Восток и Запад...

Вся история цивилизации - в этих двух словах. Египет и «народы моря». Троя и Греция. Финикия и Крит. Карфаген и Рим. Персия и Македония. Понтийское цар­ство и Рим. Азия и Европа.

Один из древнейших мифов рассказывает, как царь богов Зевс в образе быка переплыл однажды с Крита в Финикию и похитил прекрасную царевну Европу - дочь царя Агенора и Азии. С тех пор Крит стал гегемо­ном всех окрестных земель и вод.

Европа - дочь Азии! Греческое слово «Европа» действительно произошло от асси­рийского «Эреб» (запад): так греки называ­ли все, что лежало к западу от Эгейского моря, начиная с самой Эллады. Земли к вос­току от него они именовали Азией, производя это слово от ассирийского «Асу» (восток).

Ex oriente lux («с Востока свет») - гово­рили римляне, имея в виду отнюдь не только восход солнца. С Востока (из Финикии) при­шел в Грецию ее алфавит, заимствованный позднее этрусками, а от них - римлянами и ставший впоследствии всеевропейским. С Востока (из Греции) пришли в Италию поэ­зия, скульптура, мореходство и некоторые иные начатки цивилизации.


Греция, взятая в плен, победителей диких пленила, В Лаций внеся искусства,-


писал Гораций, и он был прав. С Востока текли в город Ромула самые изысканные предметы роскоши и самые лакомые блюда. Египетские обелиски, греческие храмы, финикийские ткани - все это стало привычным и любимым в «столице мира». После завоевания Египта римские патриции стали похо­дить на восточных сатрапов - точно так же, как двор Александра Македонского после походов в Персию и Индию за триста лет до этого. Хищные взоры римского орла постоянно были устремлены на вожделенный Восток.

Восток шел к Западу морским путем: иного не было. Моряки античности - кто они? Торговцы и воины, пер­вооткрыватели и пираты, безродные скитальцы и из­гнанники-аристократы, владыки древних держав и осно­ватели новых, искатели приключений и изобретатели лучших в мире кораблей.

Их время кончилось, когда рухнула смертельно ра­ненная античность. Но они не исчезли с исторической сцены. Семена, щедро разбросанные ими по южным мо­рям, проросли неслыханными всходами в иных морях - северных, западных, восточных. И снова Запад и Восток противостояли друг другу по всему обитаемому миру. Рим и Византия. Византия и Русь. Русь и норманны. Норманны и арабы. Христианский мир и мир мусульман­ский. Европа и Азия.

Новые народы на новых кораблях выступили претен­дентами на звание властителей новых земель и новых морей - теперь уже не античных, а тех, чьи названия в основном сохранились до наших дней. Многие из этих морей все еще оставались таинственными и пугающи­ми, их объединяли общим и весьма красноречивым понятием - Море Мрака. Но свет, зажженный некогда на Востоке, набирал силу. Этот свет осветил в конце концов скалистые фьорды Скандинавии - и повернул вспять. Его мощные лучи проникли далеко в Море Мрака и обнаружили в нем огромные неведомые земли. Эстафета была принята. Мореплаватели Средних веков выказали себя достойными продолжателями подвигов своих античных предтеч, они пошли дальше них и завер­шили здание новой Ойкумены - обитаемого мира, в чьих лабиринтах заблудился бы самый опытный полко­водец древности.

Немалая доля заслуг в освоении мира принадлежа­ла, как и встарь, пиратам.

Эта книга - о неутомимых первопроходцах неве­домых морей.


Нападение кита на судно в Море Мрака - по описанию Олауса Магнуса.


Эта книга - о вековечной борьбе за власть над морем.

Эта книга - о пиратах Средних веков.

С незапамятных времен на всех морях существовала ситуация, афористично выраженная Мефистофелем: «Война, торговля и пиратство - три вида сущности одной». В Средние века так уже не считают, хотя дейст­вие «Фауста» относится как раз к этому времени: есть купцы и есть пираты, первые удирают, вторые догоняют, первые отдают и приобретают, вторые только приобре­тают. Ну хорошо, а как же тогда быть с викингами? Ведь все они - все до единого! - были крестьянами, имевшими свой дом и свое хозяйство (зимой) и все они были пиратами, укрывателями, скупщиками и сбытчи­ками награбленного (летом). Только физическая немощь могла помешать викингу выйти в море. Пират­ство было их образом жизни, сезонным видом их хозяй­ственной деятельности.

И не только их. Персонажей этой книги - королей, рыцарей, бродяг, крестьян, мореходов - роднит одно немаловажное обстоятельство: все они так или иначе от­дали дань морскому разбою, а многие из них вошли в энциклопедии всего мира как великие первооткрыва­тели, поэты, даже ученые. Примеры? Сколько угодно. Пиратами были Лейв Эйриксон и Христофор Колумб, оба в разное время открывшие Америку. Пират Фрэнсис Дрейк первым обогнул земной шар на своей «Золотой лани». Ворами, разбойниками и бродягами были писа­тель-рыцарь Томас Мэлори и талантливейший поэт Средневековья Франсуа Монкорбье, более известный под именем Франсуа Вийона, самокритично написавший о себе:


Я - Франсуа, чему не рад Увы, ждет смерть злодея, И сколько весит этот зад, Узнает скоро шея.


Услугами пиратов пользовались монархи всей Евро­пы, исключений здесь не было, а кое-кто из них и сам в прошлом занимался этим ремеслом - например, Вильгельм Завоеватель или Харальд Суровый. Извест­ны короли, добровольно отказавшиеся от короны ради романтики пиратской жизни. Таких немного, чаще бы­вало наоборот. А скандинавы или фризы? Ведь это же целые нации пиратов. Они были с морем на короткой ноге, и им мы обязаны самыми выдающимися геогра­фическими открытиями того времени.

Пиратство Средних веков было, как и в античности, специфической формой борьбы за существование. Мно­гие пираты бросали свое ремесло, как только обеспечи­вали себе надежный кусок хлеба. Этот «кусок» - не обязательно королевство, хотя случалось и так. Раз уж зашла речь о Франсуа Вийоне, можно вспомнить его обработку античной легенды о том, как на упреки Александра Македонского, адресованные захваченному им пирату, тот возразил:


А в чем повинен я? В насильи? В тяжелом ремесле пирата? Будь у меня твоя флотилья, Будь у меня твои палаты, Забыл бы ты про все улики, Не звал бы вором и пиратом, А стал бы я, как ты, Великий, И уж конечно, император.


Эти строки Вийон вполне мог бы адресовать фран­цузскому королю от своего собственного имени.

Есть и другая сторона медали. Путешественники и конкистадоры, чьи имена красуются сегодня на картах мира,- почти все они были пиратами в самом полном смысле этого слова, хотя называть их так не очень-то принято. Такие, как Марко Поло или Ковильян, исключение, не о них сейчас речь. А как можно назвать варяга князя Игоря, ставшего жертвой собственной алчности и жестокости? Или португальца Васко да Га­му, затопившего кровью весь Малабарский берег Ин­дии, а предварительно дочиста обобравшего его? Или испанца Эрнандо Кортеса, уничтожившего целую циви­лизацию? Эпитет «великий» как-то мало вяжется с эти­ми именами...

Мореходство в Средние века, по крайней мере до на­чала Крестовых походов, мало чем отличалось от античного. Те же типы кораблей, те же районы плавания, те же навигационные навыки, тот же страх перед морем.

Греческий поэт III века до н. э. Леонид Тарентский советовал:


Не подвергай себя, смертный, невзгодам скитальческой жизни,

Вечно один на другой переменяя края. Не подвергайся невзгодам скитанья, хотя бы и пусто

Было жилище твое, скуп на тепло твой очаг, Скуден был хлеб твой ячменный, мука не из важных, хотя бы

Тесто месилось рукой в камне долбленом, хотя б К хлебу за трапезой бедной приправой единственной были

Тмин, да порей у тебя, да горьковатая соль.


А вот строки, написанные французом Гаусельмом Файдитом после возвращения из Четвертого крестового похода, примерно в 1205 году:


Нет! Хватит волн морских, Докучных берегов, Подводных скал крутых, Неверных маяков! Я насмотрелся их За все свои блужданья, Судьбы превратности познав И в милый Лимузен попав, Там честь и радости стяжав,- Воздам молитвой дань я За то благодеянье, Что я вернулся, жив и здрав.


Трудно поверить, что между этими двумя стихотво­рениями - шестнадцать веков! А сколько еще подобных строк уместилось в этом промежутке! И - открытия Ис­ландии, Гренландии, Америки, Шпицбергена.

Контрасты Средних веков поразительны.

Ученые до сих пор не могут договориться даже о том, что, собственно, считать Средними веками. Когда они начались? С Великого переселения народов? Или с раскола Римской империи на Западную и Восточную? А может быть, с момента, когда умер Великий Рим и его место заняла Византия? А где конец Средневе­ковья? Ренессанс? Плавания Колумба и Васко да Гамы? Английская буржуазная революция XVII века? В разных странах и в разное время на эти вопросы отве­чают по-разному. Сходятся все в одном: Средневековье началось сразу же, как только окончилась античность. Но где же начало того конца, которым оканчивается начало?


Рыцарь. Средневековая гравюра.


Когда мы вспоминаем о Средних веках, нам прихо­дится напрягать память, дабы припомнить те крохи, что мы сумели почерпнуть из чересчур короткого и, надо признаться, скучноватого школьного курса. Кое-что до­бавили к школьному учебнику Вальтер Скотт, Стивен­сон, Рабле. Крестовые походы, рыцарские турниры, прекрасные дамы... Чаще вспоминается иное - мо­настырские оргии, «испанские сапоги», охота за ведь­мами... Мрачное Средневековье, затянутое дымом кост­ров инквизиции.

Все это было. Дам действительно называли прекрас­ными, что не мешало, впрочем, перемалывать их прекрасные кости в «испанских сапогах». И монахи занимались делишками, какие едва ли одобрит любой современный уголовный кодекс. Все это было.

Но было и другое.

Средние века (а этот период охватывает свыше по­лутора тысячелетий) - это время ломки старого мира и становления нового, это рождение всех европейских государств, обозначенных на сегодняшней карте, это Колумб и Петрарка, это саги Севера и сказки «Тыся­чи и одной ночи», это Кампанелла и Альберт Великий, это Рублев и Сервантес, это Абеляр и Вийон, это Бируни и Парацельс, это вся эпоха Возрождения (недаром же она пишется с большой буквы!) с ее титанами и пигмеями, это «Божественная комедия» Данте и траге­дии Шекспира. Об этом иногда забывают.

Средние века - это эпоха систематизации и осмыс­ления духовного наследия античного мира (вопреки запретам церкви), эпоха познания окружающего мира (вопреки страху перед ним) и гигантской аккумуля­ции всех видов знания (вопреки господству фантасти­ческих догм и идей). Все, абсолютно все подвергается сомнению.


Был ли в самом начале у мира исток? Вот загадка, которую задал нам Бог. Мудрецы толковали о ней, как хотели,- Ни один разгадать ее толком не смог.


Через пять столетий после Омара Хайяма, автора этого четверостишия, кое-что уже стало известным, но за это «кое-что» подчас расплачивались жизнью или заточением. Гвидо, житель города Ареццо, пример­но в 1025 году изобретает четырехлинеечное нотное письмо - и ему долго приходится доказывать, что это и не наущение диавола (поскольку основной вид музы­кального искусства - церковные гимны и прочие благо­стные песнопения - Господь Бог даровал своей пастве без всяких нот, все же остальные куплеты бессмертия явно не заслуживают). Медики, рискуя взойти на костер, вскрывают трупы, чтобы проверить, так ли уж правы Гален и Гиппократ, а заодно посмотреть, как выглядит вместилище души, о котором много толкуют церковники. Галилей и Джордано Бруно не оставляют камня па камне от здания Вселенной, выстроенного Птолемеем. Универсальнейший ум своего времени Леонардо да Вин­чи изобретает на досуге ласты с кожаным аквалангом и делает наброски геликоптера. Сам превосходный ху­дожник, он, однако, завидует славе Микеланджело, и подозревают, что не без его участия разошелся по Италии слушок, будто бы Микеланджело обманом завлекал к себе в мастерскую нищих и бродяг и распинал их, дабы предельно правдиво изваять своих «Рабов». Скульптору, занимавшемуся анатомией два десятка лет, с трудом удалось отвести от себя удар инквизиции. О Луке Синьорелли говорили, что, когда умер его сын, горячо им любимый, он содрал кожу с еще не остывшего трупа и в течение нескольких часов создал анатомический «портрет» своего ребенка, дотошно за­рисовав все мышцы и сочленения.

Накопление знаний неизбежно приводит к их лите­ратурному и художественному осмыслению. Широчен­ные поля свитков с античными текстами покрываются схолиями - примечаниями и объяснениями «темных» мест, иногда словесными, иногда изобразительными. Многие из этих схолий сохранили самостоятельное значение до наших дней и издаются отдельно: таков, например, комментарий к «Аргонавтике» Аполлония Родосского. В них средневековые толкователи прояв­ляют свою эрудицию. Миниатюры средневековых руко­писей, такие неуклюжие и наивные для неподготовлен­ного глаза, получили новую жизнь в наше время, наряду с древнерусскими иконами. Они выжили, несмотря на то, что в эпоху Возрождения (потому она так и назы­вается) наметился всеобщий поворот к античным эсте­тическим канонам. Это было закономерно, хотя мало кто отдавал себе отчет в то время, что именно средневеко­вая оптика, основанная на учении Эвклида, привела к художественной перспективе Ренессанса. Люди Сред­них веков были верны своим идеалам. Сервет взошел за них на костер. Рыцари (немногие, увы!) считали счастьем быть убитыми за своих дам. Ученик скульптора Вероккио Нанни Гроссо, умирая в больнице, предпочи­тает отправиться прямиком в Ад, нежели приложиться к зацелованному тысячами губ распятию, которое мы бы сегодня назвали ширпотребом. Он готов горячо обло­бызать только распятие работы Донателло, на меньшее он не согласен. Надо вспомнить, что означало в Средние века умереть нераскаявшимся грешником!

Кроме монахов, знакомых нам по сочным зарисов­кам Рабле, Боккаччо, Саккетти, Чосера, Эразма, были еще тысячи других - писателей, художников, лето­писцев, ученых, изобретателей. Многие из них далеко опередили свое время.

Таков, например, итальянец Томмазо Кампанелла, написавший в темнице свой «Город Солнца».

Таков англичанин Роджер Бэкон, примерно в 1280 году выводивший гусиным пером (тоже в темнице): «Можно построить приспособления для плавания без гребцов, так, чтобы самые большие корабли, морские и речные, приводились в движение силой одного челове­ка, двигаясь притом с гораздо большей скоростью, чем если бы они были полны гребцов. Точно так же можно сделать повозки без всякой запряжки, могущие ка­титься с невообразимой быстротой; летательные маши­ны, сидя в которых» человек может приводить в дви­жение крылья, ударяющие по воздуху, подобно птичьим; аппараты, чтобы безопасно ходить по дну моря и рек... Прозрачные тела могут быть так отделаны, что отдаленные тела покажутся близкими, и наоборот. На невероятном расстоянии можно будет читать ма­лейшие буквы и различать мельчайшие вещи, рассмат­ривать звезды, где пожелаем... приблизить к Земле Луну и Солнце... Можно так оформить прозрачные тела, что, наоборот, большое покажется малым, высокое - низ­ким, скрытое станет видимым...»

Может быть, с этой записью был знаком флорентиец Сальвино дельи Армати, изготовивший в 1317 году первые в мире очки.

Таков был и немец Бертольд Шварц из Фрейсбурга, спустя всего полсотни лет после того, как Бэкон написал эти строки, создавший огнестрельное оружие на основе пороха, хорошо известного, по некоторым дан­ным, и Роджеру Бэкону, хранившему рецепт его изго­товления в секрете, и, совершенно точно,- арабам,


Роджер Бэкон. Гравюра на меди.


познакомившимся с порохом в Китае. Шварц не стал за­малчивать свое открытие, может быть, желая сохранить свое имя для потомков,- и достиг прямо противополож­ного результата, его имя было предано проклятию и заб­вению, как когда-то имя Герострата. В одной зальцбургской хронике в его адрес сказано: «Злодей, которым была придумана столь гнусная вещь, недостоин, чтобы его имя осталось среди людей на Земле или прославило его изобретение. Он был бы достоин того, чтобы заря­дить им ружье и выстрелить в башню». По крайней мере, это доказывает, что Шварц все же существовал, что он не легенда, как иногда думают.

Широкое засекречивание знаний - одна из причин того, что мы так мало знаем об этой незаурядной эпохе, меньше, чем об античном мире, память о котором трудо­любиво истреблялась христианами на протяжении по крайней мере десяти веков. Знания скрывали не только от инквизиции. Вот что писал, например, итальянский математик XVI века Никколо Тарталья: «Я пришел к выводу, что это дурное и позорное дело - работать над усовершенствованием оружия, истребляющего лю­дей. И, следуя своему размышлению, порвал в клочья и сжег все мои вычисления, и я решил никогда не возвра­щаться к этому занятию, несущему с собой грех и ги­бель души!»

Но идеи носились в воздухе, движение разума нельзя было остановить. Доминиканский монах Альберт фон Больштедт, прозванный Великим, закладывает основы европейской философии, открыв миру Аристотеля. Ему, как и Роджеру Бэкону, известен секрет пороха. Нако­нец, именно Альберт был создателем первого в мире робота. Когда к нему однажды пришел его ученик Фома Аквинский, дверь ему отворила незнакомая слу­жанка. В сенях было темно, и Фома не смог как следует разглядеть ее, но голос ее и движения показались ему неестественными. С криком «Дьявол! Дьявол!» он схва­тил подвернувшуюся под руку увесистую палку и отваж­но вступил в сражение с нечистым. Когда Альберт выскочил на шум, было уже поздно, от робота осталась только груда искореженного железа.

Дремучее невежество и высочайший полет мысли, неутихающий разбой и нежные канцоны в честь прек­расных дам, залитые кровью моря и бесценные произве­дения культуры - вот что такое Средние века.

Ученый рыцарь-монах Гвиберт Ножанский, один из первых мемуаристов мира, писал о городе Лане: «Над этим городом издавна тяготело такое злополучие, что в нем никто не боялся ни Бога, ни властей, а каждый, сообразуясь лишь со своими силами и со своими желаниями, производил в городе грабежи и убийства... Ни один земледелец не мог войти в город, ни один не мог даже приблизиться к нему, если только у него не было надлежащей охранной грамоты, не рискуя быть брошенным в тюрьму и вынужденным платить за себя выкуп, или же его тянули в суд без всякого действительного основания, под первым попав­шимся предлогом... Сеньоры и их слуги совершали открыто грабежи и разбои; ночью прохожий не пользо­вался безопасностью; быть задержанным, схваченным или убитым - вот единственно, что его ожидало».

«Лишь тогда, когда мы вновь достигнем высоты бессмертного XIII столетия, когда снова такой италья­нец, как Фома Аквинский, сможет учить в Кёльне и Париже, когда такой немец, как Альберт Великий, будет понимаем французами, а такой англичанин, как Дуне Скот, скончается в Кёльне во время своих иссле­дований, когда французский гений сможет учить в Сток­гольме, подобно Декарту, а немецкий гений будет уметь так же писать на благородном французском языке, как Лейбниц,- лишь тогда мы будем иметь право вновь говорить об европейской культуре»,- сказал француз­ский философ Этьенн Анри Жильсон в своей речи во Французской академии.

Такие вот это были века. Средние.







 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх