повествующая о том, как Страна Заходящего Солнца подумывала о морском владычестве.


В истории Европы XV век стал переломным. Его начало оз­наменовалось казнями Штертебекера и Михеля, конец - казнями Уорвика и Уорбика. А между этими двумя событиями уместились несколько кровопролитных войн, изменивших лицо «первой части света», и целая серия эпо­хальных географических открытий, изменив­ших лицо мира.

Заметные перемены коснулись и пиратс­кого промысла. XV век уже не знал таких одиозных фигур, как Харальд или Сигурд, Стуре или Хоули. Немецкий поэт рубежа XV и XVI столетий Бурхард Вальдис, сам прожив­ший, подобно Франсуа Вийону или Томасу Мэлори, весьма бурную жизнь, передает в од­ном из своих стихотворений услышанную им историю о том, как в число пассажиров купеческого корабля, шедшего из северной Британии или, может быть, из Исландии в Ригу, затесался вор. У берегов Шотландии разыгрался необыкновенно жестокий шторм, пассажиры, отчаявшись в спасении, «стали молиться Богу, призывать его на подмогу», словом, все были уже на краю гибели. И тут среди всего этого сброда, как называет своих пассажиров капитан, его внимание привлек один, спокойно стоявший в сторонке и невоз­мутимо напевавший песенку. Он являл собой такой контраст во всеобщей сумятице, что казался безумным. Однако на осторож­ный вопрос капитана последовал ответ, хотя и неожиданный, но едва ли его удививший своей откровенностью:


Всю жизнь я краденым кормлюсь,

И умереть я не боюсь.

Коль твой корабль пойдет ко дну,

Я все равно не утону.

Пусть шторм, пусть ветер. Все одно!

Нет, мне другое суждено:

Моя погибель - плаха.

Так что ж дрожать от страха?


Поскольку у этого достойного джентльмена не было своего судна, можно допустить, что он и впрямь был простым вором, отправившимся на заработки в Ригу. Но тут все было делом случая: окажись у него сообщ­ники среди пассажиров или команды, судно могло переменить хозяина задолго до прибытия в порт на­значения. Обыкновенное дело.

Нам вообще мало известно достоверного о рыцарях удачи этого века. Но говорить об «упадке» пиратства было бы неверно. Скорее, наоборот, можно говорить о его взлете. Ушли в прошлое большие пиратские флотилии и пиратские государства (они еще возро­дятся, и довольно скоро), но моря были ничуть не безопаснее, чем в XI или XIV веке. Объясняется сей парадокс очень просто: на воровской или пиратский промысел выходили теперь чаще всего «любители», и эти оборотни действовали по рецепту обнищавших рыцарей XIII века: заполучив ночью свой кусок, днем они вновь становились добропорядочными бюргерами, ремесленниками или капелланами, кем угодно. Может, они и были готовы перейти в «класс профессионалов», но время было не то. Нельзя сказать, чтобы они очень уж стеснялись своего ремесла (хотя теперь многие относились к нему неодобрительно, не то что раньше), скорее, их держали в узде суровые законы против пиратства, принятые во многих государствах.

По-видимому, именно с такими «любителями» имел дело в 1413 году знатный горожанин из Тулузы, автор турецко-арабского словаря Ансельм д'Изальгие, по пути на родину подвергшийся нападению пиратов. Им не удалось захватить корабль, но жену и дочь Ансельма они сумели похитить в суматохе абордажного боя. История эта, правда, закончилась благополучно: пиратский корабль потерпел крушение у какого-то острова, и «живой товар» на лодке достиг его побережья. Чуть позднее к этому острову подошло для ремонта и судно, на котором находился Ансельм, потрепанное тем же штормом. Так семья воссоедини­лась, отделавшись лишь испугом. Что сталось с пи­ратами - неизвестно. Вообще же этот эпизод по-свое­му уникален, подобное бывало редко. Пират не только не сумел захватить купеческое судно, а еще и сам пошел ко дну! Обычно готовились лучше: в случае неудачи палач не делал скидки на неопытность.

Конечно, и профессиональных, опытных пиратов тоже хватало, но гораздо большее распространение получает теперь каперство: это легально, это безопас­но, это доходно. Под каперов маскируются купцы, путешественники, пираты и сами каперы, всегда имею­щие на борту набор флагов разных государств.

Но XV век - это еще и век путешествий и откры­тий. Механические часы, очки, бинокли, портоланы, промышленное производство сравнительно дешевой хлопчатой бумаги, пришедшей на смену льняной, магнитные компасы - все это быстро находит приме­нение на море и на суше, становится обыденным, при­вычным и необходимым.

Смельчаки забираются в самые отдаленные угол­ки Востока, и все чаще при дворах европейских королей звучат волнующие слова: Индия, Китай, Сипанго (Япония).

Морем путешествуют редко: суша надежнее.

В 1404 году кастильский дворянин Руй Гонсалес де Клавихо по поручению короля Энрике III отправляется в Самарканд ко двору Тимура и пишет там дневник, изданный почти сто восемьдесят лет спустя под назва­нием «История великого Тамерлана».

Венецианец Иосафат Барбаро совершает в 1436- 1452 годах путешествие по западному Ирану.

Его земляк, купец Никколо Конти, проживший с 1419 по 1424 год в Дамаске, изучивший там арабский язык и принявший ислам, совершил несколько сухо­путных и морских путешествий в Индию и Цейлон, побывал в Бенгалии и Бирме, на острове Сокотре и в Адене и в 1444 году через Египет и Ливию вернулся в Венецию. Его «Четыре книги об изменчивости судьбы», записанные секретарем папы Евгения IV Поджо Браччолини, автором знаменитых «Фацетий», стала бестселлером того времени и заставила папу отпустить Конти все грехи, в том числе - случай уникальнейший! - и переход в другую веру, совер­шенный с соблюдением всех церемоний.

Те же географические названия, что мелькают в описаниях путешествий Клавихо, Барбаро и Конти, встречаются и в шестилетнем «хожении за три моря» тверского купца Афанасия Никитина, летом 1466 года выступившего в путь к Индии. До Индии он добирался по Каспийскому морю и Индийскому океану, а значительную часть обратного пути совершил на торговом паруснике по Черному морю. Интересное само по себе, путешествие Никитина - единственное в те времена серьезное путешествие в южные земли - явилось откровением для Руси времен Ивана III, но почти ничего не добавило к тому, что уже было хорошо известно ученым Западной Европы. Да и сочи­нение его осталось неведомым за пределами Московии, а из русских никто не выразил желания пройти по его следам.

И еще один путешественник многие века оставался неизвестным европейцам. Это воскрешенный ныне из забвения китайский военачальник и мореплаватель Чжэн Хэ, совершивший семь выдающихся экспеди­ций в 1405 - 1433 годах. В первую отправились на шестидесяти двух кораблях с 28 880 людьми разных специальностей - от воинов и корабелов до купцов и лекарей. Потратив около года пути, посетив Суматру, Яву и Вьетнам, эскадра добралась до Каликута (ны­нешнего Кожикоде) и еще через год возвратилась в Китай. Сразу же после возвращения Чжэн Хэ дважды повторил этот маршрут, посетив еще и Малакку, а в 1413-1415 годах дошел до Ормуза в Персидском заливе.

Трудно сказать, каковы были истинные цели его плаваний, ясно только одно: Чжэн Хэ методично, шаг за шагом продвигался к западу, совершая каждую следующую экспедицию сразу вслед за предыдущей и осваивая все новые и новые участники. Пятая и шестая его экспедиции достигли африканских берегов, а седьмая, состоявшаяся в 1431 году, как бы подвела черту под всеми шестью. корабли Чжэн Хэ прошли по хорошо освоенной трассе Нанкин - Ява - Малакка - Цейлон - Каликут - Ормуз и возвратились в Китай Южные контуры Азии были повторены им от и до.


Имеются серьезные данные за то, что Чжэн Хэ пользовался морскими картами с градусной сеткой, изобретенной во II веке Чжан Хэном (из-за сходства имен иногда это изобретение сильно омолаживают, приписывая его самому Чжэн Хэ). Похоже, что седь­мая экспедиция была своего рода генеральной репети­цией к чему-то большему, но это так и остается до­гадкой: вскоре после прибытия на родину Чжэн Хэ умер, едва перешагнув шестидесятилетний рубеж.

Чжэн Хэ не знал, да и не мог знать, что в то время, как он упорно пробивался на запад, навстречу ему, преодолевая невероятные трудности, спешили корабли европейцев. Спешили медленно, шаг за шагом, подобно слепцу, ощупывающему палкой незнакомый путь и не ведающему, что его на нем ждет. Может быть, кое-кто из них вспоминал при этом стихи Франческо Петрарки, горько раскаиваясь, что не последовал благоразумному совету:


Кто плаванье избрал призваньем жизни И по волнам, коварно скрывшим рифы, Пустился в путь на крошечной скорлупке, Того и чудо не спасет от смерти, И лучше бы ему вернуться в гавань, Пока его рукам послушен парус.


То были португальцы, сумевшие к 1249 году очи­стить юго-запад Пиренейского полуострова от мавров. Однако Италия не оставила им никакой надежды на торговлю в Средиземном море, а Ганза - в Северном. Оставался единственный путь - на юг, на него они и вступили.

Атлантика у северных берегов Африки была уже отчасти известна: здесь путешествовали Ганнон Карфа­генянин, Полибий. Были и примеры посвежее. В 1270 году генуэзец Лансароте Малочелло открыл Мадейру и Канарские острова (по другим данным, это произош­ло в 1312 или 1336 году, что, в общем, не меняет дела). В мае 1291 года генуэзцы Тедизио Дориа и братья Вадин и Гвидо Вивальди на двух хорошо оснащенных галерах попытались совершить морской путь в Индию, на два века предвосхитив такую же попытку Колумба, но пропали без вести. Не случайно Атлантический океан европейцы стали именовать в то время вслед за арабами Морем Мрака. Вполне зрячие люди, гранды и адмиралы, становились в нем слепцами, и лишь случайно их посох изредка натыкался на неведомые острова и побережья.


Нападение кита на военный корабль в Море Мрака. Из «Книги о рыбах» Геснера (1598).


В 1341 году португальский адмирал Мануэл Пезаньо отправился по следам Малочелло на трех ко­раблях, разыскал Канарские острова и присоединил их к португальской короне. Ему удалось это сделать в значительной мере благодаря тому, что с 1 февраля 1317 года специальным указом короля Диниша I на службу в португальский флот были приглашены генуэз­цы в качестве учителей навигации. Адмирал и сам на­зывал Геную своей родиной, он был известен земля­кам как Эмануэле Пессаньо. 10 августа 1346 года из Майорки отошло транспортное судно Жакме Феррера на поиски Золотой реки, Рио-де-Оро, но эта экспеди­ция пропала без вести. В промежутке между плаванья­ми Пезаньо и Феррера был открыт архипелаг, назван­ный итальянским именем Леньяме - «Лесистый».

К началу XV века португальский военный и торго­вый флот, созданный стараниями Диниша I, уже до­статочно уверенно крейсировал в Атлантике от Лиса­бона до Канарских островов. 21 августа 1415 года сыновья португальского короля захватили Сеуту, обеспечив своему отцу Жуану I господство над Гиб­ралтарским проливом, а себе - рыцарское звание. Се-ута стала воротами Африки и Индии, но ключом к этим воротам был Танжер, все еще находившийся в руках у мавров.


Среди пяти сыновей, участвовавших в штурме Сеугы, особое рвение и смекалку проявил третий его сын, Энрики, получивший почти пять веков спустя прозвище Мореплаватель, хотя не совершил за свою жизнь ни одного плавания. В 1420 году он стал грос­смейстером ордена Христа и на средства ордена по­строил на мысе Сагриш первую португальскую обсер­ваторию и первую мореходную школу. Энрики поста­вил себе первоочередной целью отвоевать у арабов Марокканское царство - цветущий райский сад среди пустынь северо-западной Африки - и сделать его пор­тугальской провинцией. Марокко, занимавшее часть Атласского нагорья, самой природой было превращено в государство-крепость, надежно защищенную со всех сторон океаном, горами и пустынями. Интерес Эн­рики к мавританскому побережью вырос после зна­комства его с теориями тогдашних географов и карто­графов, а также с трудами античных историков, пи­савших о плаваниях вокруг Африки. Познакомившись с книгой Марко Поло, Энрики повелел всем пор­тугальским мореплавателям собирать любые сведе­ния об Индии и о царстве пресвитера Иоанна. Это стало второй целью его жизни. Но на пути к этой цели природа тоже поставила непреодолимое препятствие - мыс Юби. Его не сумело еще обогнуть ни одно парусное судно. Мыс Юби был ключом к южной Атлантике, им надо было овладеть во что бы то ни стало.

Первые поползновения в этом направлении хотя и окончились неудачей, все же принесли некоторые по­бочные результаты. В 1419 году два барка португаль­цев Жуана Гонсалвиша Зарку и Триштана Ваш Тей-шейры при попытке обогнуть этот мыс были отброшены бурей в открытый океан и... эти два капитана вторично открыли остров Леньяме. Энрике отправляет в следую­щем году новую экспедицию к Леньяме, и в полусотне километров к юго-западу от него моряки обнаруживают еще один остров, такой же лесистый, как первый. Энрики, не утруждая себя излишними размышлениями, называет его тем же именем, только на родном языке,- Мадейра. Отныне так называется весь архипелаг - первая колония Португалии, подаренная принцем двоим ее открывателям.

Гораздо хуже обстояли дела с Марокко. При оче­редной попытке овладеть этим царством в 1438 году в плен к маврам попал младший сын Жуана-Фернанду. Все старания освободить его разбивались об укрепления арабов, и Фернанду умер в плену в 1443 году, после чего церковь причислила его к лику хри­стианских мучеников.

Незадолго до его заточения произошло еще одно важное событие, на этот раз приятное для португаль­ской короны. 15 августа 1432 года Гонсалу Велыо Кабрал, отправленный принцем на поиски островов, нанесенных на некоторые карты к западу от Португа­лии, открывает остров Санта-Мария из Азорского (Ястребиного) архипелага, вслед за ним - остров Формигаш. Во время второго плавания в 1444-1446 годах Кабрал находит еще шесть островов, замечен­ных им еще в 1432 году: в тот раз по какой-то причине он не сумел к ним подойти. Последние два острова этого архипелага - Флориш и Корву, отстоявшие от основной группы на двести километров,- по одной версии, открыл гот же Кабрал в 1453 году, по другой - Диогу Тейди в 1457 или 1458-м.

Первое открытие Кабрала явилось ступенью к штур­му неприступного Юби. Португальцы называли его мысом Нан, а арабы - Нун (что означало одно и то же - «Нет») - в знак того, что это предел для море­ходства, а может быть, и для обитания людей. Так они переосмыслили запись арабского историка Ибн-Халдуна (около 1350 года). Ее смысл сводился к тому, что арабы никогда не плавали далее мыса, напоми­нающего очертаниями арабскую букву «нун».

Существует и другая версия - что «Нан» означает «Рыбный мыс», а значение «нет» («Ион») придали ему римляне, и от них оно попало во все романские языки.

От пленных арабов, иудеев и негров португальцы знали об областях, лежащих южнее и изобильных золо­том и слоновой костью. Но как туда добраться? Самой природой этот клочок суши, южный отрог Атласского хребта, защищен постоянными противными ветрами, а его черный силуэт, резко контрастирующий с бе­лым песчаным берегм, наводил на безрадостные раз­мышления о потустороннем мире. Арабы называли этот мыс Джебель-Асвад («Черная гора»).

Забиан вперед, можно упомянуть, что еще в 1492 году, десятилетия спустя после того, как мыс Юби был пройден, на глобусе португальского рыцаря и не­мецкого картографа Мартина Бехайма, изготовленном в Нюрнберге, у мыса Нун было сделано примечание, что именно до этого пункта сумел доплыть Геракл, но сильная покатость моря к югу вынудила его воз­вратиться назад.

Штурм продолжался двенадцать лет, корабль за кораблем шли к Юби и либо возвращались ни с чем, либо пропадали без вести, как братья Вивальди. В 1433 году Энрики отправил двухмачтовый тридцати­тонный барк с очередным поручением обогнуть закол­дованный мыс. Командиром барка он поставил своего щитоносца Жила Эанниша. Барк дошел только до Канарского архипелага и возвратился обратно. Принц выразил крайнее неудовольствие поведением щито­носца, упрекал его в трусости и в незаконной торговле рабами, похищенными на Канарах, и повелел довести начатое до конца. После этой беседы Эаннишу удалось заставить себя преодолеть психологический барьер, и в следующем году он обогнул наконец этот мыс на том же самом барке и доставил принцу дикие «розы Святой Марии» в доказательство того, что жизнь южнее этого мыса существует. Юби получает с этого времени но­вое имя - Бохадор, от слова «бохар» (объезжать).

На современной карте нанесены все три мыса (с севера на юг): Нун, Юби и Бохадор. Хорошо известно, что во время Энрики португальцы штурмовали именно Бохадор, но почему в текстах он то и дело именуется мысом Нун (или Нан, или Нам, или Нон)? Некоторые, основываясь на карте Фра-Мауро 1457 года, полага­ют, что Жилом Эаннишем был переименован в Бо­хадор именно Юби, расположенный почти точно на 28° северной широты (современный Бохадор - 26°7/). Но как в таком случае быть с мысом Нун, лежащим на 28°47' северной широты? Стефан Цвейг в своей книге о Магеллане ставит знак равенства между то­понимами «Нун» и «Бохадор». А иные считают, что мыс Нун был пройден еще в 1416 году, но не указывают, кем. Судя по дате, здесь имеется в виду экспедиция Гонсалу Велью Кабрала и Диогу Гомиша. Предполо­жение, что этот мыс огибали итальянцы в нача­ле XIV века и что вскоре после этого Бохадор за­местился на картах мысом Нун, неубедительно: во-первых, после этого его перестали бы называть «мысом Нет», а во-вторых, были бы непонятны стремление Эн­рики во что бы то ни стало обогнуть уже пройденный «мыс Нет» и переименование его в честь «объезда».


Очевидно, речь все же следует вести об одном и том же мысе - Юби, считавшемся арабами непреодоли­мым («Нет») и преодоленном португальцами («Бо-хадор»). Вопрос лишь в том, какой из трех нынешних мысов носил в Средние века это название - современ­ный Юби или один из двух других, либо же под «мысом Нун» понималась вся дуга сахарского побережья Рио-де-Оро между устьями рек Дра и Асаг. Другой вариант происхождения слова «бохадор» - от слова «бохудо» (в испанской транскрипции), что означает «выпуклый»: в этом районе африканский берег действи­тельно сильно выступает в океан, так что речь вполне может идти о значительном участке побережья.

В 1436 году Афонсу Гонсалвиш Балдая, участник экспедиции Эанниша, пересек северный тропик и обна­ружил на своем пути легендарную Золотую реку - узкую бухту Рио-де-Оро. Еще через пять лет Антан Гонсалвиш и Нуну Триштан достигли неведомого ранее европейцам мыса, называемого арабами Аль-Раас-аль-Абьяд. На своих картах португальцы сохраняют это название, но переводят его на родной язык - Бланко (Белый, ныне Кабо-Бланко). Они доставили оттуда десяток захваченных ими чернокожих в доказательство того, что те места обитаемы, и немного золотого песка как свидетельство того, что они сказочно богаты. (Есть еще один мыс с таким названием, и тоже в Африке,- это самая северная точка континента, ра­сположенная в Тунисе. Исторически сложилось так, что мыс Кабо-Бланко, или Нуадибу, в бывшей Испан­ской Сахаре - ныне Западная Сахара - носит испан­ский вариант названия, а его тезка в Тунисе, долго принадлежавшем Франции, французский: Кап-Блан.)

В 1443 году Энрики снова посылает Триштана к мысу Бланко - с тем чтобы он прошел еще дальше к югу. Триштан огибает мыс и в ста двадцати пяти километрах за ним обнаруживает острова. Мавры называют их Аргем, а португальцы, изменив для удоб­ства произношения одну букву, наносят на карты под именем Арген. На островах есть источник пресной воды и негры, занимающиеся рыболовством. Триштан захватывает двадцать девять туземцев и продает их в Лисабоне по баснословной цене.

1443 год можно считать поворотным во внешней политике Португалии. С этого года начинается плано­мерная и поставленная на широкую ногу работорговля.


Мечты принца Энрики о поиске южного пути в Индию обретают зримые и осязаемые черты в глазах его под­данных. Им есть теперь во имя чего рисковать своими жизнями. Один удачный рейс окупал все затраты, давал ощутимую прибыль и как бесплатное приложе­ние к ней - славу и положение в обществе.

В 1444 году Лансароте Писанья на шести каравел­лах доставил с Аргена сто шестьдесят пять черных рабов. В этом же году Гонсалвиш повторил свой визит к Рио-де-Оро и исследовал прилегающие внутренние области Африки, а Диниш Диаш вывел свои корабли к мысу Зеленому. В 1445 или 1447 году Писанья до­стигает устья реки, названной по имени местного вож­дя,- Санага. Это нынешний Сенегал. Честь его от­крытия принадлежит командиру одной из каравелл Писаньи - Нуну Триштану. Командир другой каравел­лы, Диниш Фернандиш, огибает новый неизвестный мыс и называет его Кабу-Верди (мыс Верга). Это нынешний мыс Зеленый - крайний пункт, куда доходи­ли карфагенские мореходы. Один из кораблей флоти­лии Писаньи, под командованием Алвару Фернандиша, был отнесен штормом к нынешнему Биссау, за устье Риу-Гранди (Гамбии).

Основываясь на сообщениях Фернандиша, Триштан в следующем году повторил его путь и открыл архипе­лаг Бижагош (Бисагуш) и отдельно лежащий остро­вок к востоку от него, напротив устья Рио-Нуньиш (Жеба). Высадившись у этой реки, чтобы пополнить запасы пресной воды, Триштан подвергся нападению аборигенов и был убит вместе с восемнадцатью другими моряками. Пятеро оставшихся в живых вручили бразды правления самому грамотному из них - нотариусу Айришу Тиноку и после двухмесячных блужданий в океане, преодолев три с половиной тысячи километров против ветра и течения, добрались до Лисабона. Островок, обнаруженный по соседству с архипелагом Бижагош, получил имя Триштана в память об этом отважном и неутомимом мореходе.

Форштевни каравелл быстро раздвигали пределы известного мира, быстрее, чем мир мог бы этого по­желать. Золото и рабы захлестнули маленькую Страну Заходящего Солнца. Постепенно на берегах Западной Африки сложилась вторая колония Португалии, получившая название Сенегамбии. Молва о португаль­ских открытиях достигла даже Скандинавии, и в 1448 году Сенегамбию посетил датчанин Воллерт. В качестве командира одного из кораблей Триштана он разделил участь начальника экспедиции.

В 1452 году на Аргене возникло Аргенское торговое общество, с этого острова португальцы отправляли одну за одной экспедиции на юг по океану и на восток через пустыню. Африка обретала четкие очертания и скрупулезно наносилась на портоланы картографами принца Энрики. Толпы черных рабов заполонили го­рода метрополии, а через них - земли сопредельных государств.

В 1456 году Диогу Гомиш доставляет Энрики первые и достаточно подробные сведения о реке Эмиу (Ни­гер) и землях, где он протекает (Западный Судан). Основываясь на системе мира Птолемея, Энрики при­нимает Эмиу за рукав Нила.

В 1455 году к устью Гамбии снаряжается новая экспедиция под началом венецианца Альвизе де Када-мосто и генуэзца Антонио Узодимаре с заданием наладить дружественные отношения с аборигенами. Узодимаре имел и другую, тайную цель, тщательно скрываемую от Энрики. «Будьте уверены,- писал он своим кредиторам в Геную,- что отсюда действитель­но менее 300 лиг до царства священника Иоанна - если не до его резиденции, то хотя бы до границ его страны». В мае 1456 года Кадамосто и Узодимаре, отнесенные к западу штормом, открыли первые пять восточных островов Зеленого Мыса, а к 1462 году было завершено открытие всего архипелага стараниями Диогу Гомиша и Диогу Афонсу, а также генуэзца Антонио Ноли.

Когда каравеллы Кадамосто и Узодимаре лавиро­вали в проливах архипелага Зеленого Мыса, на лиссабонских верфях формировалась другая эскадра, численностью в двести двадцать боевых кораблей. 3 октября 1458 года она появилась у стен Сагриша, где на борт флагмана взошел шестидесятичетырех­летний Энрики, и взяла курс на мавританский порт Алкасер ду Сал. 16 октября крепость пала, и порту­гальцы получили очень важный стратегический пункт на море. Но Энрики не успел извлечь все преимущества из этого приобретения: 13 ноября 1460 года он умер.

Только после его смерти соотечественники сумели осмыслить и в должной мере оценить все, что он сде­лал для них. Достаточно сказать, что его стараниями португальцы из учеников превратились в учителей морского дела и удерживали это звание на протяжении двух с половиной столетий; что из захолустной мав­ританской окраины Португалия превратилась в перво­степенную морскую державу, оставившую далеко поза­ди другие европейские государства; что ростры трех­мачтовых португальских каравелл сумели преодолеть непреодолимое - в значительной мере благодаря за­имствованию у венецианцев косого, латинского, пару­са, позволяющего плыть против ветра; что предел известного обитаемого мира отодвинулся к югу на­столько, насколько он простирался к северу от Ли­сабона.

После смерти Энрики открытия продолжались. Еще до того как было завершено обследование остро­вов Зеленого Мыса, в 1461 году Педру ди Синтра довел свои корабли до побережья Сьерра-Леоне и первый ступил на Перцовый берег в нынешней Либерии. В 1470 году Фернан Гомиш открыл Берег Слоновой Кости, а год спустя-Золотой Берег. В 1473 году были открыты острова Гвинейского залива Принсипи, Сан-Томе, Аннобон и Фернандо-По - первые в южном полушарии, а на противолежащем побережье возник новый и очень красноречивый топоним - Невольни­чий Берег.

В 1471 году осуществилась еще одна мечта по­койного принца Энрики, вынашивавшаяся им всю жизнь: пал Танжер. Долгожданный ключ к воротам в Африку и Индию оказался наконец-то в руках пор­тугальцев. Но они не спешили им воспользоваться. Крутой поворот африканского берега к югу, обнару­женный Фернаном да По и Сикейрой, привел их в уныние: близкое, казалось, достижение Индии и цар­ства пресвитера Иоанна отодвигалось на неопреде­ленный срок. Португальцы на время удовольствова­лись грабежом открытых земель и охотой за рабами. Лишь десять лет спустя они возобновили продвиже­ние к югу.

Смерть Энрики и то обстоятельство, что Португалия равнодушно взирали на положение дел в далеком oi нее Средиземном море, всколыхнули пиратскую дея­тельность во всем этом бассейне. Особенно интенсив­ной она стала у североафриканских берегов: Гибралтар был теперь заперт для мавров, и они старались возместить упущенное на других путях.

С этого времени мавританские, или, как их еще называли, варварийские (берберийские) пираты прини­мают кроваво-экзотическую окраску в бесчисленных рассказах и россказнях того времени. Редко обходятся без их упоминания и летописцы, и люди делового мира, и политики, и авторы развлекательных новелл. Изо­бретение в середине XV века книгопечатания дало «путевку в жизнь» самым невероятным историям, делая их всеевропейским достоянием.

Италия первая вступила в эти годы на путь воз­рождения античных идеалов во всех областях культу­ры, и мавры давали ее писателям неисчерпаемый и первоклассный материал для контрастного отображе­ния двух рас (черной и белой), двух вер (мусуль­манской и христианской), двух языков (экзотичные имена мавров и «нормальные» - христиан). Молва о чернокожем населении тропической Африки, «живые» негры, носящие по улицам паланкины португальских и испанских вельмож, хорошо известные обитатели мавританского побережья в той же самой Африке,- все это привело к выработке особого типа литератур­ного героя - чернокожего мавра, коварного, свирепо­го, раба своих страстей, хотя порою и не лишенного благородства. Ведь многие знали о них только понаслы­шке: например, феррарец Джамбаттиста Джиральди Чинтио, включивший в свои «Экатоммити» новеллу о венецианском военачальнике-мавре, «человеке боль­шой храбрости», загубившем свою белокожую жену по имени Дисдемона в припадке ревности по навету завистливого поручика. У Чинтио этот мавр еще бла­городен, отважен и даже симпатичен. Англичанин Шекспир, сочинивший по этому сюжету трагедию и давший мавру имя, рисует его в совсем других тонах, черное становится у него беспросветно черным, бе­лое - ослепительно белым.

Это было время, когда даже самая короткая про­гулка по Средиземному морю таила в себе множество приключений и опасностей. Любой корабль, куда бы ни устремлял он свой бег, на деле всегда держал один и тот же курс - в неизвестность.

Флорентийский монах Аньоло Фиренцуола расска­зывает в своих «Беседах о любви» занимательную историю о том, как один корабль, направлявшийся из Флоренции в Валенсию, был занесен бурей к бере­гам Туниса и погиб в нескольких милях от города Сус. Одного из пассажиров, по имени Никколо, по­добрали на берегу рыбаки, «с великим трудом» при­вели его в чувство, а когда он заговорил, горячо воз­благодарили Аллаха за столь великолепный улов и тут же продали его в рабство знатному мавру Ладжи Амету (вероятно, Хаджи Ахмеду). Прослышав об этом, друг Никколо, флорентиец Коппо, быстро собрал боль­шую сумму денег и прибыл в Тунис, чтобы выкупить незадачливого путешественника.

Тут надо заметить, что человек, прибывавший к пиратам для переговоров о выкупе, не только был всегда в безусловной безопасности (как и его кошелек), но и пользовался почетом и гостеприимством «по выс­шему разряду». Пираты очень дорожили своим дело­вым реноме. Если даже переговоры оканчивались ничем, гостю иногда давали охрану, чтобы он мог беспрепятственно выйти за пределы «территориаль­ных вод». Однако в данном случае не понадобились ни деньги, ни охрана. Оказалось, что молодая жена Ладжи Амета, без памяти влюбившаяся в пригожего невольника, только о том и мечтала, чтобы переме­нить господина. Сговорившись обо всем, молодые люди назначили время, и мавританка, «собрав предвари­тельно изрядный запас золота, серебра и иных дра­гоценностей», однажды утром отправилась с Никколо на прогулку в сторону гавани. Само собой, шикар­ный корабль Коппо, покачивавшийся у причала, при­влекал всеобщее внимание, и ничего нет удивитель­ного в том, что любопытная женщина (а женщина Востока любопытна вдвойне) выразила желание осмот­реть его. Вышколенные матросы подняли паруса и отда­ли швартовы тотчас же, как только она и Никколо сту­пили на палубу, и ее свите, замешкавшейся на берегу, осталось только призывать гнев Аллаха на головы «не­верных». Пока Ладжи Амет организовывал погоню, корабль Коппо "был уже в Мессине.

Разумеется, весь этот рассказ - выдумка Фиренцу-олы, умело осовременившего одну из новелл Геродота и добавившего в нее эпизод из «Одиссеи», но выдумка эта выглядит очень правдоподобной благодаря обилию точных деталей. Еще правдоподобнее концовка этой истории. На беду беглецов, почти одновременно с ними в Мессину прибыл королевский двор со всем дипломатическим корпусом. Среди послов был и представи­тель Туниса, только что получивший письмо эмира с подробным описанием случившегося и категорическим требованием во что бы то ни стало разыскать беглую жену и вернуть ее безутешному мужу. Встретив и уз­нав ее, посол ударил челом королю, и тот повелел не­медленно восстановить справедливость. Всю троицу привели под конвоем на корабль Коппо, «который король отдал под командование своего человека», и уже показались берега Берберии, когда действие начало раскручиваться в обратном направлении: внезапный шквал отбросил корабль от Карфагенского мыса (мыса Картаж) в Тирренское море. Недалеко от Ливорно его захватили пизанские корсары, и, легко откупившись от них, все трое прибыли наконец во Флоренцию.

Другую байку того времени можно было бы считать документальной, если бы она упоминалась еще где-нибудь, кроме сборника новелл доминиканского монаха Маттео Банделло. Автор, лично знакомый с Леонар­до да Винчи, вкладывает в его уста повесть о прослав­ленном флорентийском живописце, монахе-кармелите фра Филиппо Липпи, чья беспутная жизнь была, по свидетельствам современников, полна невероятнейших приключений. Может быть, это широко известное об­стоятельство и побудило Леонардо (если только этот рассказ не назидательная выдумка) избрать своим героем именно Липпи.

Когда Липпи, рассказывает Банделло вслед за Леонардо, осмотрел музей Марке в городе Анконе на Адриатическом побережье Италии, ему вздумалось ос­вежиться, и он с несколькими друзьями отправился покататься на лодке по морю. Неожиданно у анкон-ского берега появились галеры Абдул Маумена - «великого берберийского корсара того времени». Скорее всего, мавры подстерегали в этом месте ко­рабли венецианских купцов, но веселая прогулка шум­ной ватаги переменила планы пиратов. Лодка была без труда захвачена, а ее пассажиры закованы в цепи и отвезены в Берберию.

Последующие полтора года фра Филиппо, поневоле забросив кисть, в поте лица осваивал искусство гребца на мавританской галере. Выручил его нечаянный слу­чай. Однажды ему пришла в голову счастливая мысль нарисовать на стене портрет Абдул Маумена, и сходство так поразило мавров, как известно, вообще не знавших портретного искусства, что Липпи и. его друзья перешли с того дня на куда более приятное положение друзей пирата. «Много еще написал кра­сками прекраснейших картин фра Филиппо для своего господина, который из уважения к его таланту одарил его всякими вещами, в том числе и серебряными ваза­ми, и приказал доставить его вместе с земляками целыми и невредимыми в Неаполь»,- так заканчивает Леонардо свой рассказ.

Вероятно, эта история произошла (если она вообще произошла) примерно в 1440 году, когда фра Филиппо едва перевалило за тридцать: дальше Леонардо упо­минает о его женитьбе и рождении сына - тоже зна­менитого живописца Филиппино Липпи, появившегося на свет около 1457 года. К этому времени и следует отнести деятельность «великого берберийского корса­ра» Абдул Маумена - первого мавританского пира­та, известного нам по имени, и к тому же лица явно реального, если даже вся история выдумана Леонардо.

Вызывает сомнения и еще один рассказ, относящий­ся к 1470-м годам и изложенный в книге Фернандо Колона «Жизнь Адмирала», посвященной своему отцу, прожившему жизнь не менее штормовую, чем фра Филиппо Липпи.

Отец Фернандо был, как чаще всего считают, сыном генуэзского ткача Доминико Коломбо, его звали Кристобаль. В четырнадцатилетнем возрасте (тоже предположительно) Кристобаль поступил юнгой на ко­рабль, совершавший каботажные рейсы между Генуей и полуостровом Портофино, изобилующим селениями и монастырями, а иногда ходил и на Корсику.

В 1473 году двадцатидвухлетний Кристобаль, по его собственным словам, нанялся капитаном на служ­бу к анжуйскому герцогу Репе и прирабатывал капер­ством. Вероятно, он кое-чего добился на этом почтен­ном поприще: в прошлом веке обнаружен документ, где «морской суд Венеции предостерегает относительно пирата Коломбо», как сообщает известный географ Карл Всйле Надо, правда, заметить, чт Венеции и Генуя находились в состоянии чуть ли не непрерывной войны, так что речь может идти с равными основания­ми и о пиратстве, и о каперстве.


Фернандо Колон не жалея красок расписывает, как герцог отправил Кристобаля в Тунис, чтобы зах­ватить там галеру «Фернандина». Выйдя из Марселя и добравшись до островка Сан-Пьетро, в двух милях к северо-западу от западного побережья Сардинии, Коломбо и его люди узнали, что в тех водах появились еще два мавританских судна - галера и каракка. Команда потребовала возвращения в Марсель за под­могой, но бесстрашный Коломбо проделал какие-то манипуляции с компасом вроде тех, какие описал Жюль Верн в «Пятнадцатилетнем капитане», и утром его судно было уже у тунисского мыса Картаж - того самого, где шквал отбросил корабль Коппо в Тирренское море. Если верить всему этому, корабль Коломбо за одну ночь отмахал примерно триста двад­цать пять морских миль в обход Сардинии, то есть летел со скоростью свыше сорока узлов, как лидер эсминцев типа «Ленинград»! Завидный сюжетец для барона Мюнхгаузена!

Должно быть, пиратская жизнь показалась черес­чур хлопотной для «капитана» Коломбо, так как три года спустя мы видим его на борту мирного фламанд­ского «купца» в роли простого матроса. Странная метаморфоза, не правда ли? 31 мая 1476 года это судно вышло из Лигурийского порта Ноли (недалеко от Генуи) в составе каравана с грузом хиосской мастики и взяло курс на Гибралтар. Караван прод­вигался медлительно, пролив прошли лишь в первых числах августа.

13 августа (роковое число!) корабли, ловя попут­ную струю сильного южного течения, обогнули ска­листый мыс Сан-Висенти - юго-западную оконечность Пиренейского полуострова, расположенную в каких-нибудь пяти-шести километрах севернее мыса Сагриш, где еще витала тень принца Энрики. И тут появились пираты - целая эскадра французских кораблей (если верить их флагам) под началом итальянца Гийома Казановы, то ли эмигранта, то ли искателя приклю­чений за счет короля. Этого кондотьера именуют иног­да адмиралом, но его прозвище Колон может навести на другую мысль - что Казанова еще не успел запо­лучить патент на этот чин: скорее всего, это общепри­нятое фамильярное сокращение французского слова «колонель» (полковник), подобно тому как практичные американцы вместо слова «доктор» предпочитают короткое «док». Самое же забавное заключается в том, что и самого Коломбо называли точно так же на испанский лад, а для его потомков это была уже уза­коненная фамилия.

Итак, Колон итальянский под французским флагом жаждал захватить в плен другого Колона, тоже италь­янского, но под флагом фламандским. Когда рассеял­ся дым сражения, стало видно, что ко дну идут четыре пиратских корабля и три фламандских. Впрочем, Коломбо было тогда не до подсчетов, потому что одним из тонущих кораблей был его собственный, а сам он, судорожно вцепившись в какой-то обломок, отчаянно греб к берегу.

Он выплыл на него в бухте Лагуш и вскоре добрался до одноименного города. Так он попал в Португалию. Только здесь Коломбо узнал, что такое настоящие мореходы. Ему действительно было чему у них поу­читься, был ли он капитаном или матросом. Все самые громкие географические открытия и после смерти Энрики по-прежнему связывались с этой страной. До поры до времени, только до поры до времени. Письмо флорентийского медика и космографа-любителя Паоло Тосканелли, датированное 15 июня 1474 года, все еще пылится в королевских архивах. О нем все давно забыли, кроме одного придворного по имени Фернандо Мартинец. Это он по поручению своего ко­роля Афонсу V Африканского (племянника Энрики Мореплавателя) обратился к Тосканелли за консуль­тацией по поводу одной бредовой идеи, носившейся в воздухе и жалящей, словно москит: можно ли достичь Индии, если плыть на запад, только на запад. Ответ итальянца, как ни странно, гласил, что «существова­ние такого пути может быть доказано на основании шарообразности формы Земли». Может быть... Хоро­шенькое дело! Да ведь прежде еще нужно доказать, что саму Землю всемогущий Господь сотворил в виде апельсина! Слишком все это смутно и туманно. Прав­да, этому давно уже учат мавры... Приложенная к письму карта, собственноручно вычерченная Тосканел­ли, еще менее убедительна для короля, чем письмо. Эти итальянцы все заодно! Письмо вместе с картой пылятся в архиве.

Кристобаль Коломбо узнает о них от Мартинеца, с коим он в приятельских отношениях. Он загорается новой идеей. Он сам усаживается за вычерчивание карты, потом вызывает в Лиссабон своего брата Бартоломе, профессионального картографа. Он пытается зажечь идеей его величество. Но его величество давно уже не мальчишка, он не желает оказаться в дураках, он осторожничает. Но не хочет он и того, чтобы его опередили испанцы. 6 апреля 1480 года он дарует своим славным мореходам строгую инструкцию, предписыва­ющую захватывать все иноземные суда, оказавшиеся у берегов Гвинеи, и топить их команды в море как котят, без различия пола и возраста.

В инструкции фигурирует слово «каравелла». Эти корабли составляли гордость не только португаль­ского, но и испанского флота. Конкуренты. Все лучшее и все новое должно принадлежать Португалии - та­ков девиз Афонсу. Увы, он остался только девизом. 28 августа 1481 года король умер. Письмо и карта Тосканелли пылятся в архиве.

12 декабря того же года (уже прошло пять лет после прибытия Коломбо в Португалию) новый ко­роль Жуан II, принявший вместе с португальской ко­роной учрежденный им же самим титул «повелителя Гвинеи», отправил флотилию, возглавленную Диогу Азанбужи, для основания колонии на Золотом Берегу. Это куда вернее и прибыльнее, чем бредни заезжего прожектера! Год спустя один из капитанов этой фло­тилии, Диогу Кан, завершил открытие Гвинейского залива, выйдя к устью реки Конго, а затем достиг побережья Анголы. В течение последующих двух лет Кан продвинулся до нынешнего мыса Кросс в пустыне Намиб, остановившись лишь в 2° от Южного тропика. Только смерть помешала Кану достичь его. Более двух с половиной тысяч километров западноафрикан­ского берега присоединилось к португальской короне!

Тем временем Коломбо успел уже изрядно подна­доесть новому монарху. Через своего земляка он об­ратился к Паоло Тосканелли, сослался на свое зна­комство с Мартинеиом и заполучил копии письма и карты, аккуратно хранившиеся педантичным флорен­тийцем. Чтобы не отпугнуть короли, он исправлен маршрут Тосканелли, руководствуясь выкладками Род­жера Бэкона и Альберта Великого, пересказанными епископом Пьером д'Айли в своей книге «Образ ми­ра». Он делает его короче, а значит, убедительней.

Король устал, его загнали в угол. На исходе 1484 года он дает аудиенцию генуэзцу и туманно обещает разобраться во всем. Королевское слово - верное сло­во. Чтобы окончательно, раз и навсегда отделаться от навязчивого фантазера, Жуан препоручает рас­смотрение дела в третьи руки. Еще в 1480 году, при его предшественнике, к португальскому двору прибыл из Нюрнберга двадцатилетний сын суконного фабри­канта Мартин Бехайм, ученик прославленного астро­нома и математика Иоганна Мюллера Региомонтана Кёнигсбергского, за пять лет до того переехавшего по приглашению папы Сикста IV в Рим для пере­смотра и уточнения календаря. Жуан вспомнил теперь об учрежденной им же в 1483 году комиссии по изу­чению состояния мореходного дела с целью его улуч­шения, членом которой состоял и Бехайм.

Комиссия выглядит вполне солидной, а главное - уместной. Никто не сомневается в том, что пора на­вести порядок в морском деле. С тех пор как Региомон-тан разработал эфемериды - астрономические табли­цы с указанием места солнца и других светил на 1474-1506 годы,- навигация становится точной наукой. Эфемериды позволяли определять место судна по звездному небу. Для измерения высоты светил Регио-монтан изобрел градшток - «посох святого Иакова», достаточно точный для практических целей.

Китайский (или арабский) компас, к тому времени прочно завоевавший себе место на флотах под францу­зским именем буссоли, позволял ориентироваться по странам света, но имел и существенный недостаток: он не позволял вычислять градусы широты.

Заимствованная у арабов деревянная и чрезмерно громоздкая астролябия, слу­жившая для определения высоты солнца, имела еще более ограниченное приме­нение: ею нельзя было поль­зоваться при качке. Метод определения ши­роты и был задачей номер один, возложенной королем на комиссию.

Выросший в механиче­ских мастерских Нюрнберга, выстроенных в 1471 го­ду Региомонтаном Мартин Бехайм берется за эту задачу и в ничтожно короткий срок: предлагает португаль­ским морякам новую ас­тролябию, металлическую, подвешиваемую к мачте и благодаря своей тяжести сохраняющую более или менее вертикальное поло­жение при качке. Это нов­шество было проведено столь быстро, что до сих пор не исчезли сомнения в том, что Бехайм лишь дал путевку в жизнь изобретению Региомонтана. Впрочем, в те времена к авторскому праву относились куда менее щепетильно, чем теперь.

.




Бехайм кажется Жуану наиболее подходящей кандидатурой: признанный ученый, к тому же из не­заинтересованной страны. Вскоре после аудиенции, данной Жуаном генуэзцу, Бехайм получает новое задание: он должен рассмотреть и дать свое заклю­чение о проекте западного, якобы кратчайшего пути в Индию. Трудно сказать, каким было бы заключение Бехайма, если бы он знал о письме и карте Тосканелли, не менее признанного ученого, чем он сам. Но автор предлагаемого проекта - никому неведомый Кристобаль Коломбо, иностранец, живущий то в Лисабоне, то на Мадейре, то на соседнем с нею острове Порту-Санту. К тому же он явно не пользуется расположе­нием монарха... Осторожный немец, дорожащий своим местом и своим пенсионом, дает отрицательное зак­лючение.

Но на стороне Коломбо - куда более серьезные авторитеты, чем сам Бехайм. Еще на рубеже II и I ве­ков до н. э. знаменитый греческий историк и географ Посидоний уверял, что если следовать из Европы строго к западу, то после семи тысяч миль пути кора­бельщики бросят якорь в Индии. У Птолемея это расстояние еще короче. А Марко Поло? Разве не он писал о Сипанго на далеком Востоке? А ведь Сипанго и Индия - совсем рядом. И там же - царство Катай...

Возражения, конечно, серьезные. Но кто их прове­рил? А вдруг... И тогда в подтверждение своей правоты Бехайм приступает к изготовлению глобуса диа­метром в пятьдесят четыре сантиметра, основываясь... все на той же карте мира Птолемея! (Этот глобус, по иронии судьбы, будет закончен лишь в год открытия Америки и четыре века после этого будет фамильной достопримечательностью потомков Бехайма, а теперь он экспонируется в Нюрнбергском музее.)

Получив отказ от короля, Кристобаль Коломбо, которого теперь чаще называют на испанский лад Колоном или на латинский - Колумбом, перебирается в 1485 году в Испанию и начинает правдами и не­правдами склонять на свою сторону андалусских куп­цов и банкиров. При португальском дворе о нем боль­ше не вспоминают. Португальские каравеллы продол­жают свой бег к Индии. Восточным путем, разумеется. Потому что другого нет.

Сразу по возвращении экспедиции Диогу Кана благочестивый Жуан II высылает новую экспедицию на двух пятидесятитонных военных кораблях и одном транспортном (с провизией) со строжайшим наказом ее начальнику Бартоломео Диашу, тоже участнику экспедиции Азанбужи, отыскать пресвитера Иоанна и установить с ним контакт. Время сильно поджимало: жизни роду человеческому оставалось пять лет, и надо было успеть завершить все богоугодные земные дела. Ученые богословы совершенно точно определили, что конец света и Страшный Господень Суд должен со­стояться в 7000 году от сотворения мира. То есть - в 1492-м от рождества Христова. И год этот прибли­жался неумолимо. По пути в царство пресвитера Диаш должен был также доставить на родину не­скольких негров, привезенных в Лисабон Диогу Каном. В конце августа 1487 года Диаш вышел в море. Оригинал его отчета об этом плавании до нас не дошел, но ход экспедиции восстановлен довольно точно по косвенным данным и позднейшим упоми­наниям.

Достигнув поворотного пункта экспедиции Кана, Диаш двинулся дальше, пересек тропик и медленно поплыл к югу, изучая и зарисовывая пустынные бе­рега, часто окутанные туманом. Возможно, из-за тумана он не заметил устье великой реки Оранжевой. Одну за другой наносит он на карту заливы Святой Марии (бухта Уолфиш-бей), Святого Томаса (бухта Спенсер) и Святого Стефана (бухта Людериц), По­воротный мыс южнее устья не обнаруженной им Оран­жевой. К новому году Диаш достиг Терра-да-Силь-вештри (Земли Людерица), а в первых числах ян­варя 1488 года его каравеллы миновали Серру-душ-Реиш, нынешние горы Камис. Здесь эскадра попала в жесточайший шторм, увлекший ее далеко к югу.

После двухнедельной трепки корабли легли на во­сточный курс, а потом, не находя вокруг себя никаких признаков суши, Диаш велел повернуть к северу. Вновь достигнув африканского побережья, экспедиция открыла для португальской короны бухту Коровьих Пастухов (Баиа-душ-Вакейруш), чуть дальше к во­стоку- бухту Баиа-ди-Санта-Браш (Моссел-бей).

В марте 1488 года, двигаясь дальше на восток, Диаш вошел в бухту Баиа-Лагоа (Алгоа) и выса­дился на мысе Кабуди-Падрони (Падроне). Заметив, что дальше берег круто поворачивает к северу, Ди­аш понял: он обогнул Африку.

В течение трех последующих дней эскадра шла вдоль побережья, повторяя все его изгибы. Ошибки не было. Путь вел на север. Диаш приказал пово­рачивать обратно. Самой восточной точкой, достиг­нутой им, было устье Риу-ду-Инфанти (Грейт-Фиш). Переждав шторм, корабли 16 мая вышли на траверз мыса Кабу-ду-Инфанти, или Сент-Брандана (нынеш­ний мыс Агульяш, или Игольный), не подозревая, что это самая южная точка Африканского континента.

Ровно через три месяца, день в день, Диаш ми­новал еще один мыс, названный им Кабу-Торментозу - мысом Бурь и ошибочно (ошибка эта пережила века) принятый за южную оконечность Африки. Через два дня он бросил якорь в заливе Святой Елены (бухта Сент-Хелина) около 33° южной широты. Посе­тив дальше к северу неизвестный в то время залив Ангра-душ-Волташ (Порт-Ноллот), пропущенный ра­нее из-за шторма, в декабре 1488 года Диаш возвра­тился в Португалию, так и не обнаружив ни Индии, ни царства пресвитера. Тем неменее открытие им поло­сы побережья протяженностью в две с половиной тыся­чи километров и южной точки материка, побудило Жуана II переименовать Кабу-Торментозу в Кабу-ди-Боа-Эсперанца - мыс Доброй Надежды.


Король действительно не терял надежды, он ждал вестей от другой экспедиции, посланной за год до экспедиции Диаша в противоположном направлении.

В 1694 году в Кёльне вышел в свет девятнадцатый том обширнейшей компиляции Одорико Райнальдо, итальянца по происхождению. Книга его носила наз­вание «Церковные анналы 1486 года». Вот о чем поведал Одорико на одной из страниц девятнадцатого тома.

«Король Жуан Португальский, второй, носивший это имя, много слышал о священнике Иоанне и пола­гал, что не сможет свершить ничего лучшего для своей славы, для блага религии и для изучения Индии, чем вступить в союз с этим христианским государем. Поэтому, посулив щедрое вознаграждение, поручил он посетить те страны людям, которые неоднократно проявили себя весьма сведущими в арабском языке. Среди них был некто, по имени Альфонс Пайва, и другой, по имени Иоанн Петрей. Они выехали из Португалии в 1486 г., пересекли как купцы Египет и оттуда попали в Аден.

Там они узнали, что в расположенной выше Егип­та части Эфиопии живет могущественный христиан­ский правитель весьма обширного государства, ко­торому подчиняются многие князья. Они считали, что речь идет о том самом государе, для знакомства с которым они были посланы Жуаном, однако их сму­щало название Индия. Ведь их послали с тем, чтобы отыскать священника Иоанна, христианского правите­ля Индии, а ни это государство, ни его название, ни сан священника не подходили царю Эфиопии. Поэтому они посовещались, что им лучше всего сделать, и договорились, что Иоанн Петрей поедет в Индию и узнает, есть ли на тех берегах сведения о священнике Иоанне. Пайва же должен был ожидать Петрея в египетских Фивах.

В действительности в срединных частях Индии был некогда христианский правитель из секты несториан с таким именем, и правил он очень большим государством. Но он отступил перед оружием скифов (под скифами здесь имеются в виду любые кочевые воинственные народы, например монголы.- Л.С), а его государство было завоевано, так что даже наз­вание забылось. Множество христиан осталось в тех местах, но они осквернены несторианской ересью».


Корабли крестоносцев в гавани острова Родос. Гравюра на мели, 1488.


Такова была завязка одного из самых блистатель­ных путешествий Средневековья, путешествия, со­вершенного за шесть лет до Колумба. Упомянутый в тексте Иоанн Петрей - Педру де Ковильян. Как и Афонсу ди Пайва, он был довольно заметной фигурой среди придворных португальского короля, и оба они в равной степени стяжали себе славу тонких знатоков не только арабского языка, но и восточных обычаев. И еще в одном ошибся Одорико Райнальдо: одиссея этих двоих состоялась монаршим соизволением годом позже, она началась 7 мая 1487 года. На корабле они прибыли в Неаполь, а оттуда на остров Родос и затем с мавританскими караванами через Александрию и Каир в гавань Тор (вероятно, Кусейр). Из Тора путешественники перебрались по Красному морю в Аден и здесь разделились. Пайва отправился на за­пад, в Эфиопию, Ковильян - на восток, в Индию.

Посетив индийские города Каннанун и Каликут, Ковильян возвратился в Гоа и оттуда перебрался морем в Софалу, чтобы осмотреть прославленные копи, приписывавшиеся то царю Соломону, то пресвитеру Иоанну.

Из Софалы Ковильян отправился морем вдоль африканского побережья к северу, посетил Мозамбик, Килоа (Килву), Момбасу и Малинди. Во время этих странствий он узнал от арабских моряков о Лунном острове - Мадагаскаре. Если бы Ковильян взял от Софалы курс к югу или если бы Диаш прошел чуть севернее Ангра-душ-Волташ, они безусловно бы встре­тились, и вся дальнейшая история географических открытий приобрела бы совсем иные очертания. Им помешало именно это «если бы».

Но Ковильян поплыл к северу и вернулся в Аден, а оттуда с караваном прибыл в Каир, где должен был встретиться с Афонсу ди Пайвой. В Каире его разы­скали два португальских еврея, равви Авраам и са­пожник Иосиф, вручившие ему письмо от короля. Жуан сообщал Ковильяну, что Пайва умер, и приказывал продолжить поиски царства пресвитера, отчет о про­деланном до этого момента путешествии переслать с Иосифом и сопровождать Авраама до Ормуза, где, по словам Иосифа, находятся центр и складочное место всех изделий Востока.

Ковильян возвратился в Тор и оттуда в Аден, где уже побывал дважды. Из Адена он морем добрался до Ормуза, обогнув Аравийский полуостров, а оттуда с караваном отправил Авраама в Алеппо, вручив ему письмо для короля. В этом письме Ковильян писал о возможности попасть из Португалии в Индию морским путем. К письму он приложил индийскую карту с нанесенным на нее югом Африки и хорошо известным индийцам мысом Доброй Надежды. «Португальские корабли,- писал Ковильян,- если они пойдут вдоль западного берега Африки на юг, должны достигнуть южной оконечности этого материка, а затем могут ид­ти в восточном океане по своему выбору в Софалу и к Лунному острову».

Посетив Мекку и Медину, Ковильян вновь прибыл в Аден и переправился через горло Красного моря в про­тиволежащий порт Зейду, где его благосклонно принял абиссинский негус Эскандер. Абиссинию в то время многие считали страной пресвитера Иоанна, и Ко­вильян пал жертвой этого заблуждения. В 1494 году Эскандер был убит, а новый негус, его брат Наод запретил Ковильяну выезд из страны, не доверяя любопытству чужеземцев. Пользуясь большим почетом у Наода и затем у его сына Давида III, Ковильян оставил мысли о возвращении на родину, женился на богатой женщине, обзавелся хозяйством и прожил при абиссинском дворе с женой и ребенком по край­ней мере четверть века. Там он, вероятно, и умер.

Ко времени странствий Ковильяна уже совсем не редкостью были у берегов Африки и Аравии китайские корабли, но он почему-то не обмолвился о них ни полсловечком. Не встречал? Не оценил? А может, все-таки сообщил в Португалию в секретном донесе­нии? Остается только гадать. И все же думается, что португалец, моряк уже по праву рождения, не мог равнодушно отвернуться от «китайского чуда».

Свои морские суда китайцы называли «чуань» или «бо», их грузоподъемность достигала тысячи тонн. При выходе в море сыны Неба всегда прихватывали с со­бой голубей: они указывали в затруднительных слу­чаях направление к берегу. Сложно судить, додумались ли китайцы до этого самостоятельно или заимство­вали в готовом виде, например, в Месопотамии и вообще на Ближнем Востоке: голубями для этой же цели пользовался иудейский Ной, воронами - шуме-рийский Утнапиштим. Китайцам голуби служили и поч­тарями. Впрочем, еще с VII века в Поднебесной селились персы и арабы - они могли передать китай­цам свои методы, поделиться с ними частью своих зна­ний. Да и сами китайцы совершали плавания столь удивительные по дальности, что информация текла к ним не ручейками, а широкой полноводной рекой. Можно спорить о том, превысил ли запас их знаний ос­ведомленность дельфийских жрецов, но что он не усту­пал ей - это несомненно.

В китайских источниках уже начиная с 1 века упоминаются стовратные египетские Фивы, воспетые еще Гомером: Гекатомпиль греков, Пань-доу китайцев; месопотамский Урук - китайский Ань-гу; в «Описании всей Земли» (Го ди чжи) VII века можно найти сведения о пигмеях и «пещерных эфиопах», известных Геродоту и Ганнону Карфагенянину, а в «Истори­ческом своде» (Тун дянь) следующего столетия - кое-что о Стране Женщин где-то на западе (на западе явно от Греции, ибо амазонки обитали в Малой Азии) и о способе торговли, точнее натурального обмена, детально описанном Геродотом применительно к карфагено-африканским контактам.

От Гонконга до Суматры китайские корабли доби­рались при благоприятной погоде за восемнадцать-девятнадцать дней, а до Африки с попутным муссоном - чуть больше чем за месяц (при этом, как по­вествуют источники, они распускали все свои семь парусов). Путь от Суматры до Явы занимал четыре-пять дней. See эти страны посещал и Синдбад, а ско­рость плавания напоми 1ает порой об арабских дау, хотя у китайцев она все же была ниже и никогда не превышала трех с половиной узлов - как у античных судов рубежа старой и новой эр.

Много любопытного и ценного (бесценного!) могли бы мы узнать, будь Ковильян чуть полюбопытнее. Но и без того его подвиг, до сих пор все еще не оце­ненный в должной мере, далеко превосходит подвиг Бартоломеу Диаша. Однако он остался настолько неза­меченным современниками, что и сегодня никто не говорит об этом незаурядном человеке. В лучшем слу­чае вспоминают о том, что, дескать, Колумб присвоил себе по неведению честь открытия Индии, «по праву» принадлежащую Васко да Гаме. И никому не приходит в голову хотя бы упомянуть Ковильяна - подлинно­го первооткрывателя Индостана морским путем (если, конечно, забыть об античных мореплавателях, для коих рейсы в Индию были делом привычным).

В 1520 году ко двору негуса прибыл первый офи­циальный португальский посол Родригу ди Лима. Священник этого посольства Франсишку Алвариш за­писал все, что сообщил ему Ковильян, и включил в собственный отчет «Правдивое сообщение о землях священника Жуана Индийского», увидевший свет в 1540 году. Карта и письма, пересланные Ковильяном королю, явились основой для подготовки инструкций экспедиции Васко да Гамы. Путешествие Ковильяна явилось последним и самым блестящим вкладом в историю мореплавания и географических открытий, предшествующим эпохе Великого освоения мира.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх