повествующая о том, к чему привело великое противостояние Запада и Востока.


Tак как город окружен стенами с трех сторон, то осаждать его с суши - пропавшее время. Приходилось изыскивать сред­ства для атаки его с моря. Это было трудное предприятие, потому что га­вань между Галатой и Стамбулом была так прочно защищена, что через нее нельзя было пройти ни одному судну. Как ни умны были начальники, они не могли придумать средст­ва для преодоления этого препятствия. Тогда султану пришла в голову мысль перетащить галеры по земле от нового замка, что позади Галаты, к крайней части гавани и таким пу­тем напасть на город со стороны моря, под­вергнув его пушечному обстрелу. Византий­цы были уверены, что это единственное место, через которое мусульмане не смогут напасть на них. Однако предприятие, задуманное сул­таном, удалось благодаря ловкости опытных инженеров, которые при помощи невероят­ных усилий сумели перетащить галеры через горы. Когда галеры были переправлены, ими воспользовались для того, чтобы устро­ить мост, и этот мост стал путем для нападе­ния со стороны гавани и для крепкого охвата осажденных с этой стороны... Город был взят, и войска, войдя в него, предали его крови и разграблению... Грабеж продолжался три дня, и не было ни одного воина, который не стал бы богатым благодаря захваченной до­быче и рабам. По прошествии же трех дней султан Мехмед запретил под страхом тяжких наказаний продолжать грабеж и резню, которая все еще не утихала. Все повиновались его приказу. Когда насту­пило полное спокойствие, вместо нелепого колокольного звона раздался приятный голос муэдзина, возвещаю­щий пять раз в день молитвы. Из церквей выброси­ли идолов, очистили их от запахов, которыми они были оскверняемы, и устроили в них ниши, дабы обозначить место, куда следует устремлять взор, когда творишь молитву. К церквам приделали минареты; одним сло­вом, не забыли ничего, чтобы превратить их в места благочестия для мусульман».

Так писал во второй половине XVI века придворный историк турецких султанов Саад-ад-Дин. «В один день и в одну бедственную ночь», 29 мая 1453 года Византий­ская империя перестала существовать, и слово «Истанбул» было начертано на всех картах поверх слова «Константинополь». В течение четырехсот семидесяти лет этот город был потом столицей Османской импе­рии и затем Турции.


О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут, Пока не предстанут Небо с Землей на Страшный Господень Суд...


После завершения испанской Реконкисты и изгнания мавров с Пиренейского полуострова в Северную Афри­ку Средиземное море сделалось передним краем борь­бы двух вер: восточные и южные его берега стали му­сульманскими, западные и северные - христианскими,


Но нет Востока, и Запада нет (что племя, родина, род!), Если сильный с сильным лицом к лицу у края Земли встает.


«Край земли» оказался близок, слишком близок, го­раздо ближе, чем ожидали и те, и другие. В год, когда Колумб открыл для Европы Новый Свет, в Свете Старом началось великое противостояние Востока и Запада, растянувшееся почти на полтысячелетия. Пока на юге Пиренейского полуострова держался под натиском христиан арабский эмират, арабы воспринимали удары судьбы с философским спокойствием: «Значит, так угод­но Аллаху». Но теперь, когда всех их изгнали с насижен­ных мест, изгнали те, в чьи дряхлеющие вены они впрыснули живительный сок знаний и кого приобщили к подлинной культуре, арабы провозгласили газават - священную войну против «неверных». Мавры сделали свое дело, но уйти они намеревались, громко хлопнув дверью.


Братья по вере, турки, если и не стали их прямыми союзниками на первых порах, то, во всяком случае, заняли позицию доброжелательных наблюдателей. По­добно финикиянам во время Троянской войны, они вы­жидали - кто кого, чтобы потом отпраздновать соб­ственную победу, прихлопнув обескровленного победи­теля.

Расчет был верный: после того, как турки перере­зали торговую артерию, связывавшую Европу с Индией через Босфор, европейская торговля быстро стала хи­реть. Избалованные обилием пряностей и предметов роскоши, захлестнувших Северное Средиземноморье после первого же Крестового похода, европейские ко­роли и аристократы неожиданно лишились всего. Фа­натическое упорство, с каким они, не жалея средств, принялись искать новые связи с Индией и Островами пряностей (Молуккскими), с Китаем и Японией, сви­детельствует и еще об одном: многие из них успели стать великими поклонниками наркотиков. Дым калья­нов, чилимов и наргиле, курившийся от Стамбула до Сеуты, достигал их ноздрей и тревожил их воображе­ние.

Как это ни парадоксально, изгнанные мавры оста­лись хозяевами положения. Они толпами уходили в Ифрикию - Северную Африку, а точнее - в Тунис. В 1434 году наместником Туниса стал Осман, царствовавший пятьдесят три года. Европейцам нетрудно было за­помнить это имя: владыками Турции были предста­вители Османской династии. В те годы всех нехристиан стали называть османами.

Соперником Туниса был Алжир. Именно здесь осело большинство пиренейских мавров, преследуемых испан­скими солдатами. Утратив родину, растеряв все свое имущество, с трудом сохранив свободу и не имея ника­ких видов на будущее, многие из них обратились к древ­нейшему и самому доступному промыслу, способному доставить кусок хлеба,- к пиратству. Главной базой варварийских пиратов стал остров Джерба в заливе Сирт.

С начала XVI века пиратство в Средиземном море почти целиком сосредоточили в своих руках мусульмане, с этих пор оно приобрело, можно сказать, религиоз­ную окраску. История сохранила для нас имя гончара Якоба - вероятно, грека, переселившегося с Балкан на остров Лесбос, принадлежавший формально Греции, хо­тя в XIV веке он был передан Византией в наслед­ственное владение знатному генуэзскому роду Гателуччо. Когда в 1462 году греческий Лесбос стал турец­ким Мидюллю, Якоб, не слишком раздумывая, принял ислам, а впридачу - прозвище Рейс, что по-турецки означает «капитан». У него действительно было соб­ственное судно, он развозил на нем по рынкам Эгей­ского моря свои горшки. Чтобы оправдать в полной мере новое прозвище, Якоб Рейс решил стать настоя­щим капитаном. Он занялся пиратством.

Вместе с ним на разбойный промысел выходили его сыновья Хорук, Элиас, Исхак и Ацор. Чем кончил Якоб, мы не знаем. Возможно, он умер в своей постели, а может быть, был убит в пиратской стычке, как его сын Элиас. Неизвестна и дальнейшая судьба Исхака. Хорук, попавший вместе с турецким пиратским кораб­лем, где он служил, в плен к рыцарям-иоаннитам в том самом бою, в котором погиб Элиас, несколько лет ворочал весла на иоаннитских галерах-каторгах, базировавшихся на Родосе, и стал называть себя на итальянский лад - Арудж.

Чтобы выкупить своего незадачливого братца, Ацо-ру пришлось стать пиратом-профессионалом: сумма бы­ла заломлена немалая. Вполне естественно, что, как правоверный мусульманин, он грабил только суда хрис­тиан. Это не осталось незамеченным, и к тому времени, как требуемая сумма была собрана, Ацор по примеру своего отца тоже переменил имя, его теперь называли Хайр-эд-Дин - «Хранитель веры».

Выкупленный Арудж вернулся к пиратской службе в султанском флоте, но ненадолго. То ли доля султана показалась ему чрезмерной, то ли он решил, что излиш­няя опека ему ни к чему, но однажды Арудж взбунто­вал команду и вышел на промысел самостоятельно. Первым делом ему следова­ло обзавестись надежной ба­зой, а сделать это было не так-то просто. В турецких водах он показываться не решался, христианские же были его охотничьим угодьем. Оставалась Африка. Арудж попросил покровительства тунисского эмира и получил его - вместе с Джербой. Остров превратился вскоре в пиратское государство, а Арудж - в его хозяина.


Каторга. Рисунок. 


Флот Аруджа пополнялся с неслыханной быстротой: слухи об его фантастической удачливости уже успели облететь все Средиземноморье. Его потайные стоянки и убежища были далеко от берегов Африки, и Арудж вы­жимал из них все преимущества, какие они могли дать. Одна из таких стоянок находилась, например, в Корси­канском проливе у самых берегов Италии. И выходя из нее на охоту, пираты считали ниже своего достоинства сменить, скажем, флаг с полумесяцем на флаг с крестом или поменять тюрбан на шапку. Они не скрывались, их набеги были молниеносны. Под свист плети рабы про­ворно орудовали тяжеленными веслами, а те, кто не выдерживал, находил вечный покой в морских глубинах. Ночью пиратские корабли были бесшумными призра­ками, днем - колесницами морского дьявола, несущи­ми смерть. На борт они принимали только крупный товар: для дублонов, дукатов, пиастров или цехинов у них существовал особый «кошелек» - полые мачты, и раззявы-купцы сами заботились о том, чтобы он всегда был набит «под завязку».

Весной 1504 года Арудж совершил одну из самых блестящих и остроумных операций на море, какие знает история. Тот день, по свидетельствам очевидцев, был ясным и безоблачным, а море - каким его изобража­ют нынче на рекламных проспектах Лазурного Бе­рега. Из Генуи в Чивитавеккью не спеша продвига­лись две военные галеры с ключами святого Петра на флагах. Никакой войны папа Юлий II не вел, и, зна­чит, на галерах мог оказаться какой-нибудь ценный груз. Арудж моментально оценил обстановку и принял решение. Было около полудня, солнце припекало вовсю. Погода не располагала папских моряков к излишней бдительности, да и берега Италии проплывали совсем рядом. Первая галера вырвалась далеко вперед, вторая замешкалась где-то за горизонтом.

И вот, когда первая галера миновала остров Эльба, ее матросы заметили, что их догоняет быстроходный корабль, распустивший все свой крылья. Палуба его была безлюдна, но у рулевого и у капитана, маячивших на корме, по мере приближения все явственнее можно было различить на головах цветастые чалмы. Корабль Аруджа шутя догнал неповоротливое судно, на его па­лубу обрушился ливень стрел. Пока беспечный экипаж искал оружие, галера была взята на абордаж, и все бы­ло кончено в считанные минуты. Пираты раздели тех, кто остался в живых, заперли их в трюмах, затем взяли на буксир собственное судно и, замедлив ход, преспокойно стали поджидать вторую галеру. Ее капи­тан сам подошел к ним бортом к борту, чтобы выразить восхищение победой над пиратами...

В другой раз Арудж вместе с Хайр-эд-Дином захва­тили военный корабль его католического величества, перевозивший под охраной нескольких сотен солдат гу­бернатора и горсточку знатных пассажиров. Трюмы ко­рабля ломились от набитых в них сокровищ. Сокро­вища достались маврам. Этот бой, правда, стоил Аруджу руки, отрубленной в абордажной схватке, после чего его счеты к испанцам заметно возросли.

В 1509-1510 годах почти весь Алжир был захвачен войсками Фердинанда V Католика - так теперь имено­вали Фердинанда II Арагонского, «завоевателя Грана­ды» и «открывателя Америки». Испанская речь зазву­чала в портовых городах Ал-Джесаир (Алжир), Бу­жи (Беджаия), Оран и других. На островке Пеньон (Марин), запиравшем выход из Алжирской бухты, ис­панцы выстроили ряд укреплений: это был их плац­дарм, направленный против мавров.

Алжирский эмир заключил с Испанией мир после того, как лишился главных своих портов, но мир этот тяготил обе стороны. После смерти Фердинанда в 1516 году Алжир восстал, восстание возглавил араб Селим ат-Туми, горожанин из Блида. Он сделал то, на что не решились испанцы: заручился поддержкой пиратов. Арудж и Хайр-эд-Дин, предвидя этот шаг, заранее пере­базировались с холмистой тунисской Джербы на ска­листый алжирский архипелаг Агелли, и подмога не за­ставила себя ждать. Алжир был взят пиратами с моря и с суши, сопротивление продолжал только скалистый остров Пеньон, где дон Мартин де Варгас с гарнизоном всего из полутысячи солдат сумел организовать пре­восходную оборону.

Алжирским эмиром стал теперь Селим ат-Туми, и пиратам, несомненно, улыбалась привольная жизнь. Од­нако их вождь рассудил иначе, не в его обычае было таскать для кого бы то ни было каштаны из огня. Он предпочитал есть их сам. Арудж испросил аудиенции у новоиспеченного монарха и направился в эмирский дво­рец Дженину. Селим в это время плескался в дворцовом бассейне, и освежающая прохлада настроила его на безмятежный лад. Он принял пирата прямо в купальне и отослал по его просьбе слуг: дело, по словам Аруджа, было спешным, важным и конфиденциальным. Так оно и оказалось. Поразмыслив, Арудж, видимо, решил, что, поскольку в Турции уже правил в это время Селим I, то двух Селимов на одно Средиземное море, пожалуй, многовато: как бы не произошла путаница. Дело было улажено за несколько минут: Арудж извлек эмира из бассейна за волосы, словно котенка, и профессиональ­но задушил его.

Так Алжир стал государством пиратов. Чтобы под­черкнуть независимость своей вотчины от Турции, Арудж возвел себя в ранг султана, а поскольку все четыре сына Якоба были огненно-рыжие, как фло­рины, за которыми они охотились, он присвоил себе тронное имя Барбаросса, что по-итальянски означает «Рыжебородый», и порядковый номер один. Под этим же номером и в том же году на испанском престоле утвердился внук Фердинанда, шестнадцатилетний Карл, уже десять лет числившийся королем Бургундии и Нидерландов. В придачу к Испании Карл получил Неаполь, Сицилию и Сардинию - ключевые военно-морские пункты Западного Средиземноморья.

Вполне понятно, что новое государство, к тому же еще пиратское, у себя под боком изрядно портило настроение его величеству. Донесения о бесчинствах алжирских пиратов нескончаемым потоком стекались в Мадрид из всех уголков Средиземного моря, где можно было встретить испанский флаг. Аппетиты Барбароссы I не знали предела. Сделавшись фактическим властели­ном моря, он не оставлял своим вниманием и сушу. Поскольку остров Пеньон лишал пиратов какой бы то ни было возможности пользоваться преимуществами Алжирской бухты, следовало срочно искать новые базы на побережье. Взор Аруджа обратился на восток. Осо­бенное его внимание привлек соседний Тунис, и он со­вершил туда несколько вылазок.

Но этим он, сам того не заметив, перегнул палку Во-первых, война Алжира с Тунисом означала брато­убийственное истребление мусульман мусульманами, что противоречило заветам Магомета; во-вторых, алжирцы быстро распознали на собственной шкуре раз­ницу между государством, покровительствующим пира­там и обогащающимся за их счет, и пиратским го­сударством, противостоящим не только всему христиан­скому миру, но и миру мусульманскому - Турции и Тунису.

В 1518 году в Алжире вспыхнуло новое восстание. Восставшие заключили тайное соглашение с испанцами о помощи, и Карл отправил в Оран десять тысяч солдат, полных решимости постоять за христианскую веру. Вскоре столица Барбароссы I пала, а сам он с полутора тысячами пиратов бежал на запад, ко дво­ру марокканского султана. Испанцы ворвались в Ма­рокко на их плечах и окружили войско Аруджа у города Тлемсена. Пираты дрались с мужеством обре­ченных, все они во главе со своим вождем полегли на поле битвы.

Победа испанцев была полной. Африка, казалось, сама плыла им в руки. Карл I уже видел себя власти­телем южного побережья Средиземного моря, нацио­нальным героем и столпом веры. Чтобы осуществить эти грезы, нужно было сделать еще один шаг, и он сделал его: к берегам Алжира вышла мощная испан­ская армада, несущая на своих палубах целую армию.

И тут произошло то, чего никто не ожидал. Испан­цев встретил пиратский флот под командованием Хайр-эд-Дина, о котором все успели позабыть после того, как он бежал по приказу Барбароссы I из павшей столицы. Хайр-эд-Дин жестоко отомстил за гибель старшего бра­та. Больше двух десятков кораблей Карла и четыре тысячи испанских солдат навсегда остались в прибреж­ных водах мавританской Африки. Не давая врагу опом­ниться, Хайр-эд-Дин мощным броском занял город Ал­жир и провозгласил его собственностью... турецкого султана Селима I.

Селим не возражал против того, чтобы принять под свое крыло нового вассала, но и не спешил с изъявле­ниями удовольствия. Чтобы проверить, на что способен Хайр-эд-Дин, он послал к нему в подкрепление две тысячи пушкарей и четыре тысячи отборных янычаров. Брат Аруджа не уронил себя в глазах сюзерена: за короткое время он очистил от испанцев портовые города Аннаба, Колло и Константина к востоку от Алжира и Шершель - к западу. В 1519 году благодарный султан пожаловал Хайр-эд-Дину титул паши всего Алжира, и тот обосновался в Дженине под именем Барбароссы II.

Сделавшись владыкой Алжира, Хайр-эд-Дин столк­нулся с проблемой, лишавшей сна и его покойного брата: пиратскому флоту требовались базы. Пеньон, хорошо различимый с крыши дворца, уже попортил немало крови мавританским разбойникам. Район их действий охватывал всю часть Средиземного моря, рас­положенную треугольником между Апеннинским и Пи­ренейским полуостровами и западной частью Северной Африки, и в самом центре основания этого треуголь­ника засели испанцы, по существу блокируя с моря Ал­жир. Арудж оказался бессильным изменить это поло­жение вещей. За дело взялся теперь его младший брат.

Атаки на Пеньон следовали одна за другой, но «шип в сердце Африки» был неуязвим. Однако потери испан­цев, очевидно, были все же чувствительными, и они, обманув бдительность блокирующих пиратских эскадр, сумели переправить на континент гонца с призывом о помощи. Испанский король, ставший в этом году импе­ратором Священной Римской империи и сменивший по­рядковый номер I на V, прекрасно понимая важность обладания Пеньоном, выслал туда на помощь флот в полсотни кораблей под командованием Уго де Монкады, но пираты вновь вышли победителями.

После этой победы редкий христианский корабль отваживался оторваться от спасительного берега. Впро­чем, берег был надежным, да и то относительно, только на материке. Острова же Средиземного моря почти обезлюдели. Пока «Гроза Ада» Айдин, флотоводец Бар­бароссы II, опустошал Корсику или Эльбу, его коллега Драгут, родосский турок, наводил страх на Сицилию или Сардинию, а смирнский еврей Синан лавировал где-нибудь в лабиринтах Балеарского архипелага или Киклад. Неисчислимые сокровища и толпы рабов (пре­имущественно молоденьких мальчиков) стекались в Ал­жир, и двадцатая их часть, лучшая, заботливо отоб­ранная самим Барбароссой, отсылалась затем в Кон­стантинополь, где с 1520 года правил Сулейман I.

В 1526 году Карл V, умевший ценить талантливых и мужественных людей, предложил Хайр-эд-Дину союз. Он обещал не только сохранить независимость Ал­жира, но и предоставить паше свои войска. И все это - в обмен на отступничество от Стамбула.


Хайр-эд-Дин отказался, пряник остался нетронутым.

Тогда в дело пошел кнут, испанцы предприняли новую отчаянную попытку отбить Алжир. Под непре­рывную пальбу с острова Пеньон испанские корабли ворвались в Алжирскую бухту. Здесь, на краю мира (он был краем и для тех и для других), снова ста­ли лицом к лицу сильный с сильным. Завязался бой. Удача улыбнулась варварийцам, им удалось потопить несколько испанских кораблей, а некоторые, в том числе флагманский, захватить в плен.

Сделав на море все, что мог, Барбаросса ушел в Тунис: он заподозрил алжирского бея в измене. Тунис стал его убежищем и его базой на три долгих года. Но пирата грызла ностальгия, он скучал по Алжиру. Нужно было подстеречь удобный момент, чтобы вернуть его себе. Барбаросса подстерег этот момент. Он появился у стен Алжира с сильным войском, и столица открыла ему свои ворота. Наведя порядок в городе, паша вспомнил о Пеньоне.

Остров-крепость все еще держалась. Держалась тринадцать лет. Это число стало поистине роковым для суеверных испанцев. Она пала лишь в 1529 году после непрерывного шестнадцатидневного штурма, сопро­вождавшегося шквальным артиллерийским огнем. Жал­кие остатки гарнизона (в основном раненые) приняли на себя всю ярость мусульман. Мартина де Варгаса привязали раздетого к столбу возле великолепной мече­ти на приморской площади Бадистан, служившей рын­ком рабов, и два здоровенных мавра запороли его на­смерть розгами.

Не удовлетворив этим свою ненависть к испанцам и желая обезопасить свою столицу от повторения истории с Пеньоном, Барбаросса решил «наказать» этот клочок суши. Разгневанный Ксеркс приказал ког­да-то выпороть плетьми море, потопившее его корабли, Барбаросса повелел уничтожить остров. Но его нельзя было упрекнуть в необдуманности действий. По-види­мому, Хайр-эд-Дин был начитанным человеком. Он знал историю о том, как Александр Македонский, будучи не в силах захватить островной город-крепость Тир, при­казал превратить остров в полуостров. Александр сде­лал это до осады, Барбаросса осуществил это после, превзойдя великого Македонца.

Но ему была знакома и гавань Александрии - лучшая на Средиземном море. В этой гавани к острову Фарос, расположенному, как и Пеньон, на расстоянии окрика от берега, вела дамба, благодаря чему захват Александрии врасплох был делом невозможным. На следующий день после казни де Варгаса к северной части набережной Алжира напротив Пеньона были сог­наны несколько тысяч рабов-христиан. В 1531 году остров перестал существовать, возведенный из камня полуостров двухсотметровой длины превратил Алжир­скую бухту в лучшее пиратское убежище Западного Средиземноморья. Этот мол в Старой гавани Алжира до наших дней носит имя Хайр-эд-Дина.

«Ум и храбрость в нападении, прозорливость и от­вага в обороне, огромная работоспособность, непобе­димость - все эти похвальные качества заслонялись приливами неутомимой и холодной жестокости»,- пи­сали о Хайр-эд-Дине в 1841 году авторы «Истории французского флота». Сумасбродство прекрасно ужи­валось в нем с осмотрительностью. Его покровитель Сулейман Великолепный вел в это время непрерывные войны в Европе, ему удалось захватить Белград, за­воевать почти всю Венгрию, зеленое знамя пророка взвилось над большинством островов Эгейского моря, в Триполитании и Ираке. Над империей Карла, где «ни­когда не заходит солнце», неумолимо всходил полу­месяц.

В 1528 году, когда турки выступили на Вену, Карл сумел переманить к себе талантливого итальянского адмирала-авантюриста Андреа Дориа, служившего до того французскому королю Франциску I.

Дориа и Барбаросса - долгие годы эти двое стояли лицом к лицу на рубеже двух миров. Это были достой­ные соперники. Пока флот Дориа щипал беззащитные острова Эгейского моря, утверждая эпизодически и не­надолго крест над полумесяцем, корабли Барбарос­сы терроризировали берега Италии. Узнав об этом, До­риа бросился на помощь родине, но в Мессинском проливе потерпел сокрушительное поражение и еле унес ноги в Венецию. Пираты преследовали его по пятам, открыв для себя при этом на много лет вперед богатые адриатические берега Италии.

Не удовлетворившись этой блистательной победой, Барбаросса в 1534 году на шестидесяти галерах вновь форсировал Мессинский пролив, захватил портовый город Реджо в Калабрии и прошелся по всему запад­ному побережью Италии вплоть до Генуи, заполнив пленниками палубы и трюмы всех своих кораблей. (Об этом его рейде потом слагали легенды, иногда весьма пикантного содержания, где в числе персонажей можно найти красавицу-вдову и ее молодого слугу, а сюжетное действие сопровождается бешеной ночной скачкой мо­лодой княгини через лес и «кровавой оргией» разоча­рованных пиратов. Все это, скорее всего, именно ле­генды, хотя доля истины в них может быть.)

В следующем году он захватил город Тунис, чей бей Мулен Хасан, как доложили Барбароссе, был подкуп­лен Карлом V. Год спустя Андреа Дориа удалось отбить Тунис, но цена оказалась чрезмерно высокой: пока испанцы в поте лица трудились у стен тунисской столицы, эскадра пиратов совершила молниеносный рейд к Балеарским островам, разорила Менорку и за­хватила на ней шесть тысяч пленных. Хайр-эд-Дин почтительнейше преподнес их в дар турецкому султану.

Дориа, этот кондотьер, продававший свою шпагу тем, чей кошелек выглядел внушительней, официально числился адмиралом испанского флота, слыл нацио­нальным героем и пользовался всеми преимуществами полноправного гражданина. Барбароссу, даже в самые отчаянные моменты сохранявшего верность своему сул­тану, везде преследовала слава вероотступника, разбой­ника и плебея. Преследовала на протяжении всех шес­тидесяти лет, когда он верой и правдой служил своему султану.

Чтобы восстановить справедливость, Сулейман 15 октября 1535 года пожаловал Хайр-эд-Дину фирман (указ), возводивший преданного слугу в достоинство капудан-паши (главнокомандующего османским фло­том) и бейлербея (бея над беями, по европейским понятиям - вице-короля) Северной Африки.

Барбаросса не обманул доверия своего благодетеля. В феврале 1536 году он был направлен султаном к Франциску I, чтобы защитить Францию от притязаний Карла. Когда его корабли проходили Мессинским про­ливом, их неожиданно обстреляли пушки города Реджо-ди-Калабрия. Трудно сказать, на что рассчитывали го­родские власти: должно быть, у них просто сдали нервы. Расплата за это легкомыслие последовала незамедли­тельно: Барбаросса огнем судовых орудий подавил ба­тареи Реджо, а высаженные на берег двенадцать тысяч янычаров предали город огню и мечу. После того как пиратские галеры прибыли в Марсель, где Барбароссу встретили как самого сул­тана, Франциск довольно скоро пожалел о своей опрометчивой просьбе: пира­ты методично и без разбора грабили все подряд до самой Лигурии, И французам приходилось за умопомрачительные суммы выкупать кораблях у них своих же соотечест­венников. Никакие увещевания не действовали на же­лезного Хайр-эд-Дина. Наконец Франциск I уведомил Сулеймана, что помощь больше не требуется, и флот Барбароссы отбыл восвояси вдоль побережья Италии, разграбив по пути все острова от Эльбы до Липары, какие оказывались на его пути. Чуть позже Барбаросса захватил Бизерту и несколько островов, принадлежав­ших Венеции.



Однако 1537 год оказался несчастливым для капудан-паши: в стычке с Дориа около Мессины он потерял двенадцать галер. Ярость Барбароссы слегка улеглась лишь после того, как молодцы с уцелевших его кораб­лей затопили кровью побережья Апулии и острова Корфу. Дориа между тем торжествовал победу, осыпае­мый милостями Карла. Но радость была преждевре­менной. Год спустя, 25 сентября 1538 года в морском сражении у Ионических островов, в заливе Превеза, флот капудан-паши наголову разгромил испанско-вене­цианскую армаду, которой командовал Андреа Дориа, после чего Венеция, скрепя сердце, вынуждена была за­ключить позорный мир с Турцией. А еще через два года Хайр-эд-Дин закрепил свое превосходство на море, уничтожив другой христианский флот при Кандии, у северных берегов Крита.

Союз султана с Хайр-эд-Дином очень напоминает аналогичный союз понтийского царя Митридата с кили-кийцами. Как и те, варварийские разбойники всегда бы­ли уверены в поддержке и благосклонности султана. Султан, со своей стороны, отчетливо сознавая, что его подданных трудно назвать морской нацией, возлагал на пиратов все свои надежды на море и именно в алжир­ских молодцах видел своих учителей в области море­ходства и судостроения.

Престиж Карла в Европе таял на глазах, необходи­мо было срочно спасать его. Единственное, что могло восстановить сильно пошатнувшийся авторитет импера­тора,- это ликвидация пиратской столицы Средиземно­морья - Алжира. На разработку плана его захвата ушло около трех лет.



Флагманская каравелла Андреа Дориа. Модель.


Осенью 1541 года Карл решил, что час настал: Хайр-эд-Дин загостился в Стамбуле (у него был там собственный великолепный дворец с видом на Босфор) и гарнизон Алжира возглавлял его сын Хасан, молодой и неопытный, как надеялись испанцы. Он не догадался даже закрыть ворота города! 19 октября от пятисот до шестисот христианских кораблей под флагами чуть ли не всей Европы появились на рейде Алжира. На мостике флагманского корабля Андреа Дориа стоял с подзорной трубой в руке император. Герцог Альба отда­вал последние указания армии: предстояло высадиться на мысе Матифу и штурмовать стены города-крепости.


Однако испанцев подвела погода. На море было вол­нение, не сильное, но вполне достаточное для того, чтобы лодки с штурмовыми группами, сидевшие в воде почти по планширь, продвигались к берегу с черепашьей скоростью. Стремительной атаки не получилось, алжир­цы успели подготовиться. Император просчитался и на этот раз. Сопровождавший его войско знаменосец маль­тийских рыцарей в бессильной ярости вонзил свой кинжал в захлопнувшиеся перед европейцами ворота Востока. В этой битве погибло более десяти тысяч хрис­тиан, а пленных, сообщают летописцы, было столько, что на рынках рабов за них «нельзя было получить даже луковицы». Карл взошел на свой флагманский корабль последним, в бессильной ярости разрывая на себе доро­гие кружева.

Победа пиратов была полной. Вскоре они без особо­го труда возвратили себе Джербу. Франциск I заклю­чил с Сулейманом политический и наступательный союз, направленный против Карла V, и 22 августа 1543 года французы при помощи Барбароссы захватили Ниццу, где варварийцы обратили в рабство более пяти тысяч жителей. Они привезли их в Тулонский порт, предо­ставленный им Франциском для базирования, и распро­давали по дешевке в Марселе в течение нескольких последующих лет, пока 19 июня 1547 года Сулейман не заключил с Карлом пятилетнее перемирие и не отозвал Барбароссу из Франции.

Хайр-эд-Дин умер в своем константинопольском дворце 4 июля 1546 года в весьма почтенном возрасте (год его рождения в точности неизвестен) и был похо­ронен в мавзолее как национальный герой.

После смерти Барбароссы II бейлербеем Северной Африки стал его сын Хасан, но в этой должности ему пришлось пробыть всего четыре года: Хасан никак не мог взять в толк, почему союз Стамбула и Парижа должен лишать его возможности грабить плодородные и богатые берега южной Франции.

Памятуя о союзническом долге, султан был вынуж­ден отстранить Хасана от должности и назначить на его место Салаха, совершившего немало подвигов плечом к плечу с Барбароссой. Салах успел отвоевать у испан­цев Бужи, но внезапно умер при подготовке штурма Орана, процарствовав лишь три года.

Подготовку штурма продолжил начальник янычаров Хасан-Корсо, присвоивший себе вместе с титулом глав­нокомандующего и титул бейлербея. Султан, недоволь­ный тем, что этот вопрос был улажен без него, отозвал войска от Орана, а бейлербеем назначил Мухаммеда Курдогли.

В Алжире наступило двоевластие, сменившееся вскоре полным безвластием: Хасан-Корсо умер от го­лода на необитаемой скале в море, куда его высадили люди Курдогли, Курдогли немного времени спустя по­гиб от кинжала племенного вождя Юсуфа, а Юсуф каким-нибудь месяцем позже тихо скончался от чумы.

Перебрав все возможные кандидатуры и не найдя достойной, султан вернул титул бейлербея Хасану. Сын Хайр-эд-Дина больше не повторил ошибки, допущен­ной шесть лет назад, и оставался в этой должности десять лет, до своей смерти, пережив и самого Сулеймана, умершего 6 сентября 1566 года в Сигетваре во время очередного похода на Венгрию.

В 1556 году почил в бозе и Карл V, испанский трон занял его сын Филипп II. Почти все время своего царствования Карл противостоял Хайр-эд-Дину. Теперь место того и другого заняли их сыновья. Великое противостояние Востока и Запада продолжалось в но­вом поколении.

Опорой Хасана был его великолепный флот, воз­главляемый талантливыми адмиралами, чьи имена были хорошо известны и в христианском мире. Ярче всех в этом созвездии блистал уже знакомый нам Драгут. Он многим был обязан отцу Хасана, Барбароссе II.

И у него были свои счеты с христианами. Вначале он промышлял в Восточном Средиземноморье с эскадрой из дюжины кораблей, но однажды счастье отвернулось от него, и Драгут попал в плен к Андреа Дориа. Три или четыре года, проведенные им в качестве гребца на итальянской галере, превратили его в личного врага До­риа, и он поклялся отомстить ему. Хайр-эд-Дин выку­пил его за три тысячи крон, прибегнув к посредни­честву рыцарей Мальтийского ордена, и Драгут, приняв командование варварийским флотом, принялся за ук­репление Джербы - своей главной базы, откуда он на­меревался руководить боевыми операциями.

Дориа вскоре оценил нового противника, но поди­вился его легкомыслию и неопытности: ядро своего флота Драгут держал в озере внутри Джербы, соединенном с морем узким искусственным каналом с рас­ставленными вдоль него пушками. Пират сам пригото­вил себе ловушку, решил Дориа. Итальянские корабли бросили якоря у входа в канал и стали ждать. Когда ожидание, по мнению Дориа, чересчур затянулось, он отдал приказ осторожно войти в канал. Остров молчал. Итальянцы прошли весь канал и оказались в озере. Никаких признаков пиратов. И только когда они обошли весь этот водоем, они увидели второй канал, прорытый к противоположному берегу острова за то время, пока итальянский флот дежурил у входа в «ловушку». Эту операцию можно сравнить только с операцией воинов Спартака, запертых римской армией на неприступной скале, но спустившихся с нее в месте, где их никто не ожидал.

Таков был этот человек. Он погиб в 1565 году при осаде мальтийской крепости, когда сам повел своих го­ловорезов в атаку.

В 1567 году султан Селим назначил Хасана капудан-пашой, и вакантный титул бейлербея Алжира получил Мухаммед, сын того самого Салаха, который сменил некогда Хасана на этом посту. Но уже в марте следую­щего года в бейлербейском дворце водворился новый хозяин, чья биография во многом напоминает биогра­фию отца Барбароссы.

Его звали Оччали, он был калабрийцем и готовил себя к карьере священника. Но однажды во время прогулки у морского побережья его захватили пираты. Оччали стал гребцом на галере рейса Али Ахмеда, потом рулевым у самого Драгута (немалая честь!), потом... Потом он переменил Библию на Коран и имя Оччали на Ульдж-Али и стал соратником Драгута и его доверенным лицом. В 1557 году, когда в Алжире шла борьба за власть, Ульдж-Али сумел заполучить пост губернатора Тлемсена, а три года спустя Хасан сделал его пашой Триполи.

Вся эта чехарда с назначениями, смещениями, за­менами и убийствами правителей Алжира навела евро­пейских правителей на мысль об упадке мощи варварий-ского государства. Казалось, возникшая ситуация сама подталкивала на то, чтобы укоротить султану руки, дотянувшиеся уже и до далекой России. И тогда в про­сторной гавани Мессины начал сосредоточиваться са­мый многочисленный и сильный христианский флот, какой когда-либо знала Европа.


Парусно-весельная галера XVI века. Рисунок Питера Брейгеля Старшего.


В начале октября ему был устроен смотр. Флагман­ский фрегат главнокомандующего объединенными воен­но-морскими силами дона Хуана Австрийского, побоч­ного брата Филиппа II, величественно проплывал мимо восьмидесяти одной галеры и двенадцати боевых кораб­лей Испании под командованием генуэзца Джан Дориа, находившегося на жаловании испанского короля (ве­роятно, это потомок знаменитого адмирала, умершего в 1560 году), дюжины папских галер, возглавляемых ватиканским адмиралом Марком Антонио Колонной, ста восьми галер, шести галеасов и двух боевых кораб­лей венецианского адмирала Себастьяно Вениеро, трех мальтийских галер, трех галер герцога Савойского и бесчисленных мелких и грузовых судов. На их палубах кроме корабельных команд были двенадцать тысяч итальянцев, пять - испанцев, три - немцев и три тысячи добровольцев разных национальностей, среди ко­торых, между прочим,- братья Родриго и Мигель Сер­вантесы.

Всей этой армаде противостоял турецкий флот Али-паши Муэдина-заде, насчитывавший двести десять га­лер и шестьдесят шесть галиотов.

Воскресным утром 7 октября оба флота сошлись у входа в залив Патраикос в западной Греции, в шести­десяти километрах от города Лепанто (Нафпактос). Какая ирония судьбы! Именно здесь, у мыса Акций, 2 сентября 31 года до н. э. Агриппа, возглавляв­ший флот Запада, нанес непоправимое поражение фло­ту Востока, предводительствуемому Антонием и Клео­патрой. И вот - вновь испытывают судьбу Азия и Ев­ропа, Восток и Запад, полумесяц и крест, две веры, два мира...

После пятичасового боя султанский флот был раз­громлен. Насаженная на длинную пику голова Али-паши, убитого в перестрелке, вызвала панику на осман­ских кораблях. Победа союзников не вызывала сомне­ний: турки потеряли двести двадцать четыре кораб­ля (из них сто семнадцать было захвачено в плен) и тридцать орудий, пятнадцать тысяч человек убиты­ми и пять тысяч пленными, двенадцать тысяч рабов-христиан получили свободу. Потери христиан - полто­ра десятка галер и восемь тысяч человек.

Так закончилось последнее в истории крупное сра­жение гребных флотов.

7 октября 1571 года морские историки с полным правом могут считать концом Средневековья в об­ласти мореплавания и судостроения: редчайший и сча­стливый случай, когда можно точно определить времен­ной рубеж двух эпох! Наступало Новое время - эпоха паруса, а затем и пара.

Те пятьдесят два турецких корабля, что уцелели в лепантском побоище, принадлежали алжирским пи­ратам. Их встретили как героев - бывшего венециан­ца Гассана, бывшего француза Джафара из Дьеппа, бывшего албанца, хромоногого Дали-Мами. Но подлин­ными героями дня были Торгут и особенно Ульдж-Али, сумевший не только защитить и сохраните левое кры­ло турецкого строя, порученное пиратам, но и захва­тить флагманскую галеру мальтийцев. После сражения при Лепанто султан удостоил Ульдж-Али звания капудан-паши и титула бейлербея.


Ульдж-Али был последним бейлербеем, занимав­шим этот пост благодаря личным заслугам. После его смерти место в Джанине можно было купить. Султан мало интересовался положением дел в своей империи, блеск золота делал его слепым. После Ульдж-Али бейлербеем стал Рамадан, но вскоре венециан­ский вероотступник, переменивший имя Андрета на Гассан, сумел убедить султана отозвать Рамадана в Стамбул и занял его место. Может быть, в этом на­значении решающую роль сыграли не столько деньги, сколько то, что Гассан был так же рыж, как Арудж и Хайр-эд-Дин. Как знать, не видал ли в нем султан Барбароссу III.

Имя Гассана сохранилось для истории, однако, вовсе не потому, что он был незаурядной личностью. Талантами он явно не блистал. Зато ими блистал один из его пленников. Это был дон Мигель Серван­тес де Сааведра. Сражаясь при Лепанто на корабле «Маркеза», он потерял руку (к счастью, левую) и потом долгих четыре года скитался по Италии, разду­мывая, где бы раздобыть средства для возвращения на родину. Случай свел его с братом Родриго, не успев­шим еще растратить свое жалованье, и проблема была решена. В Неаполе они разыскали три парусника, готовых отплыть в Испанию, и на одном из них, на­зывавшемся «Солнце», нашлось местечко для двух ге­роев Лепанто.

Они отплыли 20 сентября 1575 года курсом на Геную и далее на Марсель. Вот и огни Марселя остались за кормой, корабли вошли в залив Сент-Мари, уже открылось устье Малой Роны. Но тут налетевший с юго-запада шторм разметал эскадру в разные сторо­ны, корабли потеряли друг друга. И в этот момент из ронской дельты выскользнули три легких суденыш­ка, заждавшихся своей добычи. «Солнце» было взято на абордаж тремя полумесяцами. Командовал ими Дали-Мами, герой Лепанто.

При обыске у Мигеля обнаружили рекомендатель­ное письмо Хуана Австрийского к Филиппу. Это письмо было заполучено не без труда, оно должно было помочь Мигелю хоть немного поправить свои дела по возвра­щении в Испанию. Дали-Мами стало совершенно ясно, что особы королевской крови не стали бы попусту тратить бумагу и деньги ради безродного идальго, каким пытался прикинуться Сервантес. Это по меньшей мере гранд! Дали-Мами тоже хотел поправить свои дела, он запросил две тысячи дукатов выкупа.

Потянулись долгие дни плена. В Алжире в те годы было, по разным источникам, от десяти до двадцати пяти тысяч христианских рабов. Жизнь их была неснос­на, но надежда на освобождение скрашивала время ожидания.

Еще в 1198 году во Франции неким Иоанном из города Маты был учрежден монашеский орден три-нитариев для выкупа попавших в плен к маврам хрис­тиан. За первый год своей деятельности орденские братья выкупили у мавров восемьдесят шесть плен­ников. Идея понравилась. Иоанн был причислен к лику святых. Через каких-нибудь два года в Европе было уже примерно восемьсот пятьдесят обществ тринита-риев, и количество их непрерывно росло. Ко времени битвы при Лепанто они имели около двухсот пятиде­сяти монастырей. Тринитарии пользовались неприкос­новенностью везде, где бы ни появлялись. Они свобод­но жили и в Алжире. Здесь жили, правда, по контракту и христианские купцы, но только через тринитариев можно было переслать весточку и получить ответ, они были посредниками в переговорах о выкупе, они же собирали и пожертвования для этой цели.

Родриго воспользовался этим каналом и теперь ожидал выкупа. Мигелю надеяться было не на что: две тысячи дукатов - это и впрямь королевский выкуп.

Он решил бежать. К нему присоединились еще десять единомышленников, а вскоре нашелся и добро­хот, вызвавшийся доставить их в Оран. На шестую ночь проводник удрал, ограбив одного из своих подо­печных - испанского купца, сумевшего каким-то чудом утаить от пиратов мешочек с дублонами. Все один­надцать вернулись в Алжир: это было лучше, чем погибнуть в пустыне. Дали-Мами, все еще веривший в свои две тысячи дукатов, простил Мигеля.

Вскоре тринитарии доставили в Алжир триста ду­катов - это было все, что сумели наскрести родители Сервантеса. В августе Родриго отплыл на родину.

Тем временем в Алжире стали таинственно исчезать рабы. По одному, по двое. Всего их пропало полтора десятка, в том числе и Сервантес. Мавры сбились с ног, не подозревая, что те, кого они ищут, преспокойно живут в каком-нибудь часе ходьбы от города, в огромном поместье одного из высших чиновников, почти не наведывавшегося туда. Родриго должен был прислать за ними корабль в условленный день.

Но им надо было чем-то питаться. Один из них, флорентиец по имени Дорадор, вызвался пробираться через день в город и доставлять съестное. Корабль (маленький люгер) появился с опозданием. Нужно было подать знак, и - вот она, свобода. Все ждали До-радора, задержавшегося в городе. Флорентиец пришел не один, с ним были Дали-Мами и рота вооружен­ных пиратов. Дорадор был щедро вознагражден за верность своим хозяевам: он получил новый тюрбан. Дали-Мами во второй раз простил Мигеля и даже предложил ему дружбу, покровительство и богатство, если тот переменит веру и забудет об Испании. Ми­гель отказался.

Он снова готовит побег, рассчитанный на этот раз на шестьдесят человек. Он сумел убедить богатого валенсийского купца Онофре Эксарке, постоянно жившего в Алжире, снарядить целый фрегат. Приготовления шли полным ходом, вооруженный фрегат прибыл из Карта­хены, и его капитан дожидался условленного срока. Оставалось два дня. В этот день один из заговорщиков, доминиканский монах из Саламанки доктор Хуан Бланко де Пас, выложил все, что знал, бейлербею. Сервантесу удалось скрыться. Трое суток будущий классик мировой литературы отсиживался в своем убежище. Но он мог подвести того, кто предоставил его. Мигель вышел на улицы Алжира.

На этот раз Дали-Мами не смог бы ни заступиться за Сервантеса, ни простить его. Но дело приняло оборот, какого не мог предвидеть никто. Никогда еще Гассану не приходилось встречать подобных пленни­ков - тщедушных телом и могучих духом. Он и сам был таким (по крайней мере, в отношении духа, в этом уверяли его придворные). К тому же испанец был однорук, как Арудж. Не принесет ли он ему счастье, не станет ли его талисманом? Гассан предложил Дали-Мами четыреста дукатов, за Мигеля, тот не посмел отказаться. Доктор Хуан Бланко тоже получил награду от бейлербея - монету достоинством в один червонец и горшочек масла.

Тем временем Родриго пустил в ход все свои связи, чтобы вызволить брата. Его судьбой заинтересовался сам главный прокуратор ордена тринитариев Хуан Хиль. Следовало поторапливаться: похоже, Гассан доживал последние дни в Дженине, султан все явственнее бла­говолил к выскочке Джафару. С этим будет трудно сговориться. Гассан требовал тысячу дукатов.

Переговоры грозили затянуться до бесконечности, но в конце концов бейлербей удовлетворился полови­ной суммы. 24 октября 1580 года Мигель бросил с палу­бы корабля прощальный взгляд на Алжир, где он про­жил пять лет и один месяц. В Испании ему предстоит стать писателем, а Хуану Бланко, тоже выкупленному тринитариями,- членом инквизиционного трибунала. Оба они достигнут высот в своем деле.

Победители при Лепанто не остановились на пол­пути. Нужно было решить основную задачу, из-за которой, в сущности, и столкнулись у греческих бере­гов два мира: Западу нужен был Восток. Христианские корабли не могли ни спокойно входить в мусульман­ские воды, ни выходить из них. И корабли, и товары конфисковывались, а команды обращались в рабство, как это произошло, например, с мальтийской галерой на Джербе. Постоянные засады, устраиваемые на их пути, вынуждали к ответным мерам. Купеческие ко­рабли ходили с охраной, и эта охрана обстреливала любую встречную галеру, завидев ее еще издалека, потому что дать к себе приблизиться было опасно.

Особенно были озабочены англичане: их торговля с Левантом оказалась на грани катастрофы. Мало того, что соперники всеми силами пытались исключить Англию из этой торговли, но и те крохи, что оста­вались, перехватывали варварийские пираты. Посол ее величества Елизаветы I в Константинополе сэр Уильям Харборн требовал у султана одной аудиенции за другой и каждый раз приводил одни и те же аргументы. Наконец в 1584 году султан признал тре­бования англичан справедливыми и послал алжирскому бейлербею фирман с приказом «мирно пересекать путь» кораблей Англии, Испании, Флоренции, Сицилии и Мальты. Султан приказывал... нет, не приказывал - умолял прекратить захваты христианских судов «ради наших привилегий и вопреки рассудку», однако фирман заканчивался брошенной как бы вскользь фразой о том, что «сторона после потребовала этот наш приказ».


Иными словами - приказ отдан под дулом пистолета победителей.

Бейлербей был человеком понятливым, и он прекрас­но знал своего султана. Морской разбой продолжался с неослабевающей силой, а султан виновато разводил руками перед взбешенными посланцами Европы: ведь он отослал фирман, Аллах тому свидетель, и еще сэр Уильям Харборн...

Северная Африка осталась пиратской й была ею не одно столетие - по крайней мере до завоевания Алжира французами в 1830 году. Но побережье между Сеутой и Алжиром оставалось пиратским и позднее, еще несколько десятилетий, питаясь за счет разбой­ничьих племен пустыни и Атласских гор.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх