасов). Такими же были ранние кар­ты испанцев и португаль­цев, заимствовавших этот принцип у мавров. А в VII веке арабы довольствовались образом мира в виде ги­гантской птицы с головой в Китае, хвостом в Алжире, сердцем в Аравии, Месо­потамии и Египте, правым крылом в Индии и левым в Средней Азии. Звезды пятнадцати созвездий увле­кали арабские корабли к каждому перу этой пти­цы, ко всем сторонам гори­зонта, и везде, куда они их приводили, арабы основы­вали свои фактории, а иногда и города. В наиболее часто посещаемых иноземных портах права мусульман­ских купцов отстаивал арабский кади, выступавший также и их судьей в различных спорах. В конце VIII века китаец Ду Хуань публикует пространные «Замет­ки о посещенных странах», вполне способные служить лоцией на трассе Гуанчжоу - Басра.



Зеркально-симметричное изображение созвездия Воро­на в книге ал-Суфи (903-986).


Хорошо известный Синдбад из сказок «Тысячи и одной ночи» являет собой собирательный образ араб­ских купцов VIII века, а семь его путешествий при­открывают завесу над маршрутами того времени. Не­сомненно, Синдбад бывал в Индии, на Яве, Цейлоне и Суматре, заплывал в Южно-Китайское море. Возможно, ходил он и в Африку. Цейлон (Остров Обезьян) он посетил дважды, угодил в плен к пиратам и был ими продан торговцу слоновой костью. В Острове Людоедов нетрудно узнать Суматру, эта слава сохранялась за ней еще долгие века, как и название Страна Золота (наряду с Малаккой): говорили, что правитель Суматры еже­дневно бросал в дворцовый бассейн слиток этого металла. Михраджан, к которому попал Синдбад,- это искаженное индийское «махараджа», но отсюда преж­девременно делать вывод, что речь идет здесь об Индии. Возможно, что Синдбад добрался гораздо дальше - до Индонезии: Островами Махараджи называли в те вре­мена Яву и Малайский архипелаг. Оттуда он мог привезти и кокосовые плоды. Кокосовое масло и копра доставлялись с Кокосовых островов, камфора - с юга Китая и Японии или с Тайваня; перец - из муссонных областей юго-восточной Азии и Индии, корица - с Цейлона, Молуккского архипелага, из Китая, Лаоса, Вьетнама и Индонезии, алоэ - из Африки и Мадага­скара, хотя оно есть и на юге Аравийского полу­острова. В сказке о Синдбаде часто употребляется выражение «мы плыли из моря в море, от суши к суше, мимо островов». Однако это вовсе не означает, что его маршруты пролегали по исхоженным вдоль и поперек современным морям южного полушария. Во времена Синдбада, да и значительно позднее, понятие «моря» было несколько иным, близким к понятию антич­ной эпохи. Например, нынешнее Южно-Китайское море делилось арабскими географами на семь морей, самыми опасными из которых считались Кундран и Канхай, славившиеся своими тайфунами.

Где-то на юго-востоке находилось еще одно море, известное по упоминаниям некоторых источников. В сказках «Тысячи и одной ночи» его называют Морем Гибели. Корабли там подхватывала и уносила куда-то, откуда они уже не возвращались, гигантская птица Рухх, или Рох («ветер»: так арабы называли вне­запные тайфуны). Вот что рассказывает об этом море своему пассажиру-купцу капитан арабского судна: «Мы сбились с дороги в тот день, когда против нас поднялись ветры и ветер успокоился лишь на следующий день утром. И мы простояли два дня и заблудились в море, и с той ночи прошел уже двадцать один день, и нет для нас ветра, который бы снова пригнал нас туда, куда мы направляемся. А завтра к концу дня мы достигнем горы из черного камня, которую называют Магнитная гора (а вода насильно влечет нас к ее подножию), и наш корабль распадется на части, и все гвозди корабля полетят к этой горе и пристанут к ней, так как Аллах великий вложил в магнитный ка­мень тайну, именно ту, что к нему стремится все железное. И в этой горе много железа, а сколько - знает только Аллах вели­кий, и с древних времен об эту гору разбивалось много кораблей...» Все, конечно, вышло так, как он предсказы­вал. «И мы не заснули в эту ночь,- жалуется купец,- а когда настало утро, мы приб­лизились к этой горе, и воды влекли нас к ней силой. И когда корабль оказался у подножия горы, он распался, и все желе­зо и гвозди, бывшие в нем, вылетели и устремились к магнитному камню и застря­ли в нем, и к концу дня мы все кружились вокруг горы, и некоторые из нас утонули, большинство потонуло, а другие спаслись, но что спаслись, не знали друг о друге, так как волны и противный ветер унесли всех в разные стороны».


Арабский купец. Миниатюра.


Видно, корабль этого капитана попал в район Зонд­ских островов, где наблюдается сильная магнитная аномалия. Прилегающую к ним часть Южно-Китайско­го моря и сегодня называют Морем Дьявола, уподобляя плавание в нем плаванию в районе Бермудского тре­угольника. Несомненно одно: арабские моряки про­кладывали свои трассы далеко от Басры, где был цент­ральный рынок их товаров, и от Сура, где строились их корабли. И самыми рядовыми, привычными были для них рейсы в Индию. Само имя Синдбад - это искажен­ное «синдхупати» (властитель моря). Так индийцы, а вслед за ними и арабы, называли судовладельцев. В сказках «Тысячи и одной ночи» Синдбад Мореход дей­ствует рука об руку с Синдбадом Сухопутным: арабские корабли трудились рука об руку с сухопутными кара­ванами, выполняя одну и ту же задачу. Великий кара­ванный «шелковый путь» между Ближним и Дальним Востоком арабы продублировали «морским шелковым путем», связавшим Персидский залив с Южным Кита­ем. Путь из Сохара - крупнейшего их порта (в нынеш­нем Омане) до Поднебесной империи занимал три года, и примерно два из них приходились на торговые опера­ции в промежуточных портах.


Морской труд высоко почитался в Аравии из-за великих трудностей, поджидавших моряков на их пути. Но это была их работа, их профессия. Тот же, кто не при­надлежал к их числу, всегда предпочитал хорошо наез­женные сухопутные дороги, хотя и они тоже не гаранти­ровали безопасности путешественникам. В книге, напи­санной внуком эмира Кабуса для своего сына Гилан-шаха и представляющей собою свод житейской муд­рости XI века, ее автор Кей-Кавус дает совет, как должен вести себя благоразумный мусульманин, ког­да обстоятельства вынудят его пуститься в дальние края: «Если в путешествии по суше заработаешь поло­вину на десять, то не пускайся в море ради одного на десять, ибо в морском путешествии барыш по щико­лотку, а убыток по горло, и не нужнр, гоняясь за малым, пускать на ветер большой капитал. Ведь если на суше случится несчастье, так что добро погибнет, то, может быть, жизнь-то останется. А на море угроза и тому и другому - добро можно снова нажить, а жизнь нет. Море сравнивали также и с царем: сразу все достается, но сразу все и теряется». Примерно так мы могли бы предостеречь завсегдатая игорного дома!

Избрав основным полем своей деятельности южные моря, арабы, когда подошло время, взглянули и на се­вер. На севере широко расстилалось многоисплытое Море Среди Земель, и жители его побережий уже от­лично знали товары Востока, с ностальгической ноткой вспоминая те времена, когда эти товары можно было задешево купить в любой портовой таверне. Их достав­ляли торговые парусники Леванта, Египта, Архипелага. Слава древних «кораблей Библа» засияла новым при­тягательным блеском в алчных глазах арабских купцов, называвших эти корабли «джуди» - иудейскими. С ко­раблями моря соперничали корабли пустыни, столь же медлительные и нарядные: бесконечными вереницами тянулись по суше тяжко нагруженные караваны, спе­ша за своими сказочными прибылями. Вполне естест­венно, что и морские трассы, и караванные тропы ревниво оберегались от чужого глаза и тщательнейше охранялись. Чтобы завладеть ими, требовались превос­ходящие армии и военные флоты.

У арабов боевых кораблей не было. Сколько раз эти южные гости отваживались появляться в том осином гнезде, в какое превратили Средиземное море пираты-профессионалы и пираты-любители всех мастей и калибров, сколько их кораблей осталось на его дне - этого не подсчитает никто. И никто не скажет, когда и при каких обстоятельствах вызрела у арабов мысль о том, что нужен военный флот - оберегать торговые парусники, береговые базы и места складирования товаров, а при случае и ухватить то, что плохо лежит и не очень-то надежно охраняется.

Они начали строить его во второй половине VII века, когда морское могущество Византии достигло зенита. Теперь флот понадобился арабам еще и для то­го, чтобы принести правую веру в те места, куда не в состоянии были проникнуть всадники и пехотинцы. Кроме того, как раз в это время появилась необходи­мость в защите верфей Акки и Сура, Александрии и Равды, одно за другим спускавших со стапелей новые купеческие суда арабов и подлечивавших старые.

Служба в военном флоте с самого начала стала чрезвычайно почетной, даже с оттенком некой святости. Ее домогались всеми мыслимыми и немыслимыми сред­ствами, поэтому контингент арабских моряков был, что называется, «один к одному», выбор был здесь неогра­ничен. Дело в том, что кроме всегда своевременно вы­плачивавшегося (за этим внимательно следил визирь) вполне достойного жалованья, равного жалованью ар­мейских чинов, морякам причитались еще четыре пятых всей добычи - и это было узаконено в Коране! Только оружие и пленники доставлялись ко двору халифа...

Когда-то римляне, не имевшие флота, никакими усилиями не могли закрепиться в Сицилии, куда карфа­геняне перебрасывали морем свежие войска и припасы. История эта повторилась у осаждаемых арабами пор­товых городов Леванта, где они планировали строить свои корабли и основать самые богатые свои фактории. В роли карфагенян здесь выступили ромеи, и как много лет назад между римлянами и карфагенянами, так теперь между арабами и византийцами вспыхнула вековая неприязнь, требовавшая вечной войны.

Исторические аналогии можно продолжить. Подоб­но тому как греки тогда построили боевые корабли римлянам, а потом и ромеям, так теперь арабам помогли в этом деле потомки финикийских мореходов, согнанные ими со всей мусульманской вселенной на свои верфи.

По-видимому, арабы, превосходные знатоки геогра­фии, уже наметили вчерне план своих будущих завое­ваний и прикинули соотношение сил.


Стараниями халифа Омара был расчищен и бла­гоустроен давно заброшенный Нильско-Красноморский канал. По нему и вдоль него частью своим ходом, частью в разобранном виде на спинах мулов и верблю­дов были доставлены в Средиземное море первые кораб­ли арабов.

Александрия - вековая житница Рима - стала после этого более чем на столетие житницей Аравии, а на ее верфях зазвучала гортанная речь вчерашних бедуинов: поручив женщинам заботу о своих верблю­дах, они строили флот.

Новым великолепием заблистала древняя Акка. Ее гавань имела вход шириной около сорока метров, что открывало доступ в нее даже самым крупным весельным кораблям. Вход этот преграждался массивной це­пью - как в Карфагене, Милете, Константинополе.

В Александрии арабы подновили изрядно обветшав­ший маяк, внимательно изучили принцип действия его механизмов и особенную заботу уделили его громад­ному полированному зеркалу, фокусирующему солнеч­ные лучи так, что, по свидетельству таджикско-пер-сидского поэта XI века Насира Хосрова, «если суд­но румийцев, шедшее из Стамбула, попадало в круг дей­ствия этого зеркала, на него тотчас же падал огонь, и судно сгорало».

Самым сильным противником, попавшим в поле их зрения, оказалась, естественно, Византта с ее огнеды­шащими дромонами. Первым чувством, овладевшим арабами при этом знакомстве, был страх. Он быстро прошел, но вновь появился после ряда катастрофиче­ских поражений на море. Даже Нильско-Красномор­ский канал, уже порядком к тому времени запущен­ный, был закрыт ими в 775 году ввиду угрозы кара­тельной экспедиции византийского военного флота в южные моря. (Его пытался оживить лет двадцать спустя Гарун ар-Рашид, но отказался от этой затеи и приказал отвести воды канала в озеро Биркет ал-Джубб, больше чем на тысячелетие прервав сообщение между двумя морями.)

Поэтому, не тратя драгоценного времени на инже­нерное теоретизирование, арабы поручили корабелам переоборудовать в спешном порядке торговые суда в военные, взяв за образец именно «дармун» (дромон). Задача оказалась несложной: она свелась, в сущности, к тому, чтобы изменить расположение гребцов, прикрыть их сверху просторной боевой палубой и устано­вить на ней всевозможную технику, включая пневмати­ческие и механические устройства для метания жид­кого огня.

Использовали ли арабы вслед за ромеями римский абордажный мостик корвус («ворон») - неизвестно, но скорее всего да, потому что, во-первых, дромон был во многом скопирован с либурны, где такой мостик был неотъемлемой деталью, а во-вторых, абордажные мос­тики упоминают, не вдаваясь в детализацию, и визан­тийские, и арабские источники. Возможно, впрочем, что здесь имеются в виду боевые площадки на баке и юте, поддерживавшиеся пиллерсами в виде навеса, но одно другого не исключает.

Для кораблей новых типов, особенно торговых, ни­чем не напоминавших привычные дау, арабы заимство­вали греческое слово «нав», очень похожее на их «зав» (дау) и тоже обозначающее просто судно, не­зависимо от его типа. Неизвестно, называли ли арабы своих судовладельцев завхудами или захудами, но это вполне можно допустить по аналогии с новорожден­ным словечком на (в) худа - калькой греческого «навклер» («худа» - хозяин, владелец).

Средиземноморские корабелы творили истинные чу­деса.

Древнеегипетское гребное грузовое судно бар-ит, ко­торое греки вслед за Геродотом именовали барис и которое в эпоху императорского Рима использовалось чаще всего как погребальная ладья, они превратили в грозную парусную бариджу - особо быстроходный корабль, навевающий ассоциации с пиратскими миопа-ронами киликийцев. Впрочем, с миопарона он и был, пожалуй, в основном «списан», судя хотя бы по несвой­ственному арабам прямому парусному вооружению. По-видимому, бариджа развивалась параллельно с ви­зантийской бардинн, менявшей свое звучание от года к году: барджиа, барджа, барза... Бариджи в числе сорока пяти человек своего экипажа имели хлебопека и плотника, что свидетельствует о дальности их разбой­ничьих рейдов, наверняка небезопасных, а также ме­тателей жидкого огня (наффатинов) и специальный абордажный отряд. Исходя из названия судна, хотя и заимствованного из Египта, но ставшего значимым у новых хозяев (бариджа - «несущее крепость»), и количества воинов (тридцать-сорок человек), оно имело на палубе башню по образцу византийских кораб­лей: в ней укрывались бойцы, а на верхней ее площад­ке стояли метательные орудия и сифоны с жидким огнем. Если бы какому-нибудь купцу первых веков на­шей эры сказали, что ему придется когда-нибудь спа­саться от барит, он рассмеялся бы шутнику в лицо! И вот - шутка стала явью. Бариджи уверенно потесни­ли миопароны во всех пиратских флотах.

Кораблями среднего класса были, по-видимому, на-кира, саллура и мусаттах («палубный»), но что они собой представляли - неизвестно. Вероятнее всего, предком мусаттаха был какой-нибудь античный ко­рабль: у греческих и римских авторов легко можно най­ти понятие «палубные суда» (это всегда подчеркива­лось) наряду с «пиратскими» - то был не класс, а, скорее, родовое понятие. Да и саллура напоминает своим названием ромеиские селандр и элуру, слово это явно греческое.

Византийский пурпуроносный хеландий дал арабам по крайней мере две модификации: нарядную харра-ку («испепеляющую»), чьим основным орудием было множество приспособлений для метания жидкого огня, и многопалубную трехмачтовую шаланди. Шаланди - узкое и длинное судно до шестидесяти метров длиной и до десяти шириной, то есть построенное в соотно­шении 6:1 и предназначенное в первую очередь для абордажного боя и захвата береговых крепостей: ее экипаж насчитывал до шестисот человек. В формиро­вании облика шаланди, вероятно, не последнюю роль сыграл созвучный хеландию южноморский парусный коландий, то есть здесь мы видим такой же судострои­тельный гибрид, как в случае с бариджей. Впослед­ствии, когда арабы уже уверенно владели морем, на­добность в харраке отпала, и она вернулась к своему первообразу - стала прогулочным судном царственных особ и непременной участницей помпезных празднеств на воде.

Примерно столько же моряков, как шаланди, брал на борт быстроходный и очень маневренный гураб («ворон»), тоже бесспорный наследник античной диеры, вероятнее всего либурны. Он имел сто восемьдесят греб­цов - на десяток больше, чем на триере, и почти вдвое больше, чем на дромоне. Относительно его названия можно предложить две версии: либо арабы просто пере­вели на свой язык римское слово «корвус» и этот корабль предназначался исключительно для абордажа, либо он был изобретен на верфях Хисн-ал-Гураба в Хадрамауте, древнейших в арабском мире наряду с верфями Адена и Маската. Вероятнее второе, так как достоверно известно, что гурабы очень часто использо­вались для оперативной переброски войск, то есть слу­жили транспортами. И уж во всяком случае они не имели никакого отношения к галльскому карабу - ма­ленькому и не слишком популярному даже в античности гребному плетеному челноку, обтянутому дублеными кожами (хотя карабы изредка попадаются в византий­ских и арабских документах). Греческий эквивалент ка-раба - рапта, означающая «сшитый из лоскутьев», упоминается автором «Перипла Эритрейского моря», встретившим где-то возле Занзибара «очень много сши­тых лодок», и его земляками Диогеном и Диоскором лет десять спустя, как свидетельствует Клавдий Птолемей.

Караб заслуживает того, чтобы сказать о нем не­сколько слов. Название это звучит как ассирийское (karabi) или древнеиндийское (karabhas) - «верблюд» (отсюда «караван»). У греков оно прилагалось к жуку-рогачу, жужелице, крабу - то есть тоже имело отно­шение исключительно к животному миру. С этими значе­ниями его заимствовали римляне (а от них и итальян­цы). Но позднее, после британских походов Цезаря, было добавлено еще одно - вид галльского судна. Правда, оно у них так и не прижилось: караб в пер­вом значении упоминает только Плиний Старший в своей «Естественной истории», во втором - севильский архиепископ рубежа VI и VII веков Исидор в «Этимологиях». Сам Цезарь увиденные им суда не называет никак, он только дает их местные названия и описание: это плетеные из прутьев челноки, обтянутые дублеными настоем дубовой коры бычьими шкурами. Так в римский лексикон пришли carabus и coracles, обозначающие од­но и то же - те самые челноки британцев и ирланд­цев. Второе из них не прижилось: возможно, это всего лишь вариант первого, имевшего поистине счастливую судьбу.

Подлинное их название - карра, или курра. Галль­ское currach, кельтское curragh означает «болото». В древности под болотом понимали также любое мелко­водье, в том числе и реку: Азовское море, например, во всех античных источниках значится как Меотийское болото. Итак - челнок для мелководья. (Тут можно вспомнить также широкие и тоже плетеные, а иногда и обшитые кожей, «мокроступы» для хождения по боло­ту или глубокому рыхлому снегу - предшественники лыж, хорошо известные у многих народов с незапамят­ных времен.) Это в полной мере соответствует тому, что нам известно о каррах - челнах для рыбной ловли у побережий и на реках. Имя караб они получили не только обычным путем - по созвучию. Изображение караба на римской мраморной гробнице в районе мыса Болт-Тейл близ устья реки Эйвон и особенно на полях рукописи Витрувия, где упоминается это судно, показы­вают легкий челнок с плавно изогнутыми бортами и гладкой обшивкой из кож с промазанными смолой или жиром швами. Самой удивительной была кормовая часть: весь корпус примерно до его середины был плотно обмотан вкруговую канатом, уложенным, как нитка на катушке. Это предохраняло рыбака от непо­годы. А управлял он, когда судно скользило по течению, посредством двух тросов, продетых сквозь обшивку и закрепленных на навесном руле. Эта-то внешность, ни­где больше не встречавшаяся, и напомнила италийцам о коконе с двумя усами, как у жука.

Слово curragh каждый народ озвучивал по прави­лам своей грамматики: бритты - карра, латиняне - курра, добавляя традиционное окончание «ус». По-ви­димому, галлы называли так любое транспортное сред­ство, как велось у многих народов, например у их соседей германцев (Fahrzeug - и повозка, и корабль, и вообще все, пригодное для перевозки), и конструк­ция их была одинаковой. Это переняли и римляне. Уже во время галльских войн Цезаря Цицерон первый воспользовался словом currus, имея в виду легкую двухколесную коляску. Историки Тит Ливии и Тацит, поэты Вергилий и Овидий называли так прежде всего боевые и триумфальные колесницы, Катулл ввел это слово в оборот со смыслом «летящий по ветру корабль», подчеркнув быстроходность карры. В современном английском языке саг - повозка, колесница, во фран­цузском chariot - повозка, а из итальянского caretta через немецкое Karreta эта слово вошло и в русский лексикон.

Что же касается открытого коракла, представляв­шего собой широкую плетеную корзину, обтянутую ко­жами, то его имя, если только оно не вариант карры, могло родиться из греко-римского согах - «ворон» и «цвет воронова крыла». В итальянском и сегодня со-racia - сизоворонка. Возможно, шкуры, обтягивавшие кораклы, были темнее, чем на Карабах. Это тем более правдоподобно, что кораксами называлось также одно племя в Колхиде (по цвету своих плащей), а по Чер­ному морю разгуливали плетеные камары («черные», «темные»).

К карре и карабу, просуществовавшим в Ирландии вплоть до нашего века, мы вернемся, а пока - еще немного о гурабе.

Гураб относился к классу галер, включавшему в себя также шини и джафн. Пожалуй, ни один класс судов не породил столько противоречивых мнений, не­редко на грани фантазий, как этот. Забавно читать, как иные «знатоки» переписывают друг у друга «пара­метры галеры» - «точную» (до сантиметра!) длину, ширину и осадку, водоизмещение и вооружение и много чего еще. А между тем никогда и ни в одной стране не существовало такого типа судна, как галера. С самого начала это было собирательное, родовое понятие, вклю­чавшее в себя ряд общих признаков,- точно так же, как не существует просто судна дау. Даже слово «класс» приложимо к галере с существенными оговор­ками, так как галерами могли быть суда разных классов. Применительно к античности, например, галерой при­нято называть любое деревянное гребное или парусно-гребное судно, не подходящее под понятие челнока. Галера могла иметь один ряд весел (как пентеконтера), два (либурна), три (триера), различаясь, естественно, всеми своими признаками. Так повелось, и ничего тут не поделаешь. Эта традиция породила, скажем, такое устойчивое словосочетание, принятое всеми историками мира, как «галера Махдия»: так окрестили судно, затонувшее у этого африканского мыса во время прав­ления Суллы.

Из древнегреческого языка мы знаем слово «га-лее», о чем говорилось выше, и нельзя ручаться, что в византийскую эпоху древняя галера не получила второе рождение в значении «гребная галея», но это все-та­ки маловероятно, ибо галея и без того была гребным судном; а что касается похожих по звучанию грече­ских «галерос» (наречие, означающее «спокойно») и «галэс» («нечто, собранное вместе»), то они ничего об­щего с морем не имеют. В латинском «галерус» - ме­ховая шапка, парик и бутон розы.


Слово же «галера» применительно к судну появилось лишь во времена Крестовых походов или чуть раньше - но не от караба и не от арабского гураба, вошедшего сперва в европейские словари как голаб и голафр. (Близость к этой ранней форме сохранила испанская «голета» - шхуна, а «галера» и «галерон» стали обоз­начать тюрьму.) Галера - слово чисто греческое, хотя в античности неизвестное. Его пустил в оборот, скорее всего, какой-нибудь византийский поэт, соединив gals, galos («соль» - так Гомер метонимически имено­вал море) и eretmon (весло) либо eres (ряд весел). Эта лингвистическая «конструкция» быстро прижилась благодаря хорошо известным со времен античности «эрам»- прежде всего диерам и триерам, входившим в состав византийских флотов. Поэтому нельзя исключить и того, что шини и джафн - это всего лишь другие названия дармуна, скопированного с дромона, или его эпитеты: на эту мысль наводит одинаковое количество гребцов - ровно сотня. Если это так, то сходными были и параметры этих типов галер, и количество воинов - полторы сотни, как на дромоне.

Связь между большими кораблями, обеспечивавшую переброску войск туда, где они в данный момент всего нужней, поддерживали сорокавесельные самарии и шес-тидесятивесельные акири, или абкары, имевшие еще и мачту с парусом. Эти суда принадлежали к разряду транспортных, существенно отличавшемуся от анало­гичного класса у византийцев.

Почетное место в нем занимала парусно-гребная тарида, или фарида (начальная буква этого слова «тэ­та» известна также как «фита» и передавала звук, сред­ний между этими двумя). Это была новейшая модифи­кация греческой гиппагоги. Название она получила по своей главной функции; в его основе лежит семит­ское far - конь, лошадь: fame у хеттов, faris у арабов, а позднее и в греческом появились понятия fares, farion - арабский скакун, откуда и древнерусское сло­во фарь - конь для верховой езды (в отличие от комоня - гужевой лошади). На разных побережьях Среди­земного моря название этого судна звучало как тарета, тарта, тереда и в конце концов выкристаллизовалась в итальянскую тартану, занимавшуюся, кроме всего про­чего, грузовыми и пассажирскими перевозками. Судить о ранней тариде мы не можем, поскольку таких сведений нет, а переносить на нее более поздние характеристики рискованно, потому что арабы никогда не были таки­ми консерваторами, как египтяне или даже греки, и пос­тоянно совершенствовали свои суда, порою переделы­вая, улучшая, изменяя их до неузнаваемости. При этом они полагались на мудрость древнего изречения: «Луч­шее - враг хорошего». Даже допустить, что первые тариды скопированы с византийских гиппагог, - и то некорректно.

Еще одним типом транспортного судна у арабов бы­ли двадцативесельные транспортные ушари для раз­грузки или погрузки стоящих на рейде кораблей, не способных подойти к берегу из-за своей осадки. (Так поступали когда-то и римляне в устье Тибра.) Здесь есть одна деталь, заслуживающая внимания. По сви­детельствам арабских источников, большие лодки, осу­ществлявшие грузовые операции на Ниле, тоже назы­вались ушари. Возможно, это слово хранит отголосок имени одного из верховных божеств египтян, покровите­ля мореходов Усира (греческого Осириса). С древней­ших, еще доисламских времен, в арабском лексиконе существовало слово «ушр», обозначавшее десятую часть стоимости всего товара, уплачивавшуюся порто­вым таможенникам. В ней нетрудно разглядеть деся­тину, жертвовавшуюся всеми мореходами древности, без различия национальности, богам. В данном случае, по-видимому,- Усиру. И тогда нильские ушари могут иметь какое-то отношение к «солнечным ладьям» фа­раонов, деградировавшим точно так же, как погре­бальные ладьи - тоже некогда священные, но потом превратившиеся в бариджи. Оба эти типа были чисто гребными - особенность, арабам непривычная. Тип движителя диктовался здесь главной функцией, требо­вавшей полной независимости от капризов ветров и те­чений.

Чаще всего к услугам ушари прибегали тяжелые трехпалубные куркуры, в коих совсем нетрудно при­знать античный керкур. Они сплошь и рядом исполь­зовались как грузовые суда в составе военных эскадр.

К разряду транспортно-грузовых относилась и хам-маля - плавучая мастерская для ремонта кораблей, снабженная всем необходимым. На ней были обору­дованы каюты для разного рода специалистов по судо­ремонту и кладовки для хранения оружия и воинской амуниции. Хаммаля была, так сказать, «скорой по­мощью» военному флоту.


На мелководье и на ре­ках грузовые операции осу­ществляли балямы - пло­скодонные парусники, снаб­женные веслами. Величи­на их трюмов была поистине устрашающей.

Посыльную, дозорную и разведывательную службу несли уже упоминавшиеся шайти, самбуки и легкие, чрезвычайно маневренные заруки (завраки), скверно, однако, переносившие даже слабое волнение на море. После завоевания арабами Пиренейского полуострова компанию им составил ка­риб, почти незаметный на во­де. Снабдили ли арабы этот бывший караб еще и пару­сом - вопрос спорный, хотя такая операция и не требует радикального изменения кон­струкции корпуса или дни­ща: в этой корзине, обтяну­той верблюжьими кожами, ее изобретатели на одной из днищевых балок - киле или параллельных ему киль­сонах - устраивали вполне надежный степс - башмак, где крепится мачта.


Кроме шайти, самбука и зарука к военным нуждам были приспособлены и некоторые другие типы дау. Среди них особенно выделяются полуторамачтовая ба­галла и двух-трехмачтовая гханья.

Багалла (багла) была в южных морях кораблем-универсалом. На ней выходили к месту промысла ры­баки, на ней транспортировали рыбу и прочие товары до места продажи (подобно тому, как верблюд стал для людей Востока «крестником» караба, так и здесь основ­ная функция дала название судну: «багл» - мул), на ней перевозили пассажиров и отправлялись в военные походы или пиратские рейды. В зависимости от назна­чения багалла могла иметь водоизмещение от ста до четырехсот тонн, неизменными оставались лишь креп­кий корпус, связанный круглыми шпангоутами, крутой форштевень, достигавший трети длины всего судна, высокая транцевая корма и, разумеется, парусное во­оружение, характерное для дау.

Гханья же с самого начала конструировалась за­падными арабами как скоростное пиратское и военное судно, сравнимое с дромоном. Может быть, как раз поэ­тому в Средиземном море она стала прототипом первых арабских фрахтовых парусников, умевших постоять за себя. В связи с этим корпус гханьи претерпел различ­ные изменения, но высокая корма оставалась в не­прикосновенности. И сохранилась быстроходность. Первоначально гханья - это длинное и стройное суд­но с тремя мачтами, несущими паруса дау и распо­ложенными каждая по-своему (кажется, единственный случай в истории судостроения): грот-мачта имела традиционный для дау наклон вперед, бонавентур-мачта (второй грот) - назад, а бизань крепилась вертикально. С таким «сарацинским» кораблем, при­надлежавшим Саладдину, повстречался в 1191 году Ричард Львиное Сердце в Третьем крестовом походе к берегам Палестины. Длина корпуса гханьи по ва­терлинии достигала двадцати с половиной метров, на пять метров превышая длину киля, а общая длина - тридцати. Ширина в среднем составляла пять с поло­виной метров. Облегченная конструкция и сравнитель­но низкая высота борта (метра три) обеспечивали маленькую осадку - от двух до двух с половиной метров. Двухмачтовые гханьи того времени неизвест­ны, их расцвет пришелся на середину XVIII века и все еще продолжается. Возможно, однако, что гханьи времени арабо-византийского противостояния мало от­личались от этих поздних модификаций, и обе их мач­ты имели семиградусный наклон вперед, а площадь парусности достигала трехсот квадратных метров.

Описание всех типов и разновидностей арабских судов могло бы вызвать легкое головокружение: их свыше полусотни, ибо достаточно было изменить ка­кую-то одну деталь (например, при постройке на другой верфи, со своими традициями и канонами) - и поя­влялось судно нового типа. Однако уже и из сказанного понятно, что византийцы получили на море достойного соперника. Как, впрочем, и арабы.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх