повествующая о том, как в Море Страха пришел страх моря.


К востоку от Северного лежало еще одно море, мало известное в Европе и довольно долго не имевшее устоявшегося назва­ния. Кажется, первым о нем упомянул греческий путешественник и уче­ный IV века до н. э. Пифей из Массалии (Марселя). Мы не знаем, как называлось это море в те времена, но римский ученый I века Плиний Старший, рассказывая о путе­шествии Пифея, употребляет слово Метуо-нис. По-латыни это родительный падеж от «метуо» (страх). Море Страха.

Может быть, так его назвали сами рим­ляне? Десятка за два лет до рождения Пли­ния, в 5 году, «море, о котором до этого ни­когда не слышали», по словам римского исто­рика Веллея Патеркула, стало известным в Вечном городе. О нем заговорили. Загово­рили после того, как туда забрел римский флот. Римские моряки удивленно разгляды­вали его неприветливые берега, многочислен­ные острова, песчаные пляжи.

Это море называли то Коданским заливом (он дал имя городу Гданьску), то Венетским или Славянским, то Свебским, то Сармат­ским. Руссы называли его Варяжским, а Адам Бременский, после 1068 года часто бывавший личным гостем датского короля Свена II Эстридсена и черпавший у него гео­графические сведения, впервые дал морю имя, существующее и поныне,- Балтий­ское.


Благодаря бурной деятельности викингов это море быстро заняло подобающее место в маршрутах евро­пейских торговцев. Со временем на его берегах возни­кают города, соперничающие с признанными торговыми центрами Севера.

Но общая конфигурация Балтики долго еще была покрыта мраком. Ее хорошо знали только пираты. Те же, кто не имел чести принадлежать к их почтенной корпорации, изображали Балтийское море каждый в меру своего разумения, то вытягивая его в широтном направлении, то располагая в меридиональном и на­нося известные по слухам заливы в зависимости от своего вкуса и эрудиции, а то и вовсе обходясь без излишних изгибов береговой линии.

Это неудивительно. Адам Бременский сообщает, что сразу после заключения мира с датчанами в 1064 году Харальд Суровый, с малолетства склонный к приобре­тению разнообразных знаний, отплыл с датским воена­чальником Ганузом, чтобы исследовать «неизведанные просторы» Балтики, но они воротились, «изнуренные и побежденные противными ветрами и пиратами».

Бернхард Варен впервые дал более или менее верную картину: «Море балтгёское, пазуха коданская, въ нЪмцахъ несвойственно нарицается cie гостъ зее, из-ходитъ изъ океана, и идетъ между землями между зе-лащиею и островомъ датскимъ, и между готф1ею и меж­ду землею шведскою, якоже и между зелащиею и ют-лащиею, первЪе долговатымъ путемъ отъ полунощи къ полудню течетъ, a6ie же въ бокъ пошедши, далечай-шимъ путемъ до страны полунощныя проходитъ... Отъ страны западныя имЪетъ швещю, и лапшю, три пазухи вторые издаетъ (или вторые три отноги морскie), отъ которыхъ двЪ суть продолговаты: си есть: ботнитская и финская. Третья же есть широкая, сирЪчь ливонская. РЪки преславныя величиною cie море въ себе прiемлетъ».

С упадком «эпохи викингов» балтийские народы по­пытались упорядочить свои расплывчатые и зыбкие границы и свое (точно такое же) положение на морских побережьях. Дабы убедиться, что осуществить это не так-то просто, им не понадобилось много времени. Не успевали горожане обнести свое владение стеной, как у этой стены моментально появлялись пираты, проч­но и с удобствами обосновывавшиеся во всех пригод­ных для корабельных стоянок бухтах. Особенно их привлекали укромные острова и шхеры у восточного по­бережья Ютландии, послужившие в свое время викин­гам, а теперь гостеприимно принявшие новых хозяев.

Здесь обитали славянские племена вагров, руян, пруссов, вильцев, варнов, бодричей (ободритов) и де­сятки других, то торгующих, то враждующих друг с дру­гом. Постоянные нападения пиратов вынуждали их строить свои города на расстоянии от пяти до пятна­дцати километров от береговой черты, как это делали еще греки и римляне. Причина была та же: возмож­ность вовремя заметить нападающих с моря, а при случае - отрезать им пути отступления.

Такова, например, история многострадального го­рода Любека, располагавшегося первоначально ближе к морю и отступавшего в глубь побережья после каждо­го его разрушения пиратами до тех пор, пока он не смог относительно спокойно существовать на реке Траве, где в устье эстуария любекцы и построили наконец свой порт Травемюнде.

Такая же судьба постигла многие другие города. Столица лелегов Валеград, город хижан Микилинбор (Мекленбург) и озерный порт ободритов Шверин (славянский Зверин) отступили далеко от моря, и лишь один из них оставил свое некогда блиставшее имя обширной бухте; их интересы на море представляет Висмар - бывший торговый центр бодричей Вишемир.

Еще дальше от побережья расположен Ратибор (Рацебург) - столица полабов.

В 1043 году, когда датчане уничтожили славянскую морскую базу Энибор (Эмбург), жители решили, что ее восстановление - безнадежное дело, и переселились в северную часть острова Рюген, где на мысе Аркона вы­строили новую (около Путгартена), а когда датчане сожгли и ее в 1168 году, возвратились на континент.

Жертвой славянских пиратов стал в 1066 году (по другим данным - в 1050-м) датско-фризский Хайта-бю (Хедебю) - центральный складочно-перевалочный пункт товаров Восточной и Западной Европы, «скан­динавский Коринф». Пираты грабили и сжигали его до тех пор, пока он не пришел в полный упадок, парализовав торговлю в северном бассейне. Теперь этот город на западном берегу озера Везен-Нор - лишь предмет интересов археологов и туристских бю­ро Шлезвига. Только город вагров Старгард (Штральзунд) сумел отстоять свое береговое положение.


Картина, сложившаяся в этом районе, отчасти на­поминала ту, что была на Черном море в античные времена, когда одни племена пускали ко дну корабли, а другие давали приют их экипажам. «Из островов, об­ращенных к земле славян,- пишет Адам Бременский,- следует выделить три. Первый из них называется Фемб-ре (Фемарн.- Л. С). Он так расположен напротив области вагров, что его можно различить из Стар-града, так же как остров Лаланд (Лоланн.- А. С). Последний расположен напротив области вильцев, и им владеют руяне - очень отважное славянское племя... Оба эти острова полны пиратов и кровожадных раз­бойников, не щадящих никого их тех, кто проплывает мимо. Они даже убивают всех пленников, хотя их при­нято обычно продавать. Третий же остров называется Земландией (Зеландия.- А. С.) и расположен не­вдалеке от области русов и поляков. На нем живут сембы, или пруссы, очень гуманные и самоотвержен­ные люди, всегда готовые оказать помощь тем, кто оказался в опасности на море или подвергся нападению пиратов».

Чтобы защитить свои владения от пиратов, жители островов и материка ставили хитроумные ловушки и заграждения, проявляя при этом незаурядную изобре­тательность. В узких проходах и в горлах фьордов они затапливали суда, утыкивали дно вбитыми наклонно сваями, протягивали притопленные цепи или толстые канаты. Этим они оказывали неоценимую услугу бу­дущим историкам. В 1920 году рыбаки обнаружили на дне Роскилль-фьорда в Зеландии затопленные суда, набитые камнями и связками хвороста и лежащие так, чтобы, во-первых, защитить фьорд от нагонов волны, а во-вторых, затруднить судоходство в этом районе. В их расположении чувствовалась продуманная систе­ма, исключающая всякую случайность.

Их было пять.

Не эта ли пятерка была, если верить легенде, затоплена по приказу датской королевы Маргариты, дабы положить конец пиратским грабежам? Нет, когда корабли подняли на поверхность, радиоуглеродный ана­лиз определил, что их возраст лет на триста старше. Значит, на одном из этих судов вполне мог быть пас­сажиром непоседливый Адам Бременский, а затопить их могли описываемые им пруссы. Теперь на берегу Роскилль-фьорда для них выстроен специальный музей, где корабли викингов встали на свою последнюю и на этот раз вечную стоянку. По образцу одного из них была построена знаменитая «Сага Сиглар».

Примерно с XII века северная часть пути «из варяг в греки» получила продолжение на запад. Лодьи из Ладожского озера спускались по Неве в Финский за­лив, брали на острове Котлин лоцмана и шли в Колы-вань (Таллинн), а оттуда - на Готланд, в Ютландию, Германию, Швецию, Финляндию. В наиболее часто по­сещаемых землях новгородцы основывали по примеру арабов и итальянцев свои торговые представительства. «Гостевые» торговые дворы - готский, немецкий - появились и в самом Новгороде, а от него торговая цепочка тянулась к Киеву, где существовал Новгород­ский гостиный двор. Западная Европа оказалась перед фактом: русские купцы готовы были стать гегемонами балтийской торговли.

Тогда последовали превентивные меры. В 1134 году произошла кровопролитная стычка в Дании. В 1142 го­ду трем русским лодьям пришлось отбиваться от шести­десяти шведских судов - и отбились! Шведским пира­там было в эти годы не до новгородцев: их гораздо больше беспокоили западные славяне, выхватывавшие у них из-под носа самые лакомые куски. Перед лицом общей опасности шведские, датские и норвежские вла­стители тоже готовы были забыть все распри, понимая, что завтра может настать очередь любого из них. Пер­выми подали благой пример датчане. Не тратя времени на обмен посланиями «на высшем уровне», датские ко­роли стали обращаться непосредственно к тем, кому грозила беда, и, естественно, ожидали того же от них.

Эта система стирания сословных граней действо­вала весьма успешно, хотя случались и накладки.

Летом 1136 года датский король Эйрик IV и архи­епископ Эцур как равного уведомили Гутхорма, пра­вителя города Конунгахеллы (на месте нынешнего Гёте-борга) о выступлении в поход славянского племени вендов, предводительствуемого Реттибуром и Унибуром. Венды лавиной шли по прибрежным городам, превра­щая их в руины и пепел и не ведая поражений. Можно было подумать, что снова наступил VIII век и что скан­динавы возродились из праха, обратив время вспять. Но так мог подумать только очевидец. Беспечные горожане Конунгахеллы не принадлежали к их числу и по­тому оставили предупреждение датчан без внимания.

Очень скоро им пришлось в этом горько раскаяться. 10 августа пятьсот пятьдесят вендских шнек с сорока четырьмя воинами и парой лошадей на каждой под­ступили к стенам Конунгахеллы, то ли по нечаянности, то ли намеренно подгадав к окончанию торжественной мессы по случаю дня святого Лавранца. Венды взяли город в кольцо, поднявшись вверх по рукавам реки Гёта-Эльв, обтекавшей город, и высадив конницу. Един­ственное серьезное сопротивление нападавшим оказали купцы девяти кораблей, готовых отплыть с товарами на восток. Они так отчаянно защищали свое имущество, что, по словам саги, венды потеряли здесь полторы сот­ни кораблей со всеми людьми. Остальное население Конунгахеллы укрылось тем временем в крепости по­дожженного разъяренными вендами города. Реттибур предложил им почетную сдачу, но горожане, устыдив­шись своей недавней трусости, отказались. Началась осада. Несколько раз Реттибур, раздосадованный за­держкой, повторял свое предложение - и столько же раз получал прежний ответ. Однако силы были слишком неравны, было ясно, что город обречен. Когда это до­шло наконец до осажденных, они согласились сдаться. Но венды, как и следовало ожидать, не сдержали слова, «они взяли в плен всех, мужчин, женщин и детей, и убили многих, всех, кто был ранен и слишком молод или кого им было трудно взять с собой. Они взяли все добро, которое было в крепости... Язычники сожгли цер­ковь и все дома, которые были в крепости». Так по­вествует сага. Пленных, в том числе около семи тысяч женщин и детей, они продали в рабство сарацинам.

За действия пиратов нередко расплачивались их ни в чем не повинные соотечественники, а против тех, кто казался послабее, даже устраивались запоздалые карательные экспедиции: надо же было как-то воз­мещать убытки. С середины XII века скандинавские короли окончательно перестали различать восток и запад, и за грехи пиратствующих вендов или бодричей все чаще страдали «восточные гости», в коих они могли бы найти отличных торговых партнеров и союзников. В 1157 году новгородские купцы были арестованы в Дании, а их корабли с товарами стали собствен­ностью датской короны. В 1164 году шведы осадили Ладогу (Старая Ладога), но потерпели поражение.


Ободренные успехом руссы в 1178 году разгромили шведские города на территории Финляндии, захватили в плен и казнили епископа, а в 1187 году к берегам Швеции на множестве кораблей подошли из Курляндии куронские пираты (тоже славяне) и, предварительно разграбив, дотла сожгли ее тогдашнюю столицу и бо­гатейший торговый город Сигтуну. В следующем году новгородцев чувствительно пощипали на Готланде и в Швеции. В ответ русские закрыли все свои гавани для шведских и готландских судов и вели торговлю только по южным (славянским) берегам Балтики вплоть до Ютландского полуострова.

При новгородском князе Ярославе Владимировиче с Готландом был заключен мирный договор, возоб­новивший торговые отношения. Необъявленная война продолжалась лишь со Швецией.

В 1198 году новгородцы вновь предали огню и мечу шведские поселения в Финляндии, не зная еще, что у них появился новый грозный соперник: в середине XII века немецкие купцы обнаруживают устье янтарной Дау­гавы, и в 1201 году уроженец Бремена икскюльский епископ Альберт Аппельдернский из рода Буксгевденов закладывает там город Ригу - с 1202 года столицу учрежденного им же ливонского ордена меченосцев. На месте древней Колывани, хорошо известной восточ­ным славянам, меченосцы строят в 1219 году город Ревель - будущий Таллинн («Датская крепость»). В 1270 году весь этот район уже подробно описан в дат­ской лоции. Но к тому времени многосторонний торго­вый договор, заключенный еще в 1201 году, уже на­столько серьезно ущемлял права новгородцев, что гер­манская и скандинавская торговля потеряла всякий смысл, а Ревель и Рига закрыли для них южные берега и прервали все связи с западными славянами. Их интересы вновь, и теперь уже надолго, обратились к морям Ледовитого Севера.

После упоминавшегося уже открытия полуострова Канин были открыты острова Колгуев и Вайгач, а по некоторым данным и Новая Земля. Северные мореходы выходили в море на яйцевидных двух- или трехмачто­вых парусно-гребных раньшинах грузоподъемностью до сотни тонн. По-видимому, именно на таких судах они в XIII, а по другим данным - в XV веке обнаружили полярный остров Грумант (Шпицбергенский архипе­лаг) и объявили его владением Московии. Первое документальное свидетельство об этом открытии содер­жится в письме нюрнбергского картографа Иоганна Мюнцера, отправленном в 1493 году португальскому королю Жуану II. В начале XVI века о плаваниях рус­ских к Груманту доносил датскому королю Христиану II его московский агент. Трем островам Груманта поморы дали свои названия: Западному Шпицбергену - Боль­шой Берун, Северо-Восточной Земле - Полуночная Земля, острову Эдж - Малый Берун.

Временное исчезновение с Балтики восточных гостей создало новую расстановку сил в этом бассейне, осо­бенно чувствительную для их западных собратьев.

Героическое прошлое балтийских славян все гуще покрывалось патиной времени. Легендами стали штур­мы Конунгахеллы и Сигтуны, навеки канули в Лету имена вождей, и достоянием истории стали их подвиги. Новые народы выходили на морскую арену Севера, но­вые языки зазвучали на балтийских берегах.

В 1147 году, когда Людовик VII вместе с немецким королем Конрадом III выступил во Второй крестовый поход на Восток, соотечественники Конрада организо­вали точно такое же нашествие на север. Его возглавили немецкий рыцарь Альбрехт Медведь (сын Белленштед-тского графа Оттона) и восемнадцатилетний герцог Саксонии и Баварии Генрих Лев, горевшие желанием обратить в святую веру славянских язычников. Оба похода, одинаково начавшиеся, одинаково и закончи­лись - крахом. Людовик и Конрад едва унесли ноги из Леванта, Альбрехт и Генрих вынуждены были заклю­чить со славянами мир: первый - с князем бодричей Никлотом, второй - с князьями лютичей (тоже из клана бодричей) и поморян. Однако несколько лет спу­стя они все же захватили славянские земли, их населе­ние частью перебили, частью христианизировали, а за­тем заселили немецкими и нидерландскими колониста­ми. «Славяне везде поражены и подверглись изгнанию. И пришли от края океана сильные и многолюдные пле­мена, которые захватили славянские земли...» - пишет в «Славянской хронике» католический миссионер Гельмольд.

Альбрехт обосновался в бывшей столице гаволян Браниборе, захваченном после смерти гаволянского князя Прибыслава в 1150 году, и стал именоваться с тех пор маркграфом Бранденбургским. Генрих чуть позже сделался владельцем территории бодричей меж­ду Лабой и Одрой, которые получили теперь новые имена - Эльба и Одер. А примерно в 1160 году пало последнее бодричское княжество на балтийском побе­режье - Мекленбургское. Несмотря на все старания, Генриху не удалось онемечить до конца свое новое при­обретение, если не считать традиционной переделки на­звания, и мекленбургская великогерцогская династия на всем протяжении своей истории оставалась един­ственной славянской династией Западной Европы: она вела свой род по прямой линии от Прибыслава - сына Никлота. Узнав о гибели Никлота, сообщает Гель-мольд, его сыновья Прибыслав и Вартислав подожгли последнюю крепость ободритов Вурле «и скрылись в ле­са, а свои семьи переправили на корабли. Герцог, опустошивший всю землю, начал восстанавливать Зве­рин и укреплять замок... После этого сыновья Никлота вошли в милость к герцогу, и он отдал им Вурле (на реке Варнов, славянской Варнаве.- А. С.) и всю об­ласть». Что же касается столицы Бранденбургского маркграфства - будущей Пруссии,- то ею стал в 1307 году Берлин, слившийся воедино из двух рыбацких деревень на берегу Шпрее (славянской Спревы) - Кёльна и Берлина. В его гербе и сегодня красуется медведь - патрон Альбрехта.

Но это будет позже. А пока берега Швеции держат в страхе свевы, на острове Рюген свирепствуют хольм-рюгенцы, переселившиеся сюда еще в V веке во главе со своим вождем Хагеном, вождь племени гломмов Хеден дал свое имя острову Хиддензее, фризы с датчанами совершают самые настоящие крестовые походы на них на всех в 1217 и затем в 1227 году. Добираясь из Поль­ши в Померанию лесом, который еще в первой четверти XII века «не пересек ни один смертный», бамбергский епископ Оттон, «опасаясь разбойничьих налетов, при­казал делать зарубки на деревьях и валить стволы, чтобы облегчить путь себе и своему войску»,- свиде­тельствует немецкий хронист Герборд на рубеже XII и XIII веков.

Мало что изменилось с приходом новых хозяев, и можно поручиться, что такое положение сохранялось и столетия спустя. «Пиратство в Северном море,- сетует позднейший коллега Герборда,- а также в дру­гих районах у датчан, шведов, норманнов, саксов, вендов, русов, англичан и шотландцев настолько усили­лось, что от разбойничьих походов и набегов пиратов никто не был защищен ни на море, ни на суше. И если раньше пиратством занимались отдельные лица, то сей­час морской разбой стал делом целых наций и народов. Так, шведы грабили датчан и русов, датчане и норман­ны - англичан и саксов, венды - датчан, саксы - англичан и французов...» Война всех против всех явно не способствовала большой торговле.

А города между тем росли, и многие из них уже го­товы были принять в свои руки бразды балтийской эко­номики. Это было требование времени. Но им сильно докучали пираты. Гамбург и Любек, правильно оценив обстановку, первые поняли все преимущества норман­нских фелагов - торговых сообществ. И они возродили их на новом уровне, объединив свои торговые предста­вительства в Брюгге - сердце фламандской коммерции. Кастовые интересы уже тогда побуждали купечество этих городов защищать свои права не только от пира­тов, но и от своих конкурентов из Кёльна, Мюнстера и множества других германских городов, а также с острова Готланд, лежавшего на перекрестье торговых трасс.

В 1226 году гамбуржцы выступили соперниками Кёльна и на английском рынке, основав с разрешения Генриха III собственную контору в Лондоне.

Весной 1241 года, стремясь обезопасить себя от участившихся нападений пиратов, Любек и Гамбург за­ключили договор об охране своей торговли, торжествен­но подписанный в зале любекской ратуши. Первая статья его гласила: «В случае, если против наших или их горожан поднимутся разбойники и иные злые люди, начиная от места впадения в море реки, именуемой Тра­вой, и до Гамбурга, а также по всей Эльбе до моря, и будут чинить на наших и на их горожан вражеские нападения, то мы с ними и они равным образом с нами на одинаковых началах должны будут участвовать в расходах и тратах на уничтожение и искоренение этих разбойников». В 1267 году Любек последовал примеру Гамбурга и открыл в Лондоне свое торговое предста­вительство.

С этих пор скандинавам противостояла в северных морях мощная сила, и она еще тысячекратно возрастет через несколько десятков лет. Этот союз портовых го­родов Балтийского и Се­верного морей, созданный и направленный против пира­тов, стал называться Ганзей­ским или попросту Ганзой. Готское слово «ганза» озна­чает «толпа», на среднени-жненемецком оно стало озна­чать «союз, товарищество». К моменту образования это­го союза на побережье се­верных морей насчитыва­лось свыше трех тысяч тор­говых центров, но раздробленность Германии и междо­усобицы ее князей не могли создать условий для без­опасной торговли, и набожные немцы последовали древ­нему хорошо проверенному совету: помогай себе сам, и Бог тебе поможет.


Купеческое судно на печати Штральзунда XIV века.


Монополисту германско-английской торговли Кёль­ну ничего другого не оставалось, как только смириться и примкнуть к этому союзу, возглавляемому купцами вольного города Любека. В 1299 году представители Ростока, Гамбурга, Висмара, Люнебурга и Штраль­зунда прибыли в Любек, где заключили соглашение, что «впредь не будут обслуживать парусник того купца, который не входит в Ганзу». Ганза стала коллективным монополистом северной торговли, а ее сразу же вошед­шие в моду печати городов-участников - знаком госте­приимства и символом власти. Печати Висмара, Дан-вича, Любека, Ростока, Штральзунда дошли до нас в прекрасном состоянии и донесли изображения торго­вых судов того времени - в основном коггов, отчего их называют также «когговыми печатями». На одной из них, изготовленной в Данциге на рубеже XIII и XIV ве­ков, отчетливо просматриваются «вевлинги» - ванты. Это едва ли не первое их изображение, известное нам сегодня.

Одна из основных целей создания этого торгово-военного союза изложена в ряде более ранних поста­новлений. Еще в начале 1260-х годов будущие ганзейцы решили, что «каждый город по силе возможно­сти защищает море от пиратов и других злоумышлен­ников, так, чтобы торговцы морские могли свободно справлять свою торговлю». В 1265 году последовало уточнение: «Если на морях соберутся пираты, все го­рода должны, сообразно раскладке, производить за­траты на уничтожение их».

В 1293 году членство в Ганзе оформили двадцать четыре города, а к 1367 году их количество возросло более чем втрое. Торговые представительства ганзей­ских купцов имелись кроме Лондона в Бергене и Брюгге, Пскове и Венеции, Новгороде и Стокгольме. Ганза устраивала свои великолепные ярмарки в Дублине и Витебске, Плимуте и Познани, Осло и Франкфурте, Праге и Нюрнберге, Амстердаме и Нарве, Варшаве и Вильнюсе, и еще в десятках городов всей Европы. В любом из них можно было купить и продать все, что душе угодно, от колесной мази или вяленой рыбы до самых утонченных и экзотических предметов роско­ши Востока, доставляемых итальянскими посредни­ками.

На ганзейских ярмарках фламандские полотна встречались с английской шерстью, аквитанские ко­жи - с русским медом, кипрская медь - с литовским янтарем, исландская сельдь - с французским сыром, рейнские вина - с египетской пшеницей, венецианское стекло - с багдадскими клинками.

Торговля, как и война, стала всеобщей, представ­ление о ее масштабах может дать речь венецианского дожа Томмазо Мочениго, произнесенная в 1420 году: из нее явствует, что товарооборот одной только Венеции в торговле с Ломбардией составлял два миллиона пять­сот сорок семь тысяч дукатов и приносил ежегодный доход купцам не менее шестисот тысяч. Три года спустя он указывал в своем завещании, что оставляет сооте­чественникам три тысячи триста сорок пять кораблей, готовых плыть, куда им укажут, тридцать шесть тысяч отлично обученных моряков и шесть тысяч искусных корабелов, вытесывающих на верфях, оборудованных по последнему слову техники, морское могущество Венеции.

Интенсификация торговли с Венецией и Генуей по­будила ганзеицев переместить ее центр из Брюгге в Лисабон. В XIV веке ганзейский флот насчитывал почти тысячу судов, но и их не хватало, и с середины века был возрожден известный еще с античности метод фрахта. Из таможенных документов известно, что в 1386 году из любекского порта вышло восемьсот сорок шесть судов, в следующем году из гамбургского - пять­сот девяносто восемь.


Венецианская гавань на рубеже XV и XVI веков. Гравюра Джакопо Барбари.


8 сентября 1308 года стараниями фламандских и норвежских купцов было отменено полупиратское «бе­реговое право». Владельцы потерпевших крушение ко­раблей теперь могли спокойно ремонтировать их и под­бирать уцелевшее имущество, не отдавая его ни цели­ком, ни частично какому-нибудь предприимчивому фео­далу, вздумавшему объявить своей собственностью приглянувшийся ему участок побережья и на этом осно­вании присвоившему себе право прикарманивать все, что будет выброшено сюда морем.

Однако на большинстве побережий «береговое пра­во» осталось и существовало еще многие столетия - дольше всего в Англии, где при Адмиралтействе суще­ствовал даже специальный Департамент морских на­ходок. «Все, что находится в море, все, что пошло ко дну, все, что всплывает наверх, все, что прибивает к берегу,- все это собственность генерал-адмирала»,- писал Гюго в «Человеке, который смеется». Нашедший что-либо на побережье или в прибрежных водах и не передавший находку властям приравнивался к рангу «королевских воров» со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Образование Ганзы несколько умерило разбойничьи замашки прибрежных феодалов, сковав свободу их дей­ствий. Их кошельки начали очень быстро пустеть, и после убийства короля Эрика Клиппинга 22 ноября 1286 года в Дании наступила эпоха смут. Разорившиеся аристократы нередко в это время залезали в долги - ровно настолько, чтобы можно было снарядить корабль и выйти на нем в море, дабы расплатиться с долгами. Для некоторых это был побочный доход, иные сделали его основным. Известен курьезный случай, когда не­мецкие князья оптом запродали датскому королю... все побережье южной Балтики от Ютландии до Одера. Эта сделка была немногим реальней для датского ко­роля, чем подаренный португальским королем остров Святого Брандана для Луиша Пердигона: балтийское побережье по крайней мере не надо было разыскивать. Неразрешимой оставалась лишь одна мелочь, мучив­шая в свое время и португальского идальго: как всту­пить во владение? Ас 1319 года уже и сама Дания от­дается в залог по частям всем желающим. За нею по­следовал полуостров Сконе, проданный Швеции в 1332 году изгнанным датским королем Кристофером И. С 1332 по 1340 год Дания была без короля, в 1346 году новый ее король Вальдемар IV Аттердаг продает Эсто­нию Тевтонскому ордену, а тот год спустя перепродает ее другому ордену - Ливонскому.

Возможно, что на мысль торговать побережьями навели предприимчивых феодалов трагические события 1282 года, когда в результате катастрофического опус­кания двухсотпятидесятикилометрового участка побережья Северного моря в районе нынешнего Амстер­дама образовался обширный залив Зёйдер-Зе - «Южное море», в 1932 году разделенный шлюзованной дам­бой на два залива - Ваддензе и Эйселмер. Ушли под воду фризские города Нагеле, Энс и несколько других, от материка отделились огромные куски суши, образо­вавшие цепочку Фризских островов, еще и сейчас ме­няющих свою конфигурацию.

Возможно ли описать, что творилось в то время на море! С начала XIV века Бремен был вынужден закрыть свой порт и откупаться от фризов ежегодной данью в тысячу четыреста марок серебром. Судоходство по Всзеру прекратилось совершенно. Проливы были на­глухо перекрыты пиратами. В 1338 году Висмар, Гам­бург, Любек и Росток заключают союз с несколькими северогерманскими княжествами, направленный против пиратов, но, как и следовало ожидать, он остался на бумаге (предвидя такой оборот, Бремен не присоеди­нился к этому союзу и оказался прав). Более того, мно­гие германские князья, члены этого союза, вступили в сговор с пиратами и совместно с ними выкачивали деньги из Ганзы, получая недурные дивиденды. Воз­можно, они делились ими и с германским королем, иначе трудно объяснить издевательский совет Карла IV Люксембургского в ответ на слезную жалобу гамбурж-цев о бесчинствах пиратов на Эльбе - изловить зло­деев и привлечь их к суду.

С большой долей вероятности можно утверждать, что многие пираты состояли у него на службе в роли каперов - точно так же, как у других европейских монархов, например датских и английских.

Этот вид разбоя известен с древнейших времен, а само это слово произошло от латинского capio - за­владевать, захватывать. Позднее появились и производ­ные от него - голландско-немецкие kappen (разбой­ничать на море) и карег (легкое морское судно), фран­цузское сарёег (лежать в дрейфе: например, поджидая добычу, то есть, по существу, сидеть в засаде) и другие.

Каперство было делом обоюдовыгодным: для коро­ля тем, что он ни гроша не вкладывал в снаряжение суд­на и, ничем не рискуя, получал доходы, для капера - тем, что он в глазах закона оказывался теперь не просто разбойником с большой дороги, а в некотором роде «государственным служащим» и всегда мог рассчиты­вать на поддержку своего патрона. Так оно и выходило: когда в 1351 году капер захватил возле Брюгге ган­зейский корабль и по требованию Ганзы был привлечен к суду, английский король Эдуард III приказал за­хватить в качестве заложников ганзейских купцов, тор­говавших в Лондоне, и дело было быстро улажено.

Надо заметить, этот капер, выведя свой корабль в море, рисковал ничуть не меньше, чем его жертва. Во-первых, сам Эдуард был не той фигурой, с коей можно было позволить себе шутки: из хроники Фруас-сара известно, что этот отчаянный монарх - «послед­ний из могикан» - сам промышлял пиратством, само­лично совершив однажды беспримерное по дерзости нападение на конвой испанского купеческого каравана. Во-вторых, что тоже немаловажно, в те годы все евро­пейские берега к западу от Ютландии знали только одного хозяина. Точнее - хозяйку, так как их держала в постоянном страхе представительница «слабого пола», и ее нечеловеческая жестокость заставляла со­дрогаться даже видавших виды пиратов Балтики.

После того как в 1343 году (по другим данным - тридцатью годами ранее) в Нанте жертвой клеветы перед королем пал бретонский рыцарь Оливье де Клис-сон и его голова была выставлена для всеобщего устра­шения на воротах родного города, его вдова баронесса Жанна де Бовиль (или Бельвиль) с двумя сыновьями вышла в море на снаряженной ею в Англии с ведома и согласия Эдуарда III эскадре из трех кораблей. Добыча не имела для нее особого значения: чтобы купить ко­рабли и набрать команды из самых отъявленных головорезов, каких только ей удалось сыскать, баро­несса, наоборот, продала все, что имела, а имела она немало. В течение нескольких лет неуловимая прекрас­ная дама, мстя за мужа, буквально выжгла все побе­режье Франции, безжалостно вырезала почти всех его обитателей, не успевших спастись бегством в глубь страны, и методично пускала ко дну все без разбора встречавшиеся ей корабли, не обращая ровно никакого внимания на мольбы о пощаде.

Внеся таким образом свой вклад в Столетнюю войну и опустошив побережье сильнее, чем это смогли сделать обе воюющие армии, Жанна исчезла со сцены так же внезапно, как и появилась на ней. Корабельщики долго еще не верили, что можно безнаказанно приблизиться к берегам Франции, где витала зловещая тень пират­ствующей баронессы. Из сотен слухов и версий о причинах исчезновения этой фурии, которое считали одной из ее дьявольских уловок, самым правдоподобным было предположение о ее гибели в штормовой Атлантике, куда ее увлекла погоня за каким-нибудь флагом, скорее всего - французским.

Несмотря на то, что пиратство становилось делом государственным, Вальдемар IV попытался вести с ним борьбу, установив твердый контроль в проливе Эресунн, однако взимание пошлин с проходящих этим проливом судов вылилось в открытый конфликт с Ганзой. В 1367 году семьдесят семь ганзейских городов объявили Да­нии войну, закончившуюся 24 мая 1370 года Штраль-зундским миром. Ганза не только получила во владение на пятнадцать лет четыре города на восточном берегу Эресунна, но и право вето на избрание датских королей.

В 1376 году с согласия Ганзы регентшей Дании при малолетнем Олаве стала его мать Маргарита - дочь Вальдемара IV и жена норвежского короля Хакона VI. Не желая зависеть от прихотей ганзейских куп­цов, она очень скоро стала нанимать на службу пиратов западной части Балтики и натравливать их на ганзей­ские корабли и центры. Больше других начали страдать вендские города Висмар, Любек, Росток и Штральзунд. Дело кончилось тем, что они тоже вошли в соглашение с пиратами, после чего началась борьба за выжива­ние - кто кого. Росток и Висмар быстро обогащались, особенно после того как предоставили пиратам свои порты и рынки, где те преспокойно сбывали награблен­ное. Не пренебрегали услугами рыцарей моря и другие ганзейские города, а вскоре в пиратских войнах принял участие шведский король Альбрехт Мекленбургский.

После двух лет непрерывных грабежей всеми всех определилось наконец соотношение сил. Ганза за­просила пощады, предложив Маргарите мир. Он был заключен в 1382 году, но разбойничью карусель, за­крученную Маргаритой, не могла уже остановить и она сама, хотя большинство пиратов после заключе­ния мира покинуло западно-балтийские воды, пере­базировавшись в район Гданьского залива. Самые стойкие остались. Для борьбы с ними Маргарита всту­пила в соглашение с Тевтонским орденом, и они со­вместно учредили по примеру венецианцев нечто вроде морской полиции. Во главе объединенного флота из четырнадцати кораблей был поставлен сконский (по другим данным - штральзундский) горожанин Вульфлам. Но ему приходилось гоняться за собственной тенью.

Весной 1389 года Альбрехт был захвачен в плен Маргаритой, ставшей, таким образом, еще и королевой Швеции, а единственный верный королю ганзейский город Стокгольм был осажден датчанами, и его падение грозило отменой привилегий ганзейских купцов.

Ганза обратила свои взоры на Готланд, чрезвычайно удобно расположенный по отношению к столице Шве­ции. И не просчиталась. Уроженец готландского города Висби шведский полуаристократ-полупират и прибли­женный готландского правителя Эрика, сына Альбрех­та, Свейн Стуре предложил ганзейцам свои услуги, с благодарностью ими принятые. Своей базой Стуре сделал родной город, где с незапамятных времен мест­ные корабелы охотно ремонтировали пиратские суда, а жители принимали на хранение добычу. В этом-то древнейшем пиратском гнезде Балтики Свейн Стуре с благословения купцов Висмара и Ростока провозгла­сил образование витальерского братства. Как Ганза в свое время заменила викингов в балтийской торговле, так в балтийском разбое на смену им пришли витальеры. Пришли с согласия и по поручению Ганзы. Девять ган­зейских городов и мекленбургский герцог Иоганн едва успевали подписывать витальерам каперские свидетель­ства от имени Альбрехта.

Сложившаяся ситуация диктовала витальерам два пути помощи Стокгольму - или разгромить датский флот, или помочь шведам выдержать осаду. Стуре из­брал второй и на своих легких маневренных суденыш­ках, раз за разом обманывая бдительность датчан, взялся за подвоз продовольствия в осажденный город. От шведского слова viktualier, означающего «продо­вольствие», и произошел термин «витальеры». В 1392 году, пишет любекский хронист Детмар, «собрался не­укротимый народ из разных мест - городские запра­вилы, горожане из многих городов, ремесленники и кре­стьяне - и назвали себя братьями-витальерами. Они заявили, что хотят выступить против королевы Дании, чтобы помочь королю Швеции, который был ею пленен».

Девиз всеобщего равенства и братства, под которым они шли в бой, снискал им симпатии простонародья, и не без его помощи витальерам удавалось иногда овладеть довольно крупными и хорошо укрепленными го­родами - такими, как Висмар или Берген.

Сожжение в Бергене торгового представительства Ганзы и постоянные нападения на ганзейские суда по­ставили, однако, это братство вне закона, и с 1392 года оно стало чисто пиратским. Детмар отмечает, что в эти годы «к сожалению, они наводили страх на всем море и на всех купцов: они грабили и своих, и чужих, и от этого сельдь очень подорожала». Висмар и Росток за­крыли перед витальерами свои порты и рынки и вскоре первыми познали ярость и жестокость недавних союз­ников. Но и другим городам доставалось не меньше.

Оказавшись перед угрозой разорения, Ганза снаря­дила против витальеров две экспедиции. Обе они потер­пели крах, хотя во второй, организованной в 1394 году, со стороны Ганзы участвовали тридцать пять хорошо оснащенных кораблей с тремя тысячами отборных ры­царей. Угроза стала теперь всеобщей, и в 1395 году Мар­гарита освободила Альбрехта, надеясь этим шагом хоть немного разрядить обстановку. Но обстановка не раз­ряжалась. Каждый корабль, каждую эскадру все и везде принимали теперь за пиратские, не обращая ни­какого внимания на флаг.

Иногда это приводило к совершенно невероятным курьезам, будто списанным со страниц плохого при­ключенческого романа. Так, в 1396 году датский флот, высланный «королевой пиратов» Маргаритой из Каль­мара в Висби против витальеров, по ошибке вступил в бой с ганзейскими кораблями, тоже свято уверенными, что нарвались на пиратов. Пока моряки обоих флотов добросовестно истребляли друг друга сперва на воде, а потом и на улицах города, витальеры были в каком-то очередном рейде. Возвратившись из него, они с изумле­нием узнали, что стали единственными властителями моря.

Но ганзейские города придерживались иного мне­ния, они не думали сдаваться. Почти непрерывно они высылали против пиратов одну экспедицию за другой, хотя редко какая из них оказывалась успешной. Наобо­рот, не в диковину были случаи, когда матросы кораб­лей-охотников прельщались вольной и сытной жизнью и пополняли собою ряды рыцарей морских дорог.

Хроники того времени свидетельствуют, что тюрьмы всех городов были переполнены пленными пиратами и что «палачи не справлялись со своей работой и брали себе помощников», но это не должно вводить в заблуж­дение: не следует забывать, какие это были города и какие в них были тюрьмы. Экипаж одного захваченного корабля (например капера Мольтке с сотней его молод­цов, плененных штральзундцами) вполне мог заполнить собой до отказа несколько таких каталажек.

Может быть, именно этим обусловливались неред­кие случаи расправы на месте, причем методами, заим­ствованными из арсенала самих же пиратов: «Жителям Штральзунда удалось захватить один из разбойничьих кораблей. После этого команду заставили также (в от­вет на аналогичное действие пиратов.- А. С.) лезть в бочонки. Потом был объявлен приговор, согласно которому, все, торчащее из бочек, должно быть сруб­лено палачом».

Живучесть витальеров казалась сверхъестественной в те суеверные времена, и знатоки классической фило­логии все уверенней производили название братства от латинского «виталис» - жизненный, живой.

В июле 1397 года витальеры вдруг вспомнили о богатом городе Стокгольме, выстоявшем с их помощью против датчан. Времена переменились, теперь пираты думали только о добыче, ожидавшей их за стенами шведской столицы. Свейн Стуре, укомплектовав сорок два корабля тысячью двумястами головорезами, дви­нулся на штурм города. Он несомненно увенчался бы успехом, так как стокгольмский бургомистр Альберт Руссе уже обсуждал с членами городского магистрата условия сдачи. Но неожиданно витальеры получили известие о смерти своего господина и покровителя Эрика, и это удручающее обстоятельство посеяло бро­жение в головах пиратских вожаков, так как сводило на нет все их каперские свидетельства и превращало в обыкновенных пиратов без всякого прикрытия. Те из них, кто еще не окончательно порвал со своим ари­стократическим прошлым, заколебались и решили выйти из игры. Это спасло Стокгольм. Но это же и по­губило витальеров, ослабленных раздорами.

Воспользовавшись тем, что Готланд остался без хозяина, Маргарита сочла момент как нельзя более удобным для захвата Висби. Не доверяя собственным полководческим талантам после трагикомедии 1396 года и не желая понапрасну рисковать, она призвала на помощь крестоносцев. В 1398 году войско рыцарей креста двинулось на Готланд, и это второе появление тевтонов в западной Балтике оказалось роковым для витальеров.

31 марта орденский флот, усиленный ганзейскими и датскими судами и насчитывавший восемь тысяч ко­раблей с пятью тысячами отборных воинов под коман­дованием магистра Конрада фон Юнгингена бросил якоря южнее города Висби. Однако ни закованные в броню рыцари, ни осадные машины, ни предательство готландцев не помогли тевтонам. После длительной осады магистр вынужден был заключить со Стуре пере­мирие. По его условиям Готланд «на вечные времена» становился владением ордена, а Стуре и около двух тысяч уцелевших витальеров получали право отбыть на своих кораблях, куда пожелают. Свейн Стуре и не­которые вожаки из аристократов примирились с Марга­ритой и стали добропорядочными горожанами, многие витальеры избрали местом своих набегов Ботнический и Финский заливы с устьем Невы. Большая же их часть ретировалась на остров Гельголанд и укрепилась там, нависнув дамокловым мечом над Бременом и Гамбур­гом.

Зараза пиратства распространялась от Невы до Ла-Манша с молниеносной быстротой. «Вольные брат­ства» возникали и лопались одно за другим, и даже со­временные этим событиям историки становились в ту­пик, не в силах разобраться, кто есть кто. Их базы были на островах Рюген и Хиддензее, на полуостровах Даре и Сконе, в городах Аурих и Эмден, на побережьях Фризии и Финляндии.

Нередко всех пиратов того времени называют ви-тальерами. Но это неверно. Витальеры были лишь самой могущественной и долговечной организацией из сотен других, и именно это обстоятельство обеспечило им место в истории. Уже в 1394 году, когда Ганза органи­зовала вторую экспедицию к Готланду против виталье­ров, ей пришлось столкнуться на острове Рюген с дру­гим пиратским братством - ликеделерами («равно-дольными»), пиратствовавшими под девизом «Друзья Бога и враги мира». Ликеделеры, как и витальеры, поначалу действовали в союзе с Ганзой и по ее пору­чению против Англии и Дании, но вскоре тоже вышли из-под контроля и превратились в самостоятельную и грозную силу.


Историки дружно отмечают монастырскую дисцип­лину на ликеделерских кораблях: вино и азартные игры были у них якобы под запретом, все признаки роскоши и излишеств тщательно преследовались, перед каждым боем все ликеделеры исповедовались корабельному священнику и причащались, малейшие попытки не­повиновения грозили им смертной казнью и т. д. и т. п.

Что-то из всего этого, по-видимому, соответствует истине, но все вместе - безусловная легенда, и одни факты опровергаются другими, столь же правдоподоб­ными. С суровостью дисциплины плохо согласуются, например, некоторые статьи свода морских законов города Висби XIII века - вроде той, что разрешает ответить на пощечину капитана корабля пощечиной, на удар ударом, на зуботычину зуботычиной. Библей­ский принцип «око - за око» делал всех равными на борту, и поддержание дисциплины должно было вы­расти в проблему. Трудно поверить и в то, что разбой­ники были равнодушны к деньгам и драгоценностям, а утверждение, будто они изгоняли из своей среды тру­сов, плохо согласуется с неотвратимостью смертной казни в случае невыполнения приказа.

Более правдоподобны, хотя и не бесспорны, другие черты их быта и деятельности: что они оставляли восьмую часть груза добровольно сдавшемуся купцу, а остальной товар доставляли на продажу в порт на­значения, указанный тем же купцом, и там сбывали; что они хорошо обращались с пленниками, предостав­ляя им свободу в ближайшем порту, предварительно обеспечив одеждой и провиантом (так поступали и пруссы, это зафиксировано хронистами); что все, без различия происхождения и корабельной должности, получали равную долю добычи (на то они и были «рав-нодольными»); что если они что-то отбирали у населе­ния для своих нужд, то потом отдавали в возмещение половину добычи.

Все это могло быть, хотя и неизвестно, было ли: мы знаем, что ликеделеры грабили одни приморские города и селения и, по примеру фризов, облагали данью другие. Едва ли эти реквизиции шли на удовлетворение нужд первой необходимости, и трудно увязать эти дей­ствия с тем, что разбойники брали «взаймы» там, где могли просто взять, да еще потом расплачивались по-царски с теми, кто ничего не осмеливался потребо­вать. Пираты есть пираты, во все века и у всех народов, и если что-то действительно выделяет ликеделеров из среды себе подобных, так это то, что на первых порах своей деятельности - только на первых! - они воздер­живались от грабежей побережий и искренне хотели помочь Ганзе, нападая исключительно на пиратские корабли и отбирая их добычу, чтобы получить часть ее в виде законного приза. Но они быстро сориентирова­лись в обстановке, и за пиратскими кораблями после­довали ганзейские (если не было свидетелей), потом английские и датские. Именно к раннему периоду дея­тельности ликеделеров, когда они выступали как каперы под флагом Ганзы, относится известный эпизод: ан­глийский король арестовал несколько ганзейских ког-гов в своих портах и потребовал возмещения убытков, понесенных британскими купцами в балтийских водах. Ликеделеры не дали в обиду своих покровителей и за­хватили в ответ английские корабли в Гданьском за­ливе, уравняв тем самым убытки обеих сторон.

После изгнания витальеров с Готланда вместе с ни­ми на Гельголанд пришли и ликеделеры, ставшие к тому времени заправскими пиратами. Обосновавшись там, они перерезали важнейшие артерии фризско-англий-ской и фризско-норвежской торговли. Если говорить точнее, их действия были теперь направлены против фризских городов неблагодарной Ганзы, не оценившей в должной мере их услуг. Самих же фризов пираты не трогали, за что и пользовались их покровитель­ством до самого конца XIV века.

Фризы встретили полуторатысячную армию балтий­ских головорезов как родных, как собратьев по почет­ной и доходной профессии. Ослабление торговли с Ан­глией и Скандинавией мало затронуло их карман: во-первых, многие города регулярно присылали им дань как плату за свою безопасность (Бремен, например, откупился в 1397 году от их нападений десятью ты­сячами рейнских гульденов); во-вторых, в том муравей­нике, состоявшем из бесчисленных враждующих мел­ких княжеств, каким была тогда Фризия, многие надея­лись поправить свои дела руками пришельцев; в-третьих, витальеры и ликеделеры не оставались в долгу за госте­приимство и нейтралитет и аккуратно возмещали все убытки, вольно или невольно причиняемые ими фризам; в-четвертых, Фризия их стараниями сразу выдвинулась на одно из первых мест в Европе как рынок всевозмож­ных товаров.


Словом, фризам не на что было сетовать, выгода была обоюдной. У нового пиратского братства быстро объявились именитые покровители - такие, как эмден-ский пробст (старший пастор) Хиско или графы Кон­рад II Ольденбургский (его сын сам подался в ликеде-леры) и Кено тен Брок.

Лишь после того как связи с Англией и Норвегией прервались совершенно, Ганза решилась отрядить для борьбы с пиратами три с половиной тысячи человек, а 25 июня 1399 года по настоянию Гамбурга ганзейцы созвали экстренный съезд в Любеке, чтобы принять наконец решение о совместной борьбе с пиратством. Присутствовавшая на съезде Маргарита направила целую серию писем фризским князьям и городам с тре­бованием прекратить покровительство ликеделерам. А начиная со следующего года против пиратов были высланы несколько экспедиций, не принесших, впрочем, заметного успеха.

Ликеделеры, в отличие от витальеров, происходили в основном из социальных низов. Быть может, упоми­нание Детмаром среди витальеров «городских запра­вил, горожан из многих городов, ремесленников и кре­стьян» ошибочно, и он имел в виду ликеделеров. Среди их вождей особо выделяются полулегендарные фигуры Клауса Штертебекера и Годеке Михеля, Мольтке и Мантейфеля, Вигбольдена и Вихманна. В романах XIX и XX веков их личности окутаны ореолом тайны, хроники XIV-XV столетий сообщают об их исключи­тельной жестокости. С 1394 по 1399 год их именами англичане пугали своих детей. Особенно зловещую славу снискали ликеделеры тем, что пытались устано­вить в своей среде равноправие и, по существу, поста­вили вне закона всех сколько-нибудь состоятельных граждан любой страны. (Это, впрочем, не помешало Штертебекеру жениться в 1400 году на фризской ари­стократке, дочери владетельного Кено тен Брока.)

Наученная печальным опытом борьбы с виталье-рами, Ганза мечтала покончить с ликеделерами одним ударом. В 1401 году гамбургский сенат решил, что час настал. Весной ганзейский флот в сильном тумане подо­шел к Гельголанду, гамбуржцы хитростью проникли на корабль Штертебекера и взяли его в плен, набросив сеть. После судебного процесса, растянувшегося на пол­года, где пиратам припомнили все их прегрешения, Штертебекер и семьдесят три ликеделера были обезглавлены при большом стечении народа 20 октября на гамбургской площади Кляйнер Грасброк в присутствии бургомистра Николауса Шокке и членов городского магистрата. Теперь эта площадь оказалась на тер­ритории разросшегося порта, и на ней красуется ме­мориал - памятник Клаусу Штертебекеру высотой бо­лее двух метров, выполненный мюнхенским скульптором Н. Вагнером. Чуть позже участь Штертебекера и его молодцов разделили доставленные в Гамбург Годеке Михель и Вигбольден с восьмьюдесятью товарищами.

Но ликеделеры, даже лишенные вождей, были живучи. Не сумев победить, их пытались приручить. В 1407 году ликеделеры снова на фризской службе в войне против Голландии. В 1426 году они служат голштинскому дворянству, в 1428-м помогают Ганзе одолеть датчан, а в 1438-м - голландцев и зеландцев. Тех, кто не соглашался служить Ганзе, ловили и обез­главливали, остальные же превращались, по существу, из пиратов в каперов. К этому времени относится наи­большее число известных нам каперских патентов, выдаваемых главами европейских государств. После гибели последнего предводителя ликеделеров Ганса Энгельбрехта центр пиратства переместился на Бри­танские острова, Ла-Манш оказался под их контролем.

Но в Ла-Манше ликеделерам суждено было столк­нуться с мощной конкуренцией со стороны местных пиратов, прежде всего английских.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх