Загрузка...


  • Глава седьмая В лавке и в мастерской: труд ради хлеба насущного
  • Дом — место труда и проживания
  • Мир ремесленников
  • Ученики
  • Подручные и подмастерья на жалованье
  • Мастера, присяжные и смотрители
  • Вне цехов: прислуга и поденщики
  • Бурный мир труда
  • Глава восьмая Система солидарности, навязанные связи и личные привязанности
  • Семейный круг, более узкий, а потому менее тесный
  • Обычные парижанки времен Филиппа Красивого
  • Женщины, менее подчиненные семье
  • Женщины, обретшие свободу благодаря труду
  • Избранные связи и необходимая взаимозависимость: объединения и товарищества
  • Глава девятая Образ жизни
  • Частное, личное и общинное
  • Жилище: от дворца до хижины
  • Замкнутое и открытое пространство: частное и общественное
  • Повседневная жизнь в ее заурядности
  • Пропитание
  • Жилье, одежда
  • Каждодневный труд
  • Ход времени: будни и праздники, труд и отдых
  • Обычные дни, необыкновенные моменты
  • ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

    ТРУДОВЫЕ БУДНИ

    Сосредоточим внимание на привычном мире тысяч парижан — обычных горожан, не входящих в узкий элитарный круг, но и не смешивающихся с толпою неимущих. Оставаясь среди них, можно разглядеть и сильных мира сего и, наоборот, столкнуться с нищими и рассмотреть обе эти крайности с точки зрения честных людей с добрым именем, которые своим трудом добывают кусок хлеба и чувствуют себя на своем месте: ни слишком высоко, ни слишком низко.

    О них говорится в списках налогоплательщиков, в документах, связанных с земельными сделками, в судебных делах, уголовных и гражданских, где они проходят в качестве то главных действующих лиц, то свидетелей, а то упоминаются как соседи. Зачастую их называют лишь по именам, и по скудным средневековым источникам трудно представить себе грани их повседневной жизни. Однако кое-что из них почерпнуть все же можно, нужно лишь внимательно вчитываться, чтобы найти подтверждение традиционным представлениям или обнаружить неожиданные черты.

    В третьей части нашего исследования речь пойдет не столько о грузе иерархий, навязанных сословным обществом, сколько об облегчении, которое приносят солидарность и избранные связи. Конечно, в семье, в мастерской, в обычных отношениях, завязывающихся в ходе повседневной жизни, тоже есть своя градация и уровни почетности, даже на самой низшей ступеньке иерархической лестницы. Разумеется, родственные связи, возраст, пол, как и в большинстве обществ, навязывают отношения, которые могут оказаться скорее обузой, чем поддержкой. Но если взглянуть на обычное течение будней с точки зрения подчиненных, работников, то формы взаимопомощи — стремление поддержать, не оставить в беде, ввести в избранную группу — имеют больше плюсов, чем минусов. Если воздух города делает свободным, как говорится в одной немецкой пословице, то воздух Парижа оказался очень действенным, и, без всякого сомнения, в этом большая заслуга его ремесленников и купцов: организовав свои цехи и дав им устав, они добились своего рода социального признания, несущего с собой свободу и новую солидарность.

    Мы проследуем тремя разными путями, которые в конечном счете дополнят друг друга.

    Во-первых, труд и повседневная жизнь в мастерских и лавках. Ремесленные цехи оставили свои уставы, создающие менее абстрактное и идеализированное представление о них, как считают априори. Затем мы пойдем дальше и рассмотрим весь парижский мир труда, находящийся вне защиты и контроля со стороны корпоративных структур, к которым обычно сводят столичный мир труда и торговли. Далее мы проследим за изменениями и развитием в конце Средневековья, подкорректировав немного статичный подход к делу, выраженный в нормативных актах, и образ, намеренно созданный людьми той эпохи, которым социальные, экономические или политические перемены казались деградацией старого уклада, считавшегося лучшим, к которому следует вернуться, чтобы исправить зло.

    В следующей главе говорится о формах солидарности, обеспечивающих определенную сплоченность обычного парижского общества, о связях, проистекающих из социального статуса, то есть по принципу родства, пола и возраста; эта солидарность дополнена и подкреплена отношениями, завязанными в рамках корпорации, и теми, что создает город в зависимости от уровня достатка. Но они несут с собой и целую систему ограничений. Ее можно подправить или смягчить системой связей по собственному выбору, а потому не такой жесткой. Поддержка и дружба, существующие в товариществе или ассоциации, уравновешивают недостатки социальных структур, ограничивающих свободу личности.

    Наконец, в последних главах собраны порой незначительные, порой случайно упомянутые факты обо всем, что относится к повседневной жизни: жилье, одежда, еда, развлечения. Мы не пытаемся охватить в нашем исследовании все возможные области человеческой жизни. Доступные нам материалы чрезвычайно разрозненны, приходится обращаться к письменным источникам, изображениям или археологическим находкам, стремясь придать исследованию надежную основу, в том числе и когда речь идет о банальном и очевидном.

    Глава седьмая

    В лавке и в мастерской: труд ради хлеба насущного

    Повседневный труд большей части жителей столицы мало отражался на облике города, поскольку вся производственная и торговая деятельность протекала в обычных домах, даже если порой и выплескивалась на улицу. Включению трудовой деятельности в городское пространство соответствует традиционный тип труда, как следует укоренившийся уже в XIII веке и просуществовавший до XIX века. Находясь под властью хозяина мастерской или лавки, ученики, слуги, подмастерья и помощники образовывали небольшую общину: все жили под одной крышей, делили стол и кров. Чаще всего предприятие было семейным: в него входили глава семьи, его супруга, дети, порой брат или другой родственник. Дом, семья, мастерская — всё это тесно сосуществовало под отеческой властью хозяина. Ремесленники долго придерживались такого образа жизни, который мало описан в средневековых источниках, поскольку был самым обычным делом. Составить хоть какое-то представление об этой банальности можно по документам, в которых говорится о средневековых парижских домах.

    Дом — место труда и проживания

    Производственная и перерабатывающая деятельность мало отразилась на внутреннем устройстве и архитектуре обычных домов, если судить по документам, касающимся операций с недвижимостью. Ремесленники, снимавшие или покупавшие жилье, дом, размещали там свои инструменты, не проводя капитального ремонта, и могли переделать под мастерскую любую комнату.

    Разумеется, были ремесла, для которых требовался минимум специального оборудования. Булочникам приходилось строить большие печи с очень толстыми стенами, чтобы уберечь соседей от пожара: их сооружение входило в обязательства, определенные обычаем, и такие печи отличались от простых домашних печей. Это правило распространялось и на горшечников. Мукомольные мельницы находились на Сене, они были необходимы для города и, хотя и редко упоминаются в земельных документах, часто присутствуют на изображениях Парижа в иллюстрациях к манускриптам. Ткачество, сукноделие, крашение тканей вписывались в городское пространство. Красильщики селились на берегу реки, как, например, семейство Гобеленов, которые в конце Средневековья заняли берега Бьевр. Суконщики расположили в восточной части правобережья Сены свои блоки, то есть устройства для просушки, стрижки и натягивания сукна, ибо для изготовления хорошего сукна требовалось произвести два десятка операций. Можно еще вспомнить о кузницах, где подковывали лошадей и других животных, используемых для перевозки людей или грузов. Они упомянуты в нескольких текстах просто как топографический ориентир. Но в целом таких приметных мест было мало, особенно в сравнении с преобразованиями, вызванными в городе крупными фабриками и заводами. Средневековую столицу характеризует почти полное отсутствие специфических мест и большое распространение трудовой деятельности по всему городу.

    В описаниях домов, содержащихся в документах, функция рабочего места отражена через упоминание рукодельни, которую никогда не описывают. В более подробных текстах конца Средневековья указана обычная структура парижских построек, где первый этаж чаще всего отведен под ремесленную или торговую деятельность: рукодельня — это передняя комната, выходящая на улицу и названная так потому, что именно там работают хозяин с помощниками. Обычно ремесленник сам продавал плоды своего труда, и окно, выходящее на улицу, было устроено так, чтобы служить вывеской. Оно было снабжено небольшим лотком под навесом, на котором можно было разложить или развесить изготовленные предметы. По вечерам лоток и навес складывали, закрывая окно. Такое устройство изображено на нескольких видах парижских улиц. В текстах такие витрины называют «окнами для продажи». Некоторые прилавки не складывались, а потому постоянно перегораживали улицы; разрешение на них мог дать только королевский или феодальный смотритель дорог, и владельцу приходилось вносить ежегодную плату за причинение неудобства.

    Таким образом, ничто не мешало ежедневным контактам между рукодельней и улицей. Прохожие (потенциальные клиенты) видели снаружи, как работают мастеровые, и могли судить об их труде. Несомненно, можно было запросто завязать разговор и сделать заказ. Понятно, как ремесленники и лавочники делали себе рекламу: выставляя товар и, возможно, зазывая речами, о чем ясно сказано в нескольких цеховых уставах, запрещающих окликать клиента своего собрата, прежде чем тот закончит начатый разговор: нельзя перебивать друг у друга заказы. Так оживлялись улицы: толпы зевак, выставленные в витринах разнообразные товары, выкрики торговцев, завлекавших клиентов, наполняли их красками, звуками, движением. Рукодельня и окно для продажи обеспечивали непосредственную и живую связь между частным пространством труда и общественным пространством улицы.

    Эта связь осуществлялась и через оформление входной двери. В описи имущества, составляемой после смерти владельца, порой говорится о «седалище, выставляемом у двери», то есть о скамеечке, которую ставили у порога. На ней с раннего утра сидел помощник или ученик, присматривавший, чтобы с лотка не воровали выставленные товары, или же ее предлагали клиенту во время торга, чтобы тому было удобнее и чтобы разговор завершился к выгоде торговца.

    Рассредоточение производства по всему городу, организация кустарного промысла в домах любого типа — это общая черта, которую следует уточнить. Конечно, производственная и торговая деятельность не распределялась систематически, цех за цехом, по улицам, о чем будто бы говорит топонимия. Не только торговцы лесом проживали на улице Бюшри, на ней жили представители и других ремесел. Однако в налоговых документах, где последовательно перечисляются налогоплательщики, живущие на одной улице, указаны ремесленные объединения, члены которого связаны семейными узами: брат, сын или зять селились рядом с домом главы семьи. Другие объединения обусловлены общностью происхождения: люди из одной деревни или провинции стремились жить рядом в большом городе.

    Но упорядочить пространство — значит и постараться выселить на задворки «грязные» ремесла, создающие неудобства соседям. Случай с бойнями показателен в том, что касается трудностей, связанных с принудительным переселением по приказу городских или королевских властей. Мясники с правого берега, поселившиеся у Большого моста, сосредоточили там свои мясные лавки, которые принадлежали всего нескольким семьям и которые те сдавали, когда не использовали сами. Все отходы от забоя скота и помои можно было сбрасывать в Сену. Но в Париже были и другие бойни, в том числе и принадлежащие аббатству Святой Женевьевы на левом берегу и устроенные в верхней части одноименной улицы. В XIV веке велся долгий судебный процесс, дающий возможность понять, в чем состояли претензии людей, живших рядом с этими бойнями, и каким образом власти пытались эти претензии удовлетворить.

    Жители жалуются на грязь и вонь и причиной этого считают резкое увеличение количества мясников, что подтверждается документами аббатства. Мясники выплескивают на улицу помои и часть отходов. Увеличение числа мясников приводит к тому, что сток воды на улице, несмотря на сильный уклон с «холма святой Женевьевы», становится затруднен. Местные жители требуют восстановить первоначальное число мясников, то есть закрыть лишние лавки. Обоснованность подобной просьбы, подразумевающей, что раньше от боен не было грязи (что маловероятно), здесь не обсуждается. Удивительно то, что не только жители, но и престижный Наваррский коллеж, предлагают в качестве выхода из положения лишь возвращение к прошлому, ко времени, считающемуся идеальным: несчастья настоящего проистекают из несоблюдения старых правил.

    Аббатство Святой Женевьевы — феодал, которому подчинялись мясники, вызвавшие нарекания со стороны обитателей улицы, подавших на них жалобу сначала в Шатле, а потом в парламент, — повело речь о новых потребностях, которые не может полностью удовлетворить Большая бойня Шатле, — обоснованный аргумент для отказа закрыть мясные лавки, но акцент делается на другой причине, которая в те времена выглядела вполне обоснованной и даже бесспорной. Каждая мясная лавка платит феодалу большую ежегодную ренту за право вести свою деятельность на территории его владений. Эти пошлины образуют внушительную часть доходов, ожидаемых аббатством, а эти доходы используются для исполнения религиозных обязанностей аббатства. Сократить доходы — значит посягнуть на божественную службу и религиозные обязательства, а такого не допустит ни один добрый христианин. Однако аббатство ведет себя осторожно и предлагает несколько конкретных решений: безалаберным мясникам напоминают, что они должны хранить отходы производства в закрытых сосудах и выбрасывать их за пределами города, а не на улицу. Предлагает разделить забой скота и продажу мяса в лавках. Отныне мясники будут забивать скот в Сен-Марселе, рядом с Бьевр. Сен-Марсель недалеко, это обеспечит качество продаваемого мяса и поможет соблюсти гигиену, о чем попутно напоминает аббатство. Такая мера осчастливила далеко не всех. Парижане, имевшие загородные дома на берегах Бьевр, а также мастеровые из других цехов, например красильщики, протестовали против такого неудобного и вредного соседства, но аббатство-феодал возразило, что, где ни устроишь бойню, везде возникнут такие неудобства, но надо же их где-то устраивать.

    Эта тяжба важна для нас тем, что сообщает некоторые подробности о том, что считалось неприемлемым для горожан и какие решения предлагали власти. Можно отметить смешение очевидного и невероятного. Кровь, помои, отходы бойни распространяют зловоние, и нашим предкам это казалось невыносимым; аббатство отвечает, что мясники должны быть более внимательны и предупредительны к соседям, и напоминает им правила гигиены для вывоза отходов. Затем следует совершенно ожидаемое решение проблемы, связанной с увеличением числа городских мясников: разделить места забоя и продажи, вывести бойни за город, разместить их возле воды, которая послужит естественной сточной канавой. Но удивительнее, на наш взгляд, решение, предложенное истцами: сокращение в приказном порядке мясных лавок Святой Женевьевы, словно их увеличение было злом и не представляло никакого важного преимущества, из которого можно было извлечь выгоду. Точно так же аббатство говорит о защите интересов парижан, только чтобы оградить от посягательств свою религиозную миссию, а следовательно — сохранить доходы.

    И другого рода деятельность вызывала загрязнение окружающей среды: в этом были повинны торговцы требухой, кожевенники, гончары; зловоние считалось опасным для здоровья, ибо в испорченном воздухе видели причину многих болезней. Шум тоже мог считаться вредным, о чем свидетельствуют некоторые положения договоров о найме, отказывающие в аренде помещений «шумным ремеслам с использованием молотов». Но в целом обычная жизнь парижских кварталов была соткана из разнообразных запахов, звуков, движений. Не было и речи о социальной или экономической сегрегации.

    Мир ремесленников

    Он состоял из небольших общин и оставил письменные подтверждения своего стремления к организации: уставы и их официальное признание — доказывают многочисленность мастеровых и их экономическую роль в столице, говорят об их горячем желании снискать уважение в городском обществе, стать его неотъемлемой частью. Тексты уставов и других нормативных актов часто становились объектом исследований, однако историки сожалеют о том, что не сохранилось тех документов средневековой эпохи, в которых показывалось бы, как действовали эти уложения. Документация о маленьких людях или богатых мастеровых появилась в избытке лишь в последующие века. Однако если внимательно вчитываться и в существующие источники, можно разглядеть в них нечто большее, чем простые формулировки правил.

    Это относится и к часто цитируемой «Книге ремесел» Этьена Буало. Этот список был составлен в 1260–1268 годах и по инициативе королевского прево Этьена Буало в рамках широкой административно-политической реформы времен Людовика Святого. Главы ремесленных цехов явились в Шатле, в резиденцию прево, зарегистрировать свои уставы; одни вдавались в многочисленные подробности, как, например, булочники, другие ограничились несколькими статьями общего порядка. Но каждый цех заявляет, что их ремесло является свободным, что они платят общую подать, включающую и торговые пошлины, признают за собой обязанность нести дозорную службу и браться за оружие для охраны города. К этим общим вопросам, которые, без сомнения, задавал чиновник, регистрирующий уставы, добавляются те пункты, которые каждый цех считал необходимым записать, ибо у всех существовали проблемы, порождающие конфликты, а письменный документ позволил бы их разрешить.

    Реестр Этьена Буало — прекрасный путеводитель по миру ремесленников и купцов французской столицы, поскольку обладает несколькими достоинствами. В определенный исторический момент — конец правления Людовика IX, когда столица королевства процветает, — этот реестр дает общую картину парижских ремесел. Конечно, их список не полон, однако более сотни ремесел все же представляют собой широкую панораму. Другое преимущество этого документа состоит в том, что он создает тот образ мастеровых, какой хотели представить они сами.

    Каждый цех привнес свою собственную черточку, свой нюанс в общую схему для всех уставов. Конкретные уточнения в подробных уставах показывают, чем были озабочены мастеровые и торговцы времен доброго короля Людовика Святого. В их мире сложилась своя иерархия: есть мастера, и среди них — руководители: присяжные, старшины, синдики; и есть подчиненные или зависимые люди — слуги и помощники, ученики и подмастерья на жалованье.

    Ученики

    Если почитать уставы, то это один из главных пунктов, получивший точное определение в письменных документах. Об учениках говорится в большинстве уставов, и только семнадцать цехов из ста одного о них не говорят. Добавим к ним тридцать других, ограничившихся заявлением о том, что мастер может нанять столько учеников, сколько пожелает (это касалось, в частности, мастеров, изготовляющих металлическую посуду). В цехах, уставы которых ничего не говорят об учениках или не ограничивают их количество, наем предоставлен на волю обеих сторон — мастера и родителей, но молчание по этому поводу не означает, что учеников не брали вовсе.

    Более половины цехов (пятьдесят два) пожелали выработать правила, самое распространенное из которых состоит в ограничении числа учеников, которых один мастер может обучать за определенное время. Тридцать семь цехов заявили, что ученик может быть только один. Шестнадцать из этих категоричных цехов несколько смягчили это ограничение, поскольку речь идет лишь об учениках, не принадлежащих к семье мастера и присоединяющихся к его сыновьям или племянникам. Одиннадцать цехов позволяют принять двух учеников сразу (четыре уточняют, что ученики из родни не в счет). Несколько цехов допускают наличие трех учеников. Около тридцати — допускают обучать одновременно столько учеников, сколько пожелает мастер, но сорок восемь устанавливают очень строгие рамки. Вот почему множество комментаторов говорили о замкнутости ремесел и об их несколько недальновидном предпочтении, отдаваемом семейному кругу.

    В уставе также оговаривалась продолжительность ученичества, и здесь тоже правила весьма суровы, поскольку этот период обычно весьма продолжителен. Если повара устанавливают срок всего в два года, а три других ремесла — в три года, тридцать три ремесла требуют прохождения обучения в течение шести, семи или восьми лет, четыре (в том числе ювелиры, волочильщики проволоки, резчики по хрусталю) — в течение десяти лет, а один цех (изготовители янтарных украшений) доводит срок ученичества до двенадцати лет.

    Продолжительность ученичества законна в некоторых ремеслах, где требуются навыки, каких не приобрести за несколько недель, например ремесло ювелиров или мастеров, изготовляющих украшения и предметы культа из коралла, янтаря или других драгоценных или хрупких материалов.

    Но чаще всего продолжительность ученичества выходила за рамки технических или художественных требований полного цикла обучения. Однако это был минимум. В самом деле, мастер требовал от родителей ученика некую сумму в уплату расходов по обучению ремеслу. В уставе был предусмотрен и такой случай, когда родители мальчика не могли уплатить этих денег. Без денег «время службы» увеличивалось на один-два года. Требования по этому пункту в каждом цехе были различными. Бельевые ткачи установили своего рода тарифную сетку. Базовое обучение продолжалось четыре года, но родители должны были уплатить четыре ливра. Если заплатят только три ливра, служба продлится пять лет, а если всего один ливр — то шесть лет; без денег ученичество будет продолжаться семь лет, почти вдвое дольше базового. Даже в ремеслах, требовавших десяти лет обучения, время службы увеличивали, если родители ученика не сделали первоначальный взнос.

    Эти правила, касающиеся обучения, поднимают несколько вопросов, которые проливают свет на труд в средневековом городе. На некоторые из них легко найти ответ. Так, ремесла, относящиеся к сфере, которую мы теперь называем изящными искусствами (живопись, скульптура), выставляют высокие требования технического порядка. Мастера изготовляют предметы роскоши, предназначенные для благородных клиентов и даже монархов. Обучение этим ремеслам требует времени, но заниматься ими — значит войти в круг поставщиков двора и вельмож Неоспоримое мастерство становится необходимым условием для того, чтобы эти ремесла обеспечили мастеру репутацию и приносили прибыль. Экономические и социальные выгоды, которые венчают собой столь длительное обучение, стоят затраченного труда. Зарегистрированный устав, признанный, таким образом, властями, предоставляет доступ к этим прибыльным и престижным занятиям небольшой элите (и прежде всего родственникам известных мастеров).

    Однако не все ремесла, пытающиеся навязать длительное обучение одного-единственного человека, относятся к сфере художеств или высшей роскоши. Так, изготовители железных пряжек, пуговиц или ремней, установившие минимальный срок «службы» в восемь лет, работают для всего населения, которое постоянно растет, а потому поддерживает все увеличивающийся спрос на их продукцию. Зачем же тогда ее сокращать, ограничивая доступ к ремеслу? Наверняка за доводами качественного обучения таится желание мастера воспользоваться в последние годы службы бесплатным трудом ученика, который уже неплохо справляется с порученным ему делом. Кстати, именно это и происходит, когда мастер продлевает срок ученичества, чтобы компенсировать неуплату первоначального взноса: в эти дополнительные годы ученик становится бесплатным работником. Разумеется, в уставах это формулируется иначе. Зато в них говорится о формах благотворительности, что позволяет детям бедняков обучаться ремеслу. Изготовители ремней объясняют, например, что каждый ученик платит небольшую сумму (пять су) при поступлении к мастеру, чтобы пополнить фонд, за счет которого дети обедневших мастеров могут обучаться ремеслу за счет общины.

    Уставные документы настаивают на подобных ограничениях, потому что мастерам хотелось бы их смягчить. Отсюда дополнительные уточнения, указывающие на главные заботы цехового руководства, явившегося зарегистрировать устав. Когда в условия ученичества вводятся некие послабления, это делается для их же ужесточения: либо чтобы продлить срок службы, либо чтобы запросить больше денег с родителей ученика, либо то и другое вместе. Девятнадцать ремесел на это прямо указывают, а некоторые еще и подчеркивают, что сокращать срок службы или уменьшать сумму, запрашиваемую с родителей, запрещено под страхом штрафа: изготовители железных пряжек устанавливают его в размере десяти су, изготовители латунных застежек ограничиваются пятью су.

    Отношения между учеником и мастером, представляемые как отношение почтительного и покорного сына к строгому и справедливому отцу, не всегда соответствовали этому идеалу. В уставах об этом упоминается, когда речь заходит о некоторых щекотливых проблемах, которые цехам приходилось решать довольно часто.

    Первая из этих проблем — побеги учеников. Слишком долгое время ученичества, зависимое положение, чрезмерная суровость или явная несправедливость мастера, а также недисциплинированность или бунтарский характер самих учеников приводили к побегам. Ученик без разрешения покидал мастерскую, пренебрегая своим долгом и обязательствами. В уставах прописаны некоторые правила. Не слишком продолжительную отлучку можно было простить. Ножовщики, изготовляющие рукоятки, отсылают ученика восвояси после третьего побега (надо полагать, непродолжительного), объясняя это тем, что после одного-двух месяцев отсутствия недисциплинированный ученик все позабудет, а потому его нецелесообразно принимать обратно. Изготовители грифельных досок устанавливают срок отсутствия, который можно наверстать, в двадцать шесть недель, но, как правило, сбежавшего ученика отказывались брать обратно по истечении срока в год и один день. В любом случае, если ученика простили, он должен, разумеется, отслужить в полном объеме время своего отсутствия. Некоторые ремесла присовокупляют к этому материальную компенсацию мастеру.

    Несколько цехов заявили, что побеги объясняются юношеским легкомыслием учеников; средневековые воспитатели полагали, что легкомыслие свойственно всем подросткам, а потому любое воспитание, по их мнению, должно основываться на строгой дисциплине. Изготовители железных пряжек даже выходят за рамки этих аргументов и уточняют, что некоторые ученики за время обучения становятся заносчивыми и даже вероломными. Это объясняется тем, что еще до окончания срока своей службы ученик осваивает ремесло и не может смириться, что качество его труда не признается, а потому не оплачивается; а другие мастера того же цеха, ищущие квалифицированных подручных, признают недавно приобретенные навыки ученика и нанимают его к себе, побуждая, таким образом, нарушить свое обязательство и стать предателем по отношению к своему учителю. Сопоставление различных мер, принимаемых в связи с отсутствием учеников, хорошо отражает сложность проблем, которые не сводятся лишь к обычным недостаткам молодости. Мастер и ученик должны в равной мере соблюдать обязательные условия обучения.

    Если побег затягивался, то обязательный в таком случае отказ от нового ученика ставил мастера, согласно уставу, в затруднительное положение. Ущерб, с которым ему приходилось мириться, был в основном вызван правилом, запрещающим ему брать нового ученика, пока не истечет срок службы предыдущего, и порой мастеру приходилось ждать как минимум год и один день. Этот запрет выдвинут двумя десятками цехов, что некоторым образом проливает свет на вопросы, возникающие по поводу строгого следования этому правилу.

    Во-первых, возникают форс-мажорные обстоятельства — смерть ученика, например, отнюдь не исключительная ситуация, если учесть высокую смертность в средневековом обществе. Ученик также может нарушить свои обязательства, отказавшись учиться ремеслу. В таких случаях мастер не обязан ждать, чтобы заменить умершего ученика или «отказника». О смерти мастера говорится редко, возможно, потому, что его преемник должен был довести до конца начатое обучение, но несколько цехов перечисляют случаи, приводящие к аннулированию контракта и позволяющие заключить другой: продолжительная болезнь мастера, его отъезд в далекое паломничество, отказ от ремесла, а несколько уставов добавляют еще обнищание, вынуждающее мастера лродать дом или отказаться от его аренды. При таких сложных обстоятельствах с мастера снимается обязательство держать у себя ученика, который вновь получает свободу и, возможно, ведет переговоры о продолжении учебы у другого мастера.

    Уставы, строго обязывающие стороны соблюдать сроки договора, даже не выполненного одной из сторон, в других статьях говорят о праве мастера выкупить нужного ему ученика или за соответствующую мзду уступить своего ученика даже до окончания срока его службы. Если ученик получил хорошую подготовку еще до конца обучения, его досрочное освобождение — хороший выход из ситуации. Мастер, наверное, с легкостью соглашался на сокращение службы ученика за определенную плату, но в уставах об этом ничего не сказано. Продажа ученика становится результатом договора между мастерами, но о материальной стороне такой сделки в тексте устава тоже ничего не говорится. Там лишь отмечено, что мастер, выкупающий или продающий своего ученика, тем не менее должен соблюдать сроки службы, то есть не брать нового ученика прежде, чем пройдет срок обучения предыдущего. Такое тягостное для мастера обязательство должно было ограничить продажу и выкуп учеников. Другие детали указывают на то, что этими правилами часто пренебрегали.

    Все эти порой противоречивые статьи, призванные заставить соблюдать длительные сроки ученичества, обучать только одного-двух молодых людей одновременно, было трудно применять на практике. Руководители цехов не могли этого не знать и признавали также, что в побегах учеников зачастую виноваты обе стороны и что не все мастера были безупречными учителями. Ученики должны быть покорными: сукновалы уточняют, что они должны исполнять все приказы мастера, относящиеся к ремеслу; шорники говорят, что в том, что касается ремесла, словам ученика против мастера веры нет. Но в других уставах старшины беспокоились о компетентности мастеров-учителей. Изготовители железных пряжек так резюмируют качества, необходимые мастеру: «мудрый и богатый», иначе родители потеряют деньги, а их сын — время. Изготовители коралловых четок уточняют смысл слова «богатый»: мастер должен иметь дом. Мудрость мастера-учителя соотносится одновременно с его профессиональной компетентностью и положением в обществе. Булавочники, у которых эти качества удостоверяли присяжные, объясняют, что такая проверка была учреждена общим собранием цеха, на котором поднимался вопрос о несостоятельных мастерах, и выходом из положения был признан экзамен.

    Несмотря на все эти предосторожности, мастер может оказаться «несостоятельным». Изготовители шелковых и бархатных тканей рассматривают случай, когда сам мастер «покидает ученика»; тогда цеховые присяжные должны назначить другого мастера, который завершит обучение. Но чаще всего в детали вдаются ткачи: упомянув о проступках и недостатках учеников, в частности об их побегах, объясняемых безответственностью юности, они говорят о проступках мастеров. Ученик ткача, пострадавший от некомпетентности своего мастера, может подать жалобу присяжным мастерам, надзирающим за цехом. Мастера, подавшего повод к нареканиям, вызывали для объяснений. Если его вина признавалась, его подвергали порицанию и обязывали исправить свое поведение, на что присяжные давали ему две недели. Если мастер не являлся по вызову или упорствовал в своем дурном поведении, присяжные отбирали у него ученика и помещали к другому мастеру. Во избежание таких ситуаций ткачи экзаменовали мастеров, желающих обучать учеников, этим официально занимались один синдик и два-три присяжных. Если они находили мастера «несостоятельным», а тот упорствовал в своей просьбе, назначали гарантов и гарантии, чтобы возместить ущерб родителям и самому ученику в случае, если ученичество не заладится по вине мастера.

    Совершенно точно, что во всех цехах ученикам приходилось подавать жалобы на некоторых мастеров, а руководители цехов, синдики и присяжные вмешивались, чтобы урегулировать конфликты такого рода. Изготовители грифельных досок указывают, что они экзаменуют мастеров, желающих принять ученика, чтобы решить, достаточно ли у них «толка и имущества» (другая формулировка для «мудрых и богатых»), и требуют минимального опыта, а именно — проработать мастером год и один день. Они могут оштрафовать мастера, который окажется некомпетентным или если он своими уловками или дурным обращением подтолкнет ученика к побегу, — это доказывает, что и мастеру время обучения медом не казалось и что велик был соблазн его сократить, причем за счет самого ученика.

    Эти отношения между мастером и учеником еще больше усложнялись из-за конкуренции между самими мастерами. Во многих уставах говорится о переманивании учеников, из-за которых взрастивший их мастер остается внакладе, поскольку учеников сманивали именно под конец ученичества, когда они становились «рентабельными», а мастер пользовался их трудом бесплатно.

    Семь ремесел четко на это намекают. Так, волочильщики проволоки запрещают брать ученика своего соседа, украшатели ножен заявляют, что нельзя нанимать на работу подручного или ученика, еще не выполнившего договор с мастером. Изготовители игральных костей жалуются на учеников, которые отправились на вольные заработки, не закончив своей службы; парижские мастера запрещали продавать кости, изготовленные нечестным конкурентом, пока тот не отошлет провинившегося ученика. Изготовители ремней сочли полезным объяснить, почему запрещается продавать ученика до окончания шести лет обучения: уже с середины срока (а то и с четверти) ученик начинает гордиться, особенно если его похвалит другой мастер, и тогда бывает, что ученик делает все возможное, чтобы выведенный из себя мастер позволил ему выкупиться.

    Отметим этот намек, довольно редкий в документах XIII века, на конкуренцию со стороны мастеровых, трудящихся в предместьях и не зажатых в столь тесные рамки, как в городе. Здесь противопоставляется не так строго контролируемый труд в пригороде — худшего качества, как утверждали парижские цехи, наверняка хуже оплачиваемый, а потому более дешевый, — и работа парижских цехов, втиснутых в жесткие рамки уставов, как говорят мастеровые из предместий, и находящихся под неусыпным контролем. Это соперничество лишь увеличится в конце Средневековья.

    Правила обучения даже в самих уставах выглядят трудными для исполнения. Некоторые цехи несколько смягчали условия: у шорников ученик сможет работать в рукодельне, если его сочтут к тому способным, до окончания времени своей службы. Напрашивается вывод: правила были такими, что их практически невозможно было выполнить. Но, договорившись с самого начала о возможных путях урегулирования конфликтных ситуаций, мастер и ученик надеялись на благополучный исход обучения. Этому способствовал письменный договор. Более десяти ремесел четко прописывали обязательство составлять этот документ, указывая число необходимых свидетелей, чтобы договор был признан действительным, — обычно двух-трех мастеров этого цеха. В случае несоблюдения этого правила полагается штраф: пять су у булавочников, десять — у изготовителей железных пряжек и сорок — у производителей фетровых шляп. Повара говорят о договорных грамотах, а прядильщицы шелка указывают сумму в семь денье, которую взимают в уплату за написание договора, — необходимая предосторожность, чтобы впоследствии избежать споров.

    Подручные и подмастерья на жалованье

    В уставах ремесленных цехов XIII века они упоминаются не так часто, как ученики. Впрочем, порой о них говорят наряду с юношами на обучении, ибо все они подчиненные, подвластные мастеру. Тридцать три цеха посвятили им одну-две статьи в своих уставах. Ничего не сказано о типе договора, которым определяется их работа, но совершенно точно, что такой договор был: либо о сдельной работе, либо о недельном или годовом найме. Двенадцать ремесел упоминают о найме подручного, который не завершил работы по договору у предыдущего хозяина, и запрещают эту нечестную практику, порой приводя сумму штрафа, которым карается это нарушение (пять или десять су); штрафовали, наверное, и мастера, и провинившегося слугу, но только изготовители пуговиц уточняют, каким образом распределяется штраф: десять су с мастера и пять су с подмастерья.

    Другая забота, нашедшая отражение в уставах, — наем квалифицированных работников, которые будут трудиться, соблюдая правила, установленные цехом. В целом, подручный заявляет о своей квалификации и обязуется «пребывать» в цехе, принося присягу перед старшинами; седельных дел мастера и шорники предусматривают штраф в пять су для тех, кто возьмет на работу мастерового, прежде чем тот принесет присягу. Эти требования касаются всех подручных, парижане они или нет, следовательно, никаких ограничений по найму провинциалов или иностранцев в XIII веке не существовало. Без сомнения, в ту эпоху бурного развития города ремесла оставались открытыми и принимали всех квалифицированных мастеровых.

    В уставах практически нет никаких указаний на жалованье, надо полагать, что этот аспект отдан на полную волю мастерам. Если почитать уставы, то проблема заключалась в том, чтобы помешать увеличению жалованья, однако об этом не заявляли во всеуслышание. Намек на это проскользнул в уставе портных: в нем сказано, что подручные не могут требовать жалованья, превышающего то, какое они получают обычно. Изготовители ремней дают уточнение по этому пункту: нанятый на неделю получает плату на основании жалованья за первый день своего найма, а это дает понять, что некоторые подручные, начав работать за определенную плату в день, старались воспользоваться необходимостью окончить работу, чтобы потребовать более высокого вознаграждения. Ясно, что вопрос об оплате был одним из основных, но в нормативных документах он не рассматривается из-за невозможности или нежелания сформулировать и установить общее правило.

    Зато продолжительность рабочего времени в уставах обычно указана. Существовало зимнее и летнее расписание, то есть сезон коротких дней и время длинных дней. В текстах они обозначены как «мясоед» и «пост», но эти слова не следует воспринимать буквально. Они показывают, что трудовой календарь приспосабливался к церковному. Ритм времени в XIII веке задавался религиозной жизнью; год был размерен праздниками, звоном церковных колоколов, отмечавших наступление ночи и дня. Трудовой день подстраивался под него. Начало и конец дня определялись как религиозными, так и светскими, прозаичными приметами: сигнал к дозору в городе, конец естественного освещения. Работа, как говорят изготовители шелковых тканей, начинается с восхода солнца, «когда рог дозора протрубит на одной из башен Шатле», и заканчивается, когда уже нельзя работать, не зажигая свечей. Другие ремесла принимают иные ориентиры: например, возможность отличить черную нить от белой. Волочильщики проволоки прекращают работу по вечерам в «пост» (летнее время), когда звонят на колокольне Сен-Мерри, то есть около восьми часов, а в «мясоед» (зимнее время) — когда в первый раз проходит дозорный сторож.

    Подробности, касающиеся повседневной жизни, редко проникают в нормативные документы. Но некоторые туда просочились, когда головы мастеров, явившихся зарегистрировать уставы, были до такой степени заняты частными вопросами, что потребовалось их письменное изложение.

    Изготовители сальных свечей посвятили две статьи работе подручных вне мастерской, там, где хозяин не может их контролировать, — один из редких намеков на распределение труда внутри мастерской. Подручные не должны изготовлять свечи у перекупщиков, потому что розничные торговцы подталкивают подмастерьев к тому, чтобы использовать в работе некачественные жир и сало. Продажа свечей плохого качества по одной цене с хорошими подрывала уважение к ремеслу и всем приносила вред. Свечники также напоминают, что слуга не может работать у какого-нибудь мещанина, пока не попрактикуется в течение шести лет у мастера или работая самостоятельно. Здесь в большей степени говорится о гарантии квалификации, чем об опасении подпольного производства.

    Ременники упоминают о свадьбе подмастерья, потому что регламентируют возможность трудиться для его супруги. Либо она принадлежит к ремеслу и тогда ничто не мешает супругам работать вместе, либо ей следует выучиться ремеслу у своего мужа и тогда в уставе уточняется, что мужу придется «держать рукодельню» в течение года и одного дня, то есть стать мастером.

    Сукновалы сочли полезным записать уточнения по поводу полуденного обеда в летнее время. Обед подают на стол хозяина, но подмастерье может поесть в другом месте, в кругу семьи или с другими ремесленниками. Этот момент отдыха был долгожданным перерывом в долгий летний день. Сукновалы говорят, что слуги должны возвращаться с обеда, не слишком задерживаясь и не дожидаясь друг друга. Возможно, что на момент составления устава мастера-сукновалы столкнулись с требованием наемных рабочих увеличить время отдыха, и эта проблема была связана с обедом вне дома мастера.

    Одна деталь в уставе мельников говорит о кодексе вежливости: когда мельник берет в откуп одну из мельниц на Большом мосту через Сену, он должен пожертвовать пять су «товарищам на выпивку» — явное указание на важность совместного застолья. Единственный цех, сообщающий кое-какие подробности о ритуалах и традициях внутри общины, — тот, что открывает реестр Этьена Буало, то есть цех булочников.

    Новоиспеченный мастер (закончивший четырехлетнее обучение) должен совершить ритуал, описываемый в тексте устава. Он берет новый глиняный горшок, наполняет его орехами и вафлями, потом отправляется к дому мастера булочников, управляющего цехом, разумеется, в сопровождении всех слуг, подмастерьев и мастеров, присутствующих при церемонии. Придя к дому, он должен вручить горшок мастеру со словами: «Мастер, я отслужил свои четыре года». Тогда мастер должен спросить у «казначея», то есть человека, который собирает штрафы и внутрицеховые выплаты, верно ли это. Получив утвердительный ответ, мастер дает горшок с орехами и вафлями новому ученику и приказывает ему швырнуть горшок в стену его дома. После чего все входят в дом мастера булочников, который выставляет «вино и закуску», — это угощение оплачено всеми участниками. В следующих статьях показано, что этот ритуал очень важен, а присутствие на нем обязательно. Всех членов общины созывал мастер булочников, он же, наверное, собирал деньги; те, кто не мог присутствовать лично, всё же платили свой взнос. Что же до невнимательных или непокорных булочников, которые не приходили и не платили, то их исключали из цеха, пока не расплатятся. В наше время уже трудно постичь смысл разбивания горшка о стену дома и значение этих орехов и вафель, можно уловить лишь общую направленность: ритуал закрепляет свободу нового мастера, его освобождение из-под чужой профессиональной опеки.

    В одной статье этого устава говорится о жезле, на котором годы ученичества отмечены зарубками, что, возможно, проверяется во время церемонии разбивания горшка. Если этот жезл утерян, булочник-ученик должен уплатить казначею двенадцать денье или подарить ему каплуна. Наконец, в последней статье устава, где говорится о выборе старшин или контролеров, упоминается о людях, которые работают вместе с булочником: его подручных или учениках. Они веют зерно, просеивают муку, месят тесто, и каждый вид деятельности имеет свое профессиональное название.

    Мастера, присяжные и смотрители

    Это элита, занимающая важные посты в мастерской или общине.

    Чтобы держать рукодельню или лавку, мастер должен отвечать тем же требованиям, что и при найме ученика: обладать профессиональными навыками и определенными доходами, то есть владеть достаточным имуществом или деньгами, чтобы снять или купить дом, который будет одновременно местом жительства и работы; ремесленные общины порой указывают, что они всё это проверяют. Однако в XIII веке получение звания мастера еще не требовало от кандидата исполнения дорогостоящего «шедевра». Только шорники прямо указывают на работу, изготовляемую по завершении обучения, прочие лишь отмечают, что профессиональные навыки подлежат проверке. Так, портные говорят, что для того чтобы начать работать самостоятельно, мастеровой должен уметь хорошо шить и кроить. Изготовители шелковых тканей доверяют цеховым смотрителям проверить, может ли кандидат работать «без посторонней помощи», то есть овладел ли он всем циклом производства. У булочников присвоение звания мастера сопровождалось особой церемонией, и весьма возможно, что и в других цехах существовали ритуалы такого рода.

    Вопрос об обучении показал, что некоторые ремесла предусматривали возможность разорения или обнищания мастера, когда он уже не мог больше заниматься обучением. Такие мастера снова становились наемными работниками, подмастерьями или учениками. В социальном и экономическом плане существовала длинная шкала — от бедности подмастерьев до богатства нотаблей. Она отражает различия между ремеслами: ювелиры или известные резчики, работающие на высокородных заказчиков, даже не сравнивают себя с мастером-сапожником. Отражены в ней и ступени преуспеяния внутри общины, между самими мастерами. Успех приводит к избранию смотрителем и присяжным, к определенной роли в руководстве общиной. Без сомнения, эти выборные должности совпадали с внутренней социальной иерархией и укрепляли ее.

    Оставим в стороне вопрос, который имеет большое значение при составлении уставов: контроль над цехами со стороны прево или высшего королевского чиновника. Здесь достаточно сказать, что так или иначе, либо напрямую, либо через рекомендации, государственные власти и община избирали присяжных и смотрителей, которые устраивали обе стороны.

    Обзор положения на основе уставов XIII века выявляет несколько основных пунктов. Во-первых, цехи проявляли реальную заботу о признании своих прав, места в обществе и ранга, которые придают ремеслу и ремесленникам определенное достоинство. Затем, по примеру всего парижского общества, ремесленные общины основывали свой идеал функционирования на иерархии, выступающей гарантом справедливости и нравственности; этот идеал был определен мастерами, но, вероятно, принимался также подчиненными. Наконец, внутренняя гармония, согласующаяся с гармонией всего общества, задумывалась не так, чтобы она могла меняться к лучшему. Единственными возможными изменениями были деградация, забвение долга — причины бед и несчастий, которые можно поправить возвратом к неизменным правилам и законам. Все это вместе определяло удачную интеграцию в общественный порядок, выгоды и привилегии для тех, кто в него вписался.

    Но не все парижские труженики обладали такими гарантиями безопасности и общественного признания.

    Вне цехов: прислуга и поденщики

    Столица предоставляла гораздо более широкий спектр занятости и видов труда, чем тот, о котором говорится в уставах ремесленных цехов. Были труженики, о которых реже упоминается в письменных источниках, ибо даже если у них и было постоянное место работы и хорошее жалованье, условия их оплаты и найма определялись в частных договорах, возможно устных, — во всяком случае, у них было мало шансов сохраниться в архивах.

    Это относится к домашней прислуге, штат которой был весьма велик В самом деле, даже семьи со скромным доходом нанимали юную служанку или молодого слугу. На положении домашней прислуги жили большинство женщин, зарабатывающих себе на жизнь: от родственницы, получавшей стол и кров за работу по дому, до экономок, включая всякого рода горничных и служанок. Мужчин тоже нанимали в услужение. Как только семья начинала жить в достатке, в доме появлялась смешанная прислуга и работы распределялись соответственно полу.

    Автор «Парижской домохозяйки» придает важное значение таким конкретным и привычным аспектам, поскольку речь идет о советах молодой супруге. Наем и управление прислугой занимают в книге важное место. Ясно, что рассматривается дом богатого нотабля, получающего солидный доход, чья супруга должна поддерживать свой статус. Ей не приходится самой выполнять работу по дому с помощью одной-двух служанок, так что мы получаем обзор возможностей, предоставляемых наемным рабочим такого рода большим городом и его богатой и могущественной элитой.

    Женская прислуга находилась под властью экономки, которая распределяла работу и следила за ее выполнением. (В «Парижской домохозяйке» речь идет о зрелой женщине, Жанне Бегинке, — возможно, одной из тех благочестивых мирянок, которые не входили в парижскую общину бегинок, — то есть о такой, чья нравственность и добродетель оградят юную супругу от грехов, свойственных молодым богатым женщинам, окруженным соблазнами.) Хозяйка дома осуществляла лишь общий надзор. Ремонт парижского особняка, содержание сада и сношения с загородным домом находились в руках слуг-мужчин, за которыми присматривал управляющий, занимающийся также лошадьми, собаками и ловчими соколами — эта сфера не входила в ведение хозяйки дома. (Хозяин обращался непосредственно к управляющему, когда надо было ухаживать за этими животными, в особенности за лошадьми, а молодой жене говорил, что она в это время может отдохнуть или развлечься.) Однако именно супруга нанимала, оплачивала и увольняла слуг и служанок с помощью экономки и управляющего.

    Условия найма варьировались в зависимости от того, нанимали слуг для выполнения определенной работы, на определенный срок или на год. Добропорядочный мещанин объясняет своей жене, что помощники, нанимаемые для различных работ, — зачастую грубые и невоздержанные люди и что для их найма она должна взять себе в помощь управляющего, который лучше сумеет подобрать тихих и покладистых поденщиков. Он уточняет, что рекомендуется ясно определить с самого начала условия труда и его оплаты, ибо многие из тех, кто ищет работу, говорят: «Монсеньор, тут труд невелик, и делать-то нечего; вы мне заплатите достаточно, и я буду доволен тем, что вы мне дадите», а когда их наймут и работа будет выполнена, они требуют: «Сеньор, трудиться пришлось больше, чем я думал: надо было сделать то, потом это, и так далее», и если не уплатить им то, что они требуют, они вас выбранят, а потом пустят о вас дурную славу.

    В том, что касается специализированного труда или найма на год, автор «Домохозяйки» объясняет, что хозяйка дома должна навести справки о прежних хозяевах нанимаемого человека. Он также рекомендует проследить, чтобы жалованье выплачивалось вовремя — тогда не будут накапливаться долги, которые впоследствии порождают споры и тяжбы. Счета надлежит вести со всем тщанием. В тексте содержится намек на грамоты или другой документ, но также на деревянные таблички, на которых помечается зарубками оговоренная сумма: такой метод не требует навыков чтения и знания цифр, но по надежности равен письменному договору. Полагаться только на память рискованно, ибо «заимодавцы всегда помнят большую сумму, а должники — меньшую».

    На год слуг нанимала непосредственно супруга, чтобы те знали, кто ими командует, но автор «Домохозяйки» добавляет, что, если прислугу нужно уволить или заменить, супруга может «в частном порядке» посоветоваться с управляющим. Такой наем еще в большей степени, чем сезонные работы, требует предварительного наведения справок о человеке. Хотя автор приводит примеры среди женской прислуги, он уточняет, что в отношении мужчин надлежит провести то же расследование, и добрый буржуа подсказывает, какие следует задавать вопросы. Есть ли у горничной знакомства в городе? Почему она ушла с предыдущего места? Следует расспросить прежнего хозяина, можно ли доверять служанке, не слишком ли она болтлива, не прикладывается ли к бутылке, и в любом случае надо проявлять осторожность. Служанки, являющиеся просить места сами, наверняка имеют какой-то грешок за душой, а иностранки, возможно, оставили свое отечество из-за плохой репутации, ибо «если бы они были безупречны, то были бы хозяйками, а не служанками». Короче, супруга должна заручиться самыми надежными гарантиями, прежде чем вводить в свой дом горничных и служанок. Если предварительное расследование дает удовлетворительный результат, новенькая должна назвать свое имя, место рождения, имена отца и матери и нескольких родственников с указанием места их проживания; все эти сведения управляющий заносит в счетную книгу. Как узнать, порядочна ли горничная? Здесь тоже подозрительность — основа безопасности. Если кандидатка громко разговаривает, она будет заносчивой и наглой и станет злословить о вас, когда покинет ваш дом; если она осыпает вас чрезмерной лестью, значит, хочет в чем-то обмануть. Окажите предпочтение краснеющей молчунье, но уж тогда обращайтесь с ней как с дочерью.

    Хозяйка должна вести дом и организовывать работу слуг. Именно она распределяет работу и следит за тем, чтобы прислуга не слонялась без дела, но в действительности ее роль сводится к присмотру за исполнением конкретных поручений экономки или управляющего. В книге даются практические рекомендации. Не допускать, чтобы, получив задание, слуга сказал: «Время терпит, успеется» или: «Сделаю завтра с утра пораньше». Нельзя давать задание, ни к кому не обращаясь, — только лично тому или иному слуге или служанке, иначе каждый свалит на другого и ничего не будет сделано.

    Хорошая хозяйка должна уметь распределять время отдыха и приема пищи. Ей дают советы по поводу кормления прислуги. Она должна предоставлять им в определенное и подходящее время сытную пищу: одно плотное блюдо, питье в достаточном количестве и велеть им есть много, хорошо запивать, не разговаривая и не засиживаясь за столом, ибо как только они расставят локти на столе и начнут мечтать «о небесных пирожках», пора им выходить из-за стола и снова приниматься за работу. Автор добавляет пословицу, как часто делает, чтобы подчеркнуть свою мысль: «Когда слуга начинает проповедовать за столом, а конь пастись на лугу, пора их оттуда гнать: хорошенького понемножку».

    Если прислуга заболеет, хозяйка «добросердечно и милосердно» позаботится о лечении, как она заботится о том, чтобы она имела достойное жилье и отопление в холодную пору. Особый совет касается молодых служанок — пятнадцати-двадцати лет, уточняет автор. Их следует поместить подле покоев хозяйки, в комнатах, куда нет легкого доступа снаружи, чтобы легче было присматривать за ними и защищать.

    В обязанности хозяйки дома входит следить за хорошим поведением прислуги, она должна поучать и одергивать слуг, когда те поступают дурно, в частности, когда божатся «кровью проклятых лихорадок», «кровью проклятой недели» или «кровью проклятого дня». Автор «Домохозяйки» объясняет, что честная женщина не должна ни понимать таких выражений, ни говорить о крови. Служанки не должны произносить слов «м…да» и «ж…па», делать неприличные намеки, обзывать друг друга шлюхами или потаскухами, поскольку «честные женщины» не знают, что означают такие слова.

    После таких рекомендаций нравственного порядка автор конкретно перечисляет основные виды работ, выполняемых в доме: ежедневно мести пол и смахивать пыль в зале, где принимают посетителей, а также в спальнях, мыть и чистить кухню и всё, что к ней относится, чистить и чинить одежду и белье, проветривать меха, не забывать кормить домашних животных — собачек и птиц в клетке. Эта работа внутри дома распределяется и контролируется непосредственно экономкой. Внешние и сельскохозяйственные работы входят в зону ответственности управляющего: например приобретение кормов для овец, лошадей, быков, домашней птицы. Хозяйка дома проверяет, всё ли исполняется должным образом. В частности, следит за тем, чтобы экономка и управляющий правильно вели счета и бумаги: так, количество скота, ягнят, телок, свиней, а также птицы следует регулярно помечать, чтобы можно было проследить за его увеличением или уменьшением. Хозяйка должна требовать письменных отчетов и счетов обо всем, что касается дома, чтобы все, до самой последней служанки, знали, что от нее ничто не укроется и что она все может проверить.

    Разумеется, здесь описан случай многочисленной прислуги, которой приходится управлять экономке и управляющему. Наверняка обоих нанимали, исходя из их образованности, умения читать, писать и вести счета. Однако в этом не было ничего исключительного. В Париже буржуа, цеховые мастера и, разумеется, судейские использовали письмо в повседневной жизни, но долго хранить эти бумаги, счета, письма и частные архивы не было причин.

    Чтобы как следует командовать и добиваться послушания, нужно также обладать познаниями, позволяющими решать проблемы большого дома, вот почему в «Домохозяйке» содержатся рецепты всякого рода. Самые длинные — кулинарные, но к ним примешиваются и «полезные советы»: как лучше чистить одежду и кожу, хранить запасы вина и виноградного сока, зерна, сала и жира, гороха и бобов. Поднаторев в таких вещах, молодая хозяйка лучше сумеет исполнять свою роль, которая состоит не в том, чтобы самой работать в парижском особняке, на ферме и в загородном доме, а в том, чтобы хорошо руководить теми, кто выполняет эту работу. Невозможно точно сказать, сколько людей находилось в подчинении у хозяйки дома, но наверняка больше десяти. А в Париже было много таких больших домашних хозяйств.

    Таким образом, столица являла собой обширный рынок труда, привлекая мигрантов из провинций и деревень. Не всем удавалось подыскать себе хорошее место у буржуа, даже не столь обеспеченного, как автор «Домохозяйки». Нужно представить себе поток поденщиков, разнорабочих, людей, перебивавшихся случайным заработком и перепродажей всякого рода вещей, повседневная жизнь которых колебалась между бедностью и нуждой; о них не сохранилось упоминаний в письменных источниках, за исключением случаев, когда их преследовали по суду или оказывали им благотворительность. В период экономической депрессии или политических волнений власти и руководство говорят о них как об опасности, поскольку их много, они стекаются в Париж, а бедствия того времени делают их завистливыми и неукротимыми.

    Бурный мир труда

    До середины XIV века мир парижских наемных работников, мастеров и подмастерьев был, в целом, стабилен, справлялся со своими проблемами и обеспечивал покой и порядок. Век, начавшийся с эпидемии черной чумы и закончившийся завершением Столетней войны, нарушил этот образ стабильности и порядка. Конечно, и до 1348–1350 годов парижский люд волновался, а внутри цехов существовало резкое противостояние наемных работников и работодателей. Однако конфликты удавалось разрешить, и они лишь изредка выливались в уличные бунты или открытый мятеж. В 1306 году, когда после «валютных преобразований» парижские домовладельцы попытались потребовать у жильцов (в основном людей наемного труда, слуг или бедных мастеров) вносить арендную плату полновесными деньгами, то есть увеличить ее примерно на треть, разразился бунт. Парижане решили, что за этим стоит купеческий старшина Этьен Барбетт, и разъяренная толпа разграбила его имение. В том же порыве парижане осмелились напасть на людей короля и его запасы. Серьезное преступление, которое скорое на расправу, но любящее торжественность правосудие сурово покарало: арестованных вожаков казнили, а их тела выставили у городских ворот.

    Прочие социальные конфликты, грозившие перерасти в бунт «заводских людей», не достигли стадии открытого и повсеместного насилия. Это были столкновения между цехами, обвинявшими друг друга в нечестной конкуренции, долгах и мошенничестве, которые удавалось уладить самим цехам или, если это было невозможно, феодальному правосудию, королевскому прево, а в последней инстанции — парламенту.

    Зато с приходом Великой чумы расстановка сил изменилась в пользу трудящихся и мелких лавочников. Эпидемия выкосила рабочую силу, и те, кто выжил, стали требовать увеличения жалованья. В великом ордонансе Иоанна Доброго от 1350 года говорится обо всех трудящихся, которые находятся вне рамок и защиты цехов и их общины. Король, по совету парижских нотаблей и буржуа, запретил работодателям и наемным рабочим уговариваться о плате за труд, превосходящей ту, что была до чумы, иными словами, установил максимальную оплату труда на уровне, предшествующем мору. Эту меру не соблюдали со всей строгостью, но она свидетельствует об общих опасениях и требованиях, поступающих от элиты. Нотабли и власти хотят затормозить процесс, который кажется им возмутительным и приводит к переплате за труд. В ордонансе высказывается сожаление о том, что все, мужчины и женщины, предпочитают сидеть без работы или ходить по кабакам, чем работать по старым расценкам. Отсюда был только один шаг до недовольства своим подчиненным местом в обществе. Вспышки насилия, отметившие собой тот период, заставляли думать, что этот шаг был сделан.

    Главные политические кризисы в королевстве, имевшие большой резонанс во французской столице, привели к восстаниям: Этьена Марселя в 1358 году, майотенов в 1382 году и кабошьенов в 1413 году. История этих жестоких событий выходит за рамки повседневности, но выводит на сцену городские массы, заполнившие улицы, открывшие тюрьмы и устроившие расправы без суда и следствия. По словам хронистов, среди них была прежде всего отчаявшаяся беднота, разорившиеся ремесленники, люди из низших социальных слоев, которые уходили к разбойникам, авантюристам и преступникам всякого рода, каких всегда было немало в большом городе. По словам современников, а позже историков, ими манипулировали политические фракции: в XIV веке — наваррцы, в XV — бургиньоны. Восставшая толпа была своего рода орудием крупной парижской буржуазии, пытавшейся усилить свою политическую роль. С интересующей нас точки зрения ясно, что эти мятежники, повстанцы (которые в целом заплатили дорогую цену за свой бунт) не выдвигали конкретных социальных и политических требований, но слушали тех, кто говорил им о достоинстве, об улучшении социального положения и, разумеется, о лучших жизненных условиях, и шли за ними. В этот период наметились пока еще неясные формы требования демократии, равенства, справедливого распределения налогового бремени и расходов, связанных с войной и обороной королевства. (Термин «демократия» надо принимать условно, но Б. Гене рассматривает как демократическое течение комплексные требования о разделении властей, финансовом контроле и говорит о «демократии привилегированных».) Восстание в Париже в 1413 году возглавил ремесленный цех мясников — одновременно богатый и мало уважаемый. В нем были замешаны все крупные рода парижских мясников. Королевская власть, с честью вышедшая из этого испытания, стала опасаться, как бы профессиональные организации, какими являлись ремесленные цехи, не превратились в очаг неповиновения и бунтарства. Такими опасениями (возможно, необоснованными) была окрашена вся социальная политика власть имущих как в столице, так и во всем королевстве. Они не исчезли даже после восстановления мира.

    Один момент заслуживает внимания при анализе сложных событий, касавшихся не только Парижа и парижан. Мастеровые и работники столицы, как и преподаватели университета, магистраты и духовные лица, имевшие семьи в Париже, могли лишь следовать за ходом событий и пытаться к ним приспособиться. Фактически они стали англо-бургиньонами и испытали на себе катастрофические последствия всеобщего кризиса, который вышел за рамки их собственного политического выбора, если таковой имел место.

    Во второй половине XV века, когда в Париже восстановился внутренний порядок и мир с чужеземцами, когда город смог залечить раны, а его жители вновь приступили к мирному труду, среди хорошо организованных ремесленных цехов, зарегистрировавших свой устав, а затем изменявших или дополнявших его при новом утверждении, произошли структурные изменения. Так, среди обработчиков дерева выделились столярные и плотницкие цехи. Точно так же аптекари отделились от бакалейщиков. Здесь важен не столько точный анализ всех этих изменений, связанных с конкретными обстоятельствами, сколько главное событие, а именно сохранение и укрепление организации такого типа, просуществовавшей до Революции 1789 года.

    Но на заре Нового времени некоторые ремесла стали считать корпорации слишком стеснительными, и ремесленники принялись селиться в пригороде, за городскими стенами, вне контроля со стороны парижских ремесленных цехов. Именно в этот момент общая картина корпораций стала разрушаться, что историки зачастую принимают как данность, в то время как внутренние ограничения, в частности необходимость изготовления «шедевра», закрывающие доступ к званию мастера для самых бедных людей, становились жестче, при этом число исключений и привилегий, предоставляемых детям мастеров, росло. Разрыв между наемными работниками и мастерами увеличился, и ученики и подмастерья начали создавать собственные организации для защиты своих интересов. Это значит, что под маской непогрешимой преемственности, создаваемой уставами, происходили радикальные изменения.

    Глава восьмая

    Система солидарности, навязанные связи и личные привязанности

    Повседневная жизнь парижан была организована внутри сложных социальных систем со сложившейся строгой иерархией, считавшейся незыблемой. В ту эпоху обитателям великой столицы их город представлялся таким местом, где можно обрести своего рода социальную безликость, пространством свободы, где можно стряхнуть с себя тяжелые семейные узы, пренебречь ограничениями, навязанными социальным положением, зажить по-другому. Большой город способствовал развитию объединений по собственному выбору, например товариществ, которые гарантировали своим членам помощь и поддержку. Больше свободы, больше солидарности между равными — вот черты, предвосхищающие современное общество.

    Однако эти системы солидарности или организации труда, которые выбирали для себя средневековые люди, обладали ограниченными возможностями и ставили перед собой скромные цели. Они не стремились ни к каким радикальным социальным потрясениям, не ставили под вопрос ни формы правления, ни гегемонию Церкви. Впрочем, Церковь их и вдохновляла: она представляла образец общин равных людей (например, аббатство или коллегия), узаконивала солидарность, требующую равенства между членами группы, или необходимость делиться и перераспределять богатства.

    Такие аспекты трудно выявить из документов. Они представляют собой этап длительной и постепенной эволюции, которая далеко не закончилась к концу XV века. Их можно выявить только по контрасту. С этой целью мы рассмотрим три момента: изменения в семейной среде, место женщин в лоне семьи и в мире труда и, наконец, круговую поруку, которую с XIX века представляли как прообраз профсоюзов.

    Семейный круг, более узкий, а потому менее тесный

    Тенденция, вследствие которой во всем обществе роль, большой семьи уменьшилась в пользу узкого семейного круга, еще ярче проявлялась в таком большом городе, как Париж. Семья — это супружеская чета и дети, как о том неоднократно свидетельствуют архивные документы, в частности касающиеся недвижимости. Это важное положение стало следствием религиозных императивов, продиктованных Церковью, которая определяла брак как таинство: строгая моногамия, добровольный союз, нерасторжимый в земном мире. Историки часто отмечали, что эти требования становились обузой прежде всего для вельмож и королей, поскольку простые смертные не имели средств к полигамии и охотнее соглашались на свободный выбор супруга, ибо узы родства не так тяжелы, если нечего завещать и не приходится отстаивать клановые интересы.

    Арендные договоры XIV–XV веков дают нам больше информации и показывают, что эта тенденция получила логическое завершение. В таких документах оговорены условия, на которых владелец уступает свою недвижимость за ежегодную плату и с учетом соблюдения некоторых правил. В них называется арендатор, приводится имя его жены, данное при крещении (правда, не всегда). Аренда обычно бессрочная, но порой пожизненная. В конце XIV и в начале XV века в пожизненных договорах упоминались, помимо арендатора, его жена и дети, уже рожденные или будущие, — формулировка, определяющая семейную норму. Остальных родственников могли упомянуть в случае расширения аренды; случалось, что арендатору удавалось вписать в список пользователей договора и лиц, не относящихся к его семье.

    В повседневной жизни основные связи между мужем, женой и детьми могли временно распространяться на родственников по восходящей линии (отца и мать) и по боковой линии (братьев, сестер), чтобы вести торговлю в лавке или расширить ремесленное предприятие. Родственными связями во многих случаях объяснялись займы, обмены или договоренности, связанные с браками, в том числе повторными. Их можно изучить только применительно к богатым и могущественным, поскольку в таких семьях связи и союзы систематически поддерживали, развивали, сохраняли в письменных документах, а родственники сплачивались в многочисленную группу, обеспечивавшую своим членам поддержку и повышение. Генеалогическое древо аристократов являет собой самую отточенную форму семейного самосознания, тщательно хранимого в памяти.

    Для людей не столь высокого полета семейные узы, конечно, были важны, но оказывались не столь крепкими. У парижан очень часто были провинциальные корни, о которых довольно быстро забывали, потому что связи с сельскими родственниками быстро ослабевали. Они на какое-то время снова крепли, если в столицу приезжал новый иммигрант и обращался за поддержкой к родне. Затем семья, укоренившись в Париже, разветвлялась, создавала свою надежную систему связей. Эти черты, не являющиеся особенностью средневекового периода, мало отражены в документах. В купчих крепостях на недвижимость не описываются домочадцы, когда дом продают или сдают в аренду, лишь изредка указывают, сколько человек там проживало — хозяев и слуг, и уж совсем ничего не сказано об истории этих людей и их семейных связях.

    Налоговые источники, представляющие в виде упорядоченных списков сведения о парижских налогоплательщиках, содержат правила и исключения. Конечно, информация о семьях скупа и неполна, но может послужить основой для исследования, опирающегося на точные и систематизированные данные. В самом деле, списки «дворов», расположенных на одной улице, порой содержат дополнительные указания после имени налогоплательщика. Клерк, помечавший имя и звание людей, вносивших плату, мог добавить по своей инициативе сведения о семье, полученные от самого налогоплательщика или от его соседей, поскольку такие уточнения способствовали идентификации человека. На примере податной книги от 1297 года можно проанализировать несколько особенностей обычных семей. Такие примечания не позволяют определить распространенные количественные параметры, но создают конкретную картину семейного вопроса в определенный момент. Этот список, составленный несколько позже реестра Этьена Буало, также соответствует периоду роста и процветания города, хотя на троне был уже не Людовик Святой, а Филипп Красивый.

    В реестре содержится список налогоплательщиков, выплачивающих подать более пяти су (Больших) и менее пяти су (Малых). Мы не будем вдаваться в исследование этого налога, нам важно разделение относительно богатых (ибо дворяне, священнослужители и клерки были освобождены от налогов) и относительно бедных (которые тем не менее обладали движимым имуществом или доходами, на основании которых рассчитывался налог).

    Большинство записей содержат только имя главы семьи (порой с указанием его профессии) и сумму взимаемого с него налога. Однако в 338 записях содержатся дополнительные сведения о семье, которые можно распределить по двум категориям примечаний, добавляемым клерком, когда он следует по улице, чтобы выявить каждый «двор», облагаемый налогом. Во-первых, это примечания о родственных отношениях, касающиеся «двора», соответствующего с тем, который только что был записан, как, например, в таком случае: «Адам де Сеспи, лавочник», а следующий двор, соответствующий соседнему дому, — «Жанна, мать его жены». То есть этот Адам, торгующий в розницу всякого рода товаром, проживает рядом с матерью своей жены, и эта подробность может говорить о том, что именно благодаря браку он смог открыть свою лавку. Когда какой-нибудь родственник записан как полноценный налогоплательщик, значит, он (или она) обладает собственным домом с домочадцами. Во-вторых, записи, включающие помимо имени главы семьи еще одно имя с уточнением «и его сын» или «и его сестра», порой дополняют ставку налогообложения. Эти люди жили вместе и в глазах распределителей налогов образовывали один двор. Такие примечания неравномерно распределены между списками Больших и Малых. Больше всего примечаний к первому списку, поскольку Малые удостоились лишь двадцати пяти.

    Первая серия пометок (соседствующие родственные дворы) не таит в себе сюрпризов, однако поднимает некоторые интересные вопросы. Такие указания встречаются по всему городу. Наиболее частая запись — о налогоплательщике и проживающем в соседнем доме сыне или дочери; среди детей, поселившихся по соседству, первыми идут сыновья (около 60 записей), но также дочери, названные либо прямо (17 записей), либо косвенно: через пометку «и его зять» (37 записей). В первый подсчет можно включить и несколько записей, в которых упоминаются дети, например: «и пятеро его детей», или же ссылку на детей от первого брака, например: «и дети его жены». Ссылки на других родственников встречаются редко, за исключением братьев (28 записей), нескольких племянников и племянниц, одного-двух кузенов, шуринов. Обычно ремесло хозяина соседнего дома не указывается, поэтому совсем не обязательно, что общность проживания сопровождается общностью ремесла, даже принадлежностью к одному цеху, но это вероятно во многих случаях. Совокупность связей и взаимопомощи, существующих между соседними дворами, конечно, имеет большое значение, но важно не это: сыновья, дочери и зятья приобрели автономию, отделились от отеческого двора, вышли из-под власти отца семейства. Дворы такого типа упоминаются в основном в списке Больших.

    Другая серия примечаний (142 записи) проливает свет на семью с другой стороны. Клерк заносит в список нескольких налогоплательщиков, живущих под одной крышей, и ставит против них общую сумму, рассчитанную исходя из совокупного дохода и имущества. Девяносто семь таких общих дворов с несколькими налогоплательщиками находятся под управлением женщины, причем только тридцать девять из них записаны вдовами. Большинство таких общих женских дворов находится среди Больших. Мы еще вернемся к этому вопросу, поскольку ожидали увидеть во главе семьи только вдов. Дворы, управляемые женщиной, состоят чаще всего из групп, объединяющих мать и сына (35 записей), мать и дочь (19 записей), мать и ее детей (16 записей). В другие семейные группы входят братья, сестры или родня, приобретенная в брачном союзе. Что касается мужских дворов, здесь формулировки, обозначающие типы ассоциаций, гораздо разнообразнее: отец и один или двое из его детей, сын (13 записей) или дочь (7 записей), или зять, несколько детей от другого брака, несколько племянников и племянниц, но такие дворы не столь многочисленны — около пятидесяти упоминаний, в том числе полтора десятка записей о дворах, где два-три брата продолжают жить вместе и платят совокупный налог; гораздо реже встречаются брат и сестра.

    В целом укрупненные дворы являют собой переходное состояние семьи, которая на какое-то время сделала выбор в пользу совместного проживания и объединения доходов, что и засвидетельствовал клерк, составляющий списки.

    Обе серии сведений семейного порядка порой дополняют друг друга: двор нескольких налогоплательщиков соседствует с домом сына, зятя или еще одного брата, что создает своего рода семейный островок на улице. Так, Жанно Эслен, старший брат, платит 72 су. Три его брата — Жанно, Жанно и Алиомен — поселились рядом и платят каждый по 45 су, их сестра Мари упомянута отдельно, она платит 78 су. Их отец умер, о чем говорит формулировка «дети покойного Жана Зелена». Не членам семьи, наверное, было трудно не путать отца и трех его сыновей, каждый из которых звался Жаном. А вот еще господин Эд де Сен-Мерри, обложенный вместе со своим сыном Тибу налогом в 20 су, а Робен, другой его сын и сосед, тоже платит 20 су. В списке Больших значатся пятнадцать семейных островков такого рода. В восьми записях говорится о домах, где проживают сын с матерью — вероятно, более распространенный случай, нежели о том можно судить по небольшому числу записей такого рода. Возможно, при обложении налогом учитывалось имущество и доходы матери, чем и объясняется увеличенная ставка. Можно выдвинуть и другую гипотезу — снижение налога из-за содержания иждивенца, но тогда таких записей было бы много больше.

    Разумеется, эти замечания о родственных связях носят неполный характер, тем более что за всеми этими именами и прозвищами трудно различить союзы, заключенные в браках (повторных). Хотя, читая эти списки, так и тянет кое-кого «породнить». Нужно основываться на надежных сведениях, когда имеются четкие указания на родственные связи. Таким образом, семейная группа предстает прежде всего как брачный союз под властью мужа и отца, но может подчиняться и женщине. В случае необходимости она расширяется, благодаря помощи и поддержке более широкого круга родственников, но это, скорее, собственный выбор, нежели принуждение.

    Изучение налоговых реестров 1297 года позволяет поставить вопрос о женщинах, их месте и роли в семье и труде.

    Обычные парижанки времен Филиппа Красивого

    Совместив личные данные женщин, записанных как налогоплательщицы, с их семейным положением и профессией, историк может отойти от ожидаемых банальностей, поскольку основывает свое исследование на конкретной информации, касающейся реальных людей. Женские дворы представляют собой меньшинство в списках налогоплательщиков, что подтверждает точное исследование 1297 года, — 1376 дворов, то есть 14,5 процента от всех, упомянутых в списке. Удивляет не то, что женщины-налогоплательщицы находятся в меньшинстве, а их заметное место в мире, который обычно представляют патриархальным. Эти 1376 «дворов», содержащихся женщинами, образуют достаточно многочисленное население, чтобы посвятить им исследование.

    В целом 748 женских дворов среди Больших и 614 среди Малых — это 14 процентов и 14,8 процента. В обеих экономико-социальных группах, вычленяемых в списках, содержится примерно одинаковое количество женских дворов. Ясно, что это процентное соотношение не создает точного представления о роли женщин, работавших или управлявших своим имуществом. В самом деле, в мужских дворах супруга указанного налогоплательщика очень часто участвует в работе мастерской или лавки, и нужно, чтобы женщина занималась другим ремеслом (или имела собственное значительное имущество), чтобы распределитель налогов упомянул о жене наряду с мужем, что случалось редко. Но эти 14 процентов показывают, что женщины могли пользоваться экономической, а значит, и социальной автономией и что такое случалось достаточно часто, раз распределители налогов о них не забыли.

    Эти 1376 женщин обозначены в тексте по-разному, впрочем, как и мужчины. Во всех записях прежде всего указано имя, данное при крещении, и прозвище, которое с конца XIII века постепенно становилось фамилией, но еще не стало ею окончательно; порой к имени добавляется указание профессии, бывает, что эти основные данные дополнены сведениями о семье.

    Женщины, менее подчиненные семье

    Указания на семейное положение налогоплательщицы касаются 14,5 процента женских дворов — это немного. В самом деле, учитывая то, что говорят о положении женщин в ту эпоху — вечных подчиненных, переходящих из-под опеки отца под опеку мужа, такую информацию нельзя переоценить. Юридическая субординация женщин принимает облегченный характер, когда они становятся вдовами и пользуются более широкой автономией, даже настоящей свободой. Однако замужем они или вдовствуют, подавляющее большинство женщин-налогоплательщиц не считают нужным уточнять свой статус, а распределители налогов — о нем спрашивать. Таким образом, изучение женской части налогоплательщиков в 1297 году заставляет внести определенные нюансы в распространенные представления. Дополнительные уточнения можно сделать при сравнении сведений из списков Больших и Малых.

    В первом списке 22,8 процента женщин сообщают о своем положении супруги («жена такого-то») или вдовы («жена покойного…»), во втором списке таких женщин всего 4,7 процента. Расхождение между богатыми и людьми скромного достатка ярко выражено. Его можно объяснить. Среди супругов и женщин, платящих большие подати, находятся представительницы крупной парижской буржуазии, обладающие рентой и имуществом, их социальный статус укрепляется через брачные союзы, поэтому указание на их положение супруги или вдовы тоже определяет их как «налогоплательщиц». Напротив, в мире мастерских или лавок замужние женщины или вдовы должны управлять имуществом или работать, их положение супруги почти не приносит им дополнительного уважения экономического порядка.

    Если рассмотреть отдельно «жен» и «вдов», можно отметить, что первых больше. Казалось бы, в такого рода списках должны господствовать вдовы, однако их меньше даже среди Больших. Более того, что конкретно скрывается за формулировкой «жена такого-то»? Можно выдвинуть несколько предположений: эти супруги обладают собственным имуществом или занимаются какой-либо деятельностью независимо от своего мужа и по этим причинам отдельно же платят налоги. Но нельзя исключать и случай, когда женщина живет отдельно от мужа, — ситуация, допустимая каноническим правом, узаконенная судом епископа после проведения расследования и вынесения приговора, а затем урегулированная гражданским судом в материальном плане (в частности, путем раздела имущества). Это важные вопросы, на которые не найти ответа в податных книгах, но они, однако, наводят на мысль, что парижанки конца XIII века на самом деле пользовались большей свободой и играли большую общественную и экономическую роль, чем принято считать, основываясь исключительно на юридических формулировках или на женоненавистнических проповедях монахов.

    Обозначение женщин в налоговых документах дает дополнительную пищу для размышления. В списке Больших из восьмидесяти девяти женщин, названных «женой такого-то», семьдесят три не записаны по имени, только четырнадцать названы «такая-то, жена такого-то». У Малых — обратное соотношение: семнадцать названы по имени перед указанием «жена такого-то» и только шесть представлены просто как «супруга такого-то». Это говорит о том, что людям скромного достатка брак не приносит столь больших дивидендов материального и социального порядка, чтобы принижать личность супруги, чем подтверждается факт, отмеченный выше: женщины среднего круга не похваляются своим брачным союзом.

    Список парижанок-налогоплательщиц, составленный в 1297 году, сообщает нам и другие сведения. В этом списке не встретить аристократок, но, исходя из суммы выплачиваемых податей, вырисовывается группа богатых буржуазок Эти обеспеченные дамы жили на правом берегу Сены и на острове Сите. (Левый берег в целом облагался меньшим налогом, чем торговый правый берег, и наверняка был не столь богатым, хотя там и проживали дворяне, а главное — множество клерков, освобожденных от податей. На левом берегу зарегистрирован только один крупный налогоплательщик) В списке дворов, облагаемых самым высоким налогом, то есть более шестнадцати парижских ливров, нет ни одной женщины. Но тридцать восемь женских дворов платят от четырех до двенадцати ливров, то есть обладают состоянием, восходящим от честного достатка к определенному богатству. К этому надо добавить семнадцать дворов, где наряду с женщиной упоминаются ее дети или сын, например вдова Этьена Буселя, которая со своими сыновьями Авело, Женевотом и Адено платит пятнадцать ливров. Такие указания на богатство, подразумеваемые ставкой налога, подтверждаются фамилиями, принадлежащими крупнейшим парижским родам: Аррод, Сарразен, Барбетт, Ожье, Туссак, Жансьен. В первой группе из тридцати восьми женщин только девять вдов, в группе из семнадцати семейных дворов — шесть. Решительно, вдовство — не единственная возможность для женщин распоряжаться своей жизнью.

    У мужчин к имени порой прибавляется обращение «господин», у женщин — «госпожа» («дама»). Из тридцати восьми богатых женщин только пятнадцать получили такое наименование. Если изучить весь список женских дворов, можно выявить сто двадцать семь упоминаний о «дамах», то есть менее 10 процентов, но они распределены между Большими и Малыми весьма неравномерно: сто семь (14,3 процента) среди первых и двадцать (3,2 процента) среди последних. Слово «госпожа» говорило не только об уровне достатка, но и об определенной форме профессиональной компетентности, об определенной мудрости, сопутствовавшей зрелому возрасту. (Например, «дама Агнесса, шелковая ткачиха», платила десять парижских су, «дама Жанна, изготовляющая шляпы» — восемь су, «дама Жиль де Курсель, трактирщица» — пятнадцать ливров».) Слово «госпожа» («дама») происходит из общественного словаря дворян, но сопоставимо не столько с «господином», добавляющимся к именам мужчин, сколько с «мэтром» («мастером») — это слово гораздо чаще встречается в реестре 1297 года, а также в земельных архивах, поскольку, как и «дама», объединяет в себе несколько типов социальных отличий.

    Изучение различных указаний, которые содержатся в документе 1297 года, составленном распределителями налога, побуждает детализировать общие, «монолитные» идеи. Конечно, женское население находится в (более или менее тяжелом подчиненном положении. Но Париж — очень большой город — в конце XIII века (в эпоху динамично развивающегося общества) привносит важные коррективы в это утверждение. Ясно, что женщины, получившие свободу благодаря своей деятельности и признанной общественной роли, по большей части трудятся. Мы вновь обратимся к спискам 1297 года уже с точки зрения отношения к ремеслу.

    Женщины, обретшие свободу благодаря труду

    Прежде нужно сказать несколько слов о методе анализа, используемом не только применительно к женщинам из списка парижских налогоплательщиков. Когда в наименовании хозяина двора за именем и прозвищем идет название ремесла, нет никаких проблем: речь действительно о профессии налогоплательщика. Но таких уточнений очень мало. Применительно к женским дворам их всего семьдесят пять, то есть примерно 5 процентов.

    Другие указания на ремесло могут происходить из прозвания, следующего за именем, данным при крещении. Таких указаний — «прозвище-профессия» — больше всего: пятьсот двадцать пять, то есть 35,5 процента от общего числа женщин. Стоит ли их рассматривать как точную информацию? В записях типа «Агнесса-прачка», «Жанна-перекупщица» или «Жанна-портниха», вероятнее всего, действительно говорится о ремесле женщины, которая упомянута только по имени, без прозвища или фамилии. Это касается многих парижанок из списка Малых. Но возможно, что это просто прозвище, не дающее указаний на ремесло, которым женщина действительно занималась. Если после прозвища указано другое ремесло, тут уж ничего не перепутаешь, однако ясные указания — редчайший случай. Я нашла только три примера: Жанна Портниха, хлеботорговка; Маргарита Кузнечиха, хозяйка таверны; Алиса Каменщица, шелковая ткачиха. Такие «профессиональные» прозвища происходят от ремесла (или прозвища) мужа, если супруга участвовала в работе его мастерской, лавки или небольшого предприятия. Вот, например, Эделина Грузчица, платящая восемь су, и ее зять, указанный только по имени, — Аман, платящий двадцать су. Эта семья грузчиков поселилась на берегах Сены, в 1297 году к ней примкнул зять; что же до матери, Эделины, прозвище и ремесло которой совпадают, трудно сказать, участвовала ли она лично в разгрузочных работах. Нужно ли принимать за «прозвание супруги» названия ремесел, относящихся к перевозкам или строительству, которые получили форму женского рода, как, например, в случае Алисы Каменщицы — наверняка жены или дочери «Каменщика», которая, как мы видели, сама занималась изготовлением шелковых тканей? Но вот вам Маргарита де Шаллоэль, плотничиха. Не стоит фантазировать дальше, ибо списки не позволяют сделать бесспорных выводов. Но в целом такие наименования указывают на профессию, и возможные отдельные ошибки не имеют большого значения для исследования в целом; информация, полученная из названий ремесел, создает достоверную общую картину.

    Зато неуверенность другого рода преодолеть гораздо сложнее. В самом деле, в большинстве записей не содержится никакого указания на ремесло или общественное положение — ни точных сведений, ни намеков. Без всякого сомнения, эти люди в большинстве своем занимаются какой-то деятельностью, на которой основаны их доходы, позволяющие высчитывать налоги. Это также подтверждается счастливым совпадением некоторых сопоставлений. «Тирфер» в других источниках именуется как Жанна Тирфер, или Жанна Тирфер, садовница, или даже госпожа Жанна Тирфер; Агнесса Пахотница в других списках именуется лавочницей; Изабо Костоправка в других списках названа Изабо-знахаркой; Алиса де Варвиль названа также Алисой-белошвейкой или Алисой, белошвейкой из Вервиля. Упомянем еще Жаклин Вивьен, жену Робера Вивьена, называемую также «Жаклин Вивьен, галантерейщица». Очень может быть, что некоторые из женщин, не называвших своего ремесла, жили за счет ренты и своего состояния, но это не являлось правилом для женских дворов, облагаемых налогом, о чем можно судить по списку Малых. Итак, будем придерживаться того, что сообщает нам реестр 1297 года, поскольку такого рода «моментальный снимок» не претендует на роль полной картины или исчерпывающего образа парижанок конца XIII века.

    По числу записей самыми распространенными являются пять ремесел: перекупщицы, горничные (соответственно сорок четыре и сорок две записи), шляпницы, швеи и прачки (примерно по двадцать пять записей).

    Таким образом, мы видим, что в 1297 году парижанки работали в сфере питания: перекупщики и перекупщицы продавали в розницу всякого рода съестные припасы, как нынешние бакалейщики. Они также часто становились горничными, то есть прислугой в доме мещан, где занимались уборкой, ходили за покупками, обихаживали хозяина с хозяйкой. Под их властью находились служанки и «казачки». В списках их имя часто соседствует с именем хозяина или хозяйки. В большинстве записей указано, что они служат горничными в таком-то доме под властью мужчины, другие приписаны к женскому двору. Такие женщины названы только по имени, данном при крещении, с пометкой «горничная такого-то»; одна женщина записана даже без имени, просто как «и его горничная». Все эти указания подтверждают, что личность таких женщин определена посредством дома, в котором они служат (дом указан через его хозяина), а также их подчиненным положением, однако они получают жалованье, чем и объясняется их статус налогоплательщиц; разумеется, за исключением трех случаев («Лоран де Болье — 70 су, Агнесса, его горничная, — 8 су; Жак Жансьен — 16 ливров 10 су, Агнесса, его горничная, — 8 су; Жеффруа Кокатрикс — 15 ливров, Жанна, его горничная, — 6 су»), все горничные присутствуют в списке Малых.

    Три остальных ремесла говорят о производстве, связанном с текстилем (швеи), изготовлением предметов туалета и одежды (шляпницы) и со стиркой белья (прачки). Первый взгляд на женскую работу не приносит сюрпризов: он вписывается в старую схему распределения работ между полами в том виде, в каком ее представляли моралисты, проповедники и прочие традиционалисты среди мужчин. И все же есть нюансы: встречается много мужчин-швецов, некоторые даже занимались стиркой, а один назван горничным. Так что предстоит произвести более углубленное исследование, чтобы установить истинное положение дел с распределением труда.

    Записи, касающиеся трудящихся женщин, весьма разнообразны и образуют далеко не полный список. Их можно распределить по главным видам деятельности, чтобы составить представление о доле женского труда — согласно налоговой картине 1297 года.

    Количество записей, относящихся к каждой группе, округлено и имеет в данном случае лишь относительное значение. Три группы вычленяются из трех других, не столь хорошо представленных. Первая группа ремесел, относящихся к обработке тканей, пошиву одежды и изготовлению украшений и предметов туалета, набрала двести двадцать пять записей. В их числе есть двадцать две прядильщицы шелка и ткачихи; в цеховых уставах XIII века ясно указано, что обработка шелка в Париже — женское дело, налоговые источники это подтверждают. Девять ткачих, восемь «бахромщиц», пряхи и другие работницы, обрабатывавшие лен, шерсть или коноплю, четыре белошвейки, две вышивальщицы, три гобеленщицы также свидетельствуют о том, что этими ремеслами могли заниматься женщины, и это предусмотрено уставом. В швейной области встречаются двадцать пять швей и двадцать пять шляпниц плюс пять изготовительниц головных уборов без всяких уточнений (в ремесленных уставах различали изготовителей шляп с цветами, фетровых шляп и суконных), пять старьевщиц, три галантерейщицы (они занимались торговлей богатыми украшениями), три кошелечницы, две женщины, шившие штаны или торговавшие ими, одна продавщица павлиньих перьев, которыми украшали головные уборы. Порой ремесло указано не так, как оно обозначено в уставе, а по типу конкретной деятельности: так, встречаются: «торговка нитками», женщина, «сматывающая пряжу в клубки», еще одна, шьющая сумы для милостыни, и две, изготовляющие ночные колпаки.

    Вторая группа объединяет ремесла, связанные с пищевым сектором; в ней сто десять записей. Больше всего перекупщиц, но есть еще десять булочниц и одна-две «вафельницы», восемь «пирожниц» (слава парижских пирожков с мясом была велика, Э. Дешан написал стихи с рефреном «Прощай, Париж, прощайте, пирожки»), восемь зеленщиц, восемь «птичниц», торговавших яйцами и птицей, четыре торговки требухой, четыре торговки рыбой и три — селедкой, четыре торговки сыром, четыре молочницы, три торговки пивом; совершенно точно, что женщины могли заниматься любой деятельностью, связанной с питанием. Налоговые источники преуменьшают их число, а следовательно, значение: заявлено только об одной «мясничихе», но многие супруги мясников наверняка работали вместе с мужем, торгуя с прилавка, а четыре торговки требухой и пять — кровяной колбасой свидетельствуют о том, что женщины могли заниматься и таким ремеслом.

    Третья группа более разношерстна, однако ее объединяет одна общая черта: изготовление и продажа предметов повседневного спроса для всех классов парижского общества, любой запрос скромного или богатого клиента мог быть удовлетворен. Здесь встречаются пять торговок воском; домашним освещением занимаются девять свечных торговок и одна торговка лампами; восемь торговок горшками трудятся для простого люда, а торговка хрусталем — только для состоятельной публики. Несколько «сыромятниц», несколько изготовительниц ремней заняты в скорняжном и кожевенном производстве. Упомянуты и женщины, запасавшие дрова, изготовлявшие веревки и различные чехлы и ножны. К этому надо добавить торговок пергаментом, бочками, стеклом. Неужели женщины-налогоплательщицы, о семейном положении которых ничего не известно, в самом деле занимались такими ремеслами, требующими специальной подготовки? Будучи вдовами, они могли заниматься ими на условиях, определенных уставом; обычно от них требовали доказать свои навыки в присутствии присяжных или взять умелого слугу. Но в большинстве записей о женских дворах не говорится о положении женщины, наследующей своему мужу. Такие колебания в интерпретации скудных сведений напоминают о том, что по источникам одного типа не воссоздать реальной ситуации, и нормативных актов для этого недостаточно.

    За этими тремя группами идут еще три, в каждой из которых от семи до пятнадцати записей. Первая объединяет «сельскохозяйственные» ремесла и транспорт, включая «грузчиц». В ней две торговки сеном, одна — овсом, цветочница, две пастушки и одна коровница. Помимо «грузчиц» есть одна лодочница, но перемещение грузов на собственных плечах или на вьючных животных (деятельность, жизненно необходимая в большом городе) не приносит больших доходов, а потому о нем почти не упоминают, когда необходимо иметь некоторое имущество или доходы, чтобы платить налог.

    Две остальные группы соответствуют видам деятельности, которыми чаще занимаются мужчины. Речь идет об обработке металлов и о строительстве. Обнаружились одна оружейница (которая продает или делает доспехи), одна торговка полосовым железом (жена торговца?), одна кольчужница (жена изготовителя кольчуг?), одна ножовщица, три «кузнечихи», две изготовительницы гвоздей и три — булавок, одна женщина-слесарь… Снова возникают всё те же вопросы: можно ли опираться на названия ремесел? Плотница и пять штукатурщиц вновь ставят в тупик. Наконец, три «знахарки» и две повитухи напоминают о роли женщин в деятельности, связанной со здравоохранением, а «школьная учительница» — о воспитании девочек. Напротив, три «мэрши», «превотша», «землемерша» и т. д. — жены мэра, прево, землемера.

    В завершение исследования надлежит сделать несколько замечаний. Разумеется, пройдясь по спискам налогоплательщиков, мы не изменили в корне уже существующих представлений: парижанки, как и другие женщины средневекового Запада, находились под защитой или опекой мужчин — отца, мужа. Как объясняет автор «Парижской домохозяйки», жена доброго буржуа должна вести дом, помогать мужу сберегать его состояние и способствовать поддержанию его общественного положения. Это в еще большей мере касается благородных дам, которые утруждали свои руки, лишь занимаясь вышиванием, — и день чем-то занят, и можно устоять перед греховным соблазном. Учитывая влияние этих социальных и идеологических образцов, можно ли полагать, что большинство парижских налогоплательщиц, перечисленных в списке 1297 года, расценивали свой труд как обязанность, не приносящую им ни почета, ни свободы? Или же, особенно по прошествии времени, в конкретном и неоспоримом месте женщин в мире мастерских и лавок следует видеть некое проявление современности, порожденное большим городом? Ни из какого текста не узнать напрямую, что думали женщины-труженицы. Но те из них, кто держали рукодельню, распоряжались подмастерьями и пользовались уважением в своем цехе, могли на собственном опыте открыть для себя форму свободы, ради которой стоило трудиться. Во всяком случае, они сыграли свою роль в процветании Парижа, возможно, не столь большую, как мужчины, но неоспоримую.

    Анализ рядового женского трудящегося населения, основанный на налоговых источниках 1297 года, относится к определенному периоду в истории столицы — периоду экономического роста, способствовавшего фактическому раскрепощению. В последующие два века ситуация изменилась. Начало XV века, эпоха кризисов и войн, было очень тяжелым временем, и множество семей из-за гражданской войны арманьяков и бургиньонов, а также в связи с иноземным нашествием были вынуждены бежать из города и могли рассчитывать лишь на родственников, оставшихся в Париже, чтобы спасти хотя бы часть своего достояния. Самым бедным было нечего спасать и уже нечего искать из-за экономического кризиса, поразившего столицу в 1420–1450-х годах.

    Налоговые источники, опубликованные Жаном Фавье, который подробно комментирует списки 1421, 1423 и 1438 годов, позволяют уловить черты грубой реальности. Весьма показательны в этом плане списки дворов, освобожденных от налогов, поскольку их изначально обложили чересчур высокой пошлиной (они содержатся в реестре налогоплательщиков за 1421 год). Девять женщин из шестидесяти, фигурирующих в списке, освобождены от налогов, потому что это вдовы, оставшиеся без средств (пять случаев), одна скончалась, не оставив ничего, одна слепа и еще одна, названная «барышней», понесла тяжелые финансовые убытки. Распределители налогов, которые не стали терять время и трудиться понапрасну, записывая бедняков или изгнанников, с которых нечего было взять, все же обложили пошлиной обедневших, приняв их за платежеспособных зажиточных людей. Такие ошибки показывают масштаб бедствий и разорения. В списке есть еще трое мужчин, которых освободили от налогов, поскольку они содержат семью. Но в этом перечне наряду с теми, у кого «ничего нет», кого нет на месте и с кого нельзя взыскать налог, поскольку «неизвестно, где их искать», есть и другие, которые не платят, потому что пользуются привилегиями, не учитывавшимися в первом списке: военные на действительной службе, люди, занимавшиеся сбором «займа», несколько непарижан, которые платят налоги по месту жительства. Эти списки тоже создают образ женщин и показывают их роль в тот военный период. В числе парижан, платящих самые высокие налоги, есть несколько женщин, но в целом в этот период женщины-налогоплательщицы занимают более скромное место по сравнению с эпохой Филиппа Красивого, когда число женских дворов превышало 14 процентов. В перечне 1421 года указано 9,6 процента женских дворов, в списке 1423-го — 4,5 процента, а в реестре 1438-го — 5,8 процента. Такое сокращение трудно недооценить, оно выражает ослабление роли женщин в столичном обществе. Когда мир был восстановлен и дела вновь пошли на лад, похоже, что в процессе всеобщего движения за «восстановление порядка» во второй половине XV века женщины не вернули себе независимости, считавшейся излишней; наоборот, женский труд был принижен, смешан с проституцией, которая использовала его как прикрытие. Необходимо углубленное исследование, чтобы проверить, насколько обоснованно такое впечатление, однако источники уже не создают представления о том, что женский труд был распространен и почетен, как в конце XIII века.

    Пример средневекового Парижа вписывается в общее правило: вне монастырей, которые могут принять только небольшое число монахинь, поступивших туда по доброй воле или силком, женщинам уготойан лишь семейный очаг. Они — оберегаемые дочери, супруги, матери. Семейный круг дает наибольшую защиту, возможности личного преуспеяния, но и, конечно, устанавливает ограничения. На этой основе создается более сложная история, чем можно было ожидать: история подчинения, строгость которого ослабевает или усиливается в зависимости от эпохи. Напрашивается вывод о том, что процветание и динамизм столицы связаны с возможностью раскрепощения женщин в большом городе.

    Избранные связи и необходимая взаимозависимость: объединения и товарищества

    Работа, общественная деятельность и требования религии побуждали парижан объединяться, создавать свободные союзы, подбирать себе компаньонов, товарищей. Эти отношения переплетались с теми, что были связаны с общественным рангом и положением в семье. Ибо никто и не помышлял жить без друзей и родственников, одиночка был подозрителен и беззащитен.

    Таким образом, отношения между соседями создавали прочную сеть общественных связей, которые укреплялись родственными связями, о чем говорится и в налоговых документах.

    В этих источниках прежде всего представлена норма: в мастерской, рукодельне, лавке вокруг мастера образуется группа учеников и подмастерьев. Эта небольшая община, размер которой меняется по ходу истории семьи и деятельности, осуществляемой мастером, обычно не вычленяется в отдельную единицу в таких источниках, как податные списки, ибо находится под властью хозяина дома, а в списках упоминают только его. Но когда в этих списках указаны объединения между родственниками или компаньонами, те же источники сообщают более точные сведения об этих союзах. В списке 1297 года тому есть примеры.

    Под словом «товарищ» подразумевается компаньон, как показано в списке «ломбардов» — итальянских финансистов и купцов, поселившихся в Париже. В записях имя часто сопровождается припиской «сотоварищи», или же двор обозначен как «товарищество такого-то». Уроженцы Пьяченцы, Венеции, Пизы и Генуи создали разнообразные коммерческие и банковские общества по всему Западу, не оставив без внимания такой важный центр, каким был Париж в конце XIII века.

    Богатые парижские купцы объединялись уже давно; муниципальное образование Парижа — порождение ганзы речных торговцев. Торговые связи столицы с источниками снабжения и более широкие экономические отношения проходили через ассоциации, поскольку ярмарочные торговцы должны были объединяться с парижскими купцами, чтобы вести дела в Париже. Такие торговые или финансовые ассоциации принимали самые различные формы и постоянно поддерживались на протяжении всего Средневековья. Их изучение относится к сфере экономической истории, но некоторые аспекты касаются и повседневной жизни парижан.

    В самом деле, ассоциации затрагивали не только богатых купцов, ведущих зарубежную торговлю, но и любую производственную и торговую деятельность в городе. Создаваемая на определенное время с правом продления этого срока, порой просто по устному договору, ассоциация позволяла увеличить капиталовложения, а следовательно, и прибыли. Она была формой взаимопомощи и солидарности, избранной самими ее членами, в отличие от семейной группы, которая ограничивала личную инициативу.

    В списках 1297 года упомянуты сто пятьдесят шесть мелких ассоциаций, в три десятка из которых входят люди, не являющиеся родственниками. В шестнадцати записях говорится об объединении двух или более компаньонов, с которых взимался общий налог, несколько указаний на профессию (горшечник, оружейник, ювелир, ножовщик, бакалейщик, шорник, трактирщик, портной) показывают, что в любом ремесле допускался такой тип организации с разделением власти. Чаще всего объединялись два человека (не считая, разумеется, членов обеих семей и наемных рабочих или учеников), но иногда это была более широкая группа, как в случае мэтра Гильома ле Мира, бакалейщика Жана де Круассана или Жирара Дессу-ле-Ре и Дурде Кошона. В эту категорию объединений можно включить записи, в которых говорится о слуге: например, Жак Фетрие и слуга его Жаке или пивовар Гильом дю Буа и слуга его Тома. Вот еще два уточнения, добавленные, чтобы лучше определить личность зарегистрированных налогоплательщиков: компаньоны Жефруа и Робен названы «англичанами», трактирщики Жан Сервуазье и товарищ его Жан тоже записаны «англичанами». Обнаружить в таких списках ремесло и происхождение человека можно редко, ибо групповые записи, как, впрочем, и все остальные, весьма лаконичны. Некоторые ограничиваются двумя именами, например Гильом Фламан и товарищ его Ламбер. Помечены группы, объединяющие мужчину и женщину: например, Абрам Жонглер и Жанна Алебран; Жанно Пан из «Яблока» (речь о вывеске на доме) вместе с Жанной, дочерью Девы (вероятно, женское прозвище); Пьер Лаллеман, трактирщик, и дама Жанна Маррельер; Пьер де ла Ферте, хирург, и Жанна Куафер. («Куафер» — «парикмахерша» — здесь можно считать прозвищем, ибо вполне вероятно объединение хирурга, то есть практикующего медика, перевязывающего раны, лечащего переломы и ушибы — эту профессию врачи из университета уподобляют ремеслу цирюльника, — и сиделки или знахарки.) Наконец, могут объединиться две женщины, как Эмелин Агас и товарка ее Мари или Мартина Бегинка и товарка ее Жанна.

    Примеры, почерпнутые из налоговых источников 1297 года, говорят о возможности небольших объединений между людьми одного ремесла; пройдясь по источникам такого типа, но относящимся к другой эпохе, мы получим иной спектр ремесел. Важно отметить, что такие объединения по выбору составляют жалкое меньшинство по сравнению с семейными центрами под властью одного главы. Глава порой женского пола, но групп, управляемых женщиной, всё еще мало. Подавляющее большинство «дворов» — семейные и находятся под мужским единовластием.

    Организация городской экономической деятельности в ремесленных цехах, признанных городскими и королевской властями, являет собой прекрасный пример создания взаимопомощи между людьми вне семейного круга. При обычных обстоятельствах цех обеспечивает своим членам защиту и хорошие условия жизни. Порой устав выходит за рамки негласной солидарности и регистрирует частные формы помощи, которую гарантирует цех. В книге Этьена Буало есть тому доказательства.

    Важно различать, когда это возможно, цеховую общину и цеховое товарищество, потому что первая объединяет только тех людей, кто непосредственно участвует в деятельности (мастеров, слуг, учеников — как мужчин, так и женщин), тогда как второе объединяет всех, кто проживает вместе с членами этого цеха: жен, когда они не работают вместе с мастером, детей и всю домашнюю прислугу. Солидарность в объединении людей одного ремесла можно оценить по ее действию. Солидарность в товариществе ясно выражена: помогать тем своим членам, которые попали в беду и нуждаются в помощи. Около 1268 года ремесленные товарищества не всегда отличались от общины, о чем свидетельствуют уставы.

    Совокупность конкретных ссылок на предусмотренное оказание помощи показывает, что два десятка зарегистрированных цехов из ста одного особо позаботились об организованной коллективной взаимопомощи. Однако из этого не следует заключать, что остальных это не волновало, просто на тот момент они не сочли необходимым записывать уточнения о благотворительной деятельности в отношении нуждающихся членов цеха.

    Восемнадцать цехов ссылаются на товарищество, используя это слово или, как каменщики, указывая часовню Святого Блэза, своего покровителя, — приют товарищества; два цеха (латунщики и пряжечники) приводят такие же уточнения, но не используют это слово. В уставах товарищество предстает исключительно как касса взаимопомощи, которую следует пополнять. Для обеспечения доходов некоторые цехи требуют, чтобы ученики, вступающие в корпорацию, платили своего рода вступительный взнос. Другие используют штрафы за нарушения цеховых правил, выделяя часть из этих денег на внутрикорпоративную благотворительность. Оба типа доходов могут пополнять «кубышки», как в письменных источниках называются кружки и шкатулки, в которых хранятся общие деньги.

    Так, обработчики хрусталя устанавливают вступительный взнос в размере десяти су (пять выплачивает ученик и пять — мастер), изготовители фетровых шляп требуют десять су без всяких уточнений, но портные довольствуются четырьмя су. В уставах уточняется, что ученик не может приступать к учению, не уплатив оговоренную сумму, и некоторые, например шорники, уточняют, что забывчивые мастер и ученик будут оштрафованы. Другие говорят, что ученик, затягивающий срок службы, чтобы не платить за обучение, должен тем не менее выплачивать взнос; изготовители грифельных досок требуют два денье вместо двух су, пуговичники уточняют, что нанятые ученики, платят за них или нет, должны товариществу пять су, которые уплатят сами или за них выплатит мастер, под страхом штрафа в десять су, который добавится к пяти су обязательного вступительного взноса.

    Другим способом пополнить «кубышку» было пересыпать в нее часть штрафов, которыми присяжные облагали нарушителей. Резчики отчисляли со штрафов по пять су, булавочники и перчаточники — по два су. Последние объясняли, что эти два су идут «на поддержку бедняков из их товарищества»; портные поступали также и объявляли в одной из статей своего устава, что подмастерье, допустивший промах в работе, должен отработать один день, выручка от которого поступит мастерам-старшинам цеха «на поддержку бедняков». Бедняков порой называли конкретно: сироты, чей отец принадлежал к цеху; ученики, которых обедневший мастер не может держать при себе; и, как уточняют повара, старые мастера или подручные, которые уже не в силах работать.

    Следует ли заключить, исходя из уставов, настаивающих на выплате взносов, что одним цехам было труднее, чем другим, наладить взаимопомощь и сборы «на черный день»? Или что в одних цехах было больше бедных мастеров, стариков или сирот, или же им было труднее пополнять кассу взаимопомощи? Ясно одно: не все цехи придавали большое значение этим вопросам.

    Некоторые проявляют заботу не только о собратьях по ремеслу и их семьях. Богатый цех ювелиров поясняет, что в праздничные дни и по воскресеньям лавки закрыты за исключением одной. Прибыль от воскресных дней перечисляется в «кубышку» товарищества. На Пасху эти деньги передаются в Отель-Дьё, чтобы устроить обед для бедных, находящихся в этом богоугодном заведении. Среди ремесел, относящихся к пищевому сектору, рыбники, торгующие речной рыбой, записали в уставе, что рыба, конфискованная за несоблюдение условий торговли, передается бедным в Отель-Дьё или узникам в Шатле. Это классическая форма благотворительности: помогать бедным, больным и заключенным. Известно, что в тюрьме, где находились обвиняемые в ожидании суда, узников не кормили и заставляли платить за содержание. Заключенных, не имевших поддержки со стороны родных или друзей, содержали на благотворительные пожертвования, и все христиане должны были вносить посильную лепту.

    На протяжении этого периода создавались товарищества и других типов. В Средние века их было много, и историки уже давно подчеркивали пользу таких ассоциаций: в XIX веке их рассматривали как предшественников профсоюзов, защищающих своих членов и оказывающих им помощь.

    В Средние века объединения, не находившиеся под контролем властей, легко вызывали подозрения, и историки подчеркивали их политические и социальные аспекты, тревожившие власти. Опасность заключалась в том, что они объединяли клириков и мирян, мужчин и женщин всех сословий, и такое смешение грозило нарушением существующих порядков. Поэтому товарищества были запрещены после волнений в столице в XIV веке, потом восстановлены, но под надзором представителя парижского прево. В наше время историки делают акцент на религиозном аспекте таких обществ. Братства, почитающие какого-нибудь святого, Пресвятую Деву, Христа; товарищества милосердия и взаимопомощи, основавшие и содержавшие странноприимные дома; братства кающихся, примером которых служат южные флагелланты, — такие товарищества были проникнуты благочестием и заботой о спасении души: здесь важна не столько материальная поддержка в земном мире, сколько помощь при переходе в мир иной, и братья своими молитвами, организацией похорон внушали людям, отрезанным от семейных и сельских корней при переселении в город, чувство уверенности в том, что их окружает и поддерживает чуткая община.

    Париж не стал исключением, и в столице помимо цеховых товариществ начали развиваться многочисленные братства. Объединение обеспечивало помощь и взаимовыручку в материальном и духовном плане. Церковные службы и крестные ходы на праздник святого покровителя, в которых участвовала вся община, напоминают о главенстве религиозных требований. Ежегодное пиршество, на котором совместно вкушали обильную пищу и пили вино, привносило более светскую поддержку и укрепляло связи внутри общины. Материальная поддержка сирот, пожилых или больных подмастерьев была выражением солидарности в бренном мире. Похороны, церемония которых была тщательно расписана в уставах, обеспечивали покойному молитвы и помощь всех его коллег в горнем мире.

    Другие сообщества возникали прежде всего как светские учреждения; принадлежать к тому или иному из них значило занимать определенное место в свете. Когда к ним принадлежали государь или члены его семьи, ясно, что это счастье распространялось на всю общину. Уставы таких сообществ предусматривали чаще всего, помимо вступительного взноса, шефство над одним или несколькими собратьями, что придавало кооптации в них определенную избирательность. Зато братства флагеллантов не имели успеха в Париже: как и высшие церковные власти, руководство столицы остерегалось чрезмерного покаяния, на котором был основан успех этих итальянских братств. Но благотворительные общества, основывавшие и содержавшие больницы, были могущественны и активно действовали в столице: помогали бедным, принимали паломников и странников, хоронили мертвецов, найденных на улице. В подобные объединения входили богатые буржуа, дворяне и самые неприметные люди. Такие связи накладывали отпечаток на их повседневную жизнь.

    Глава девятая

    Образ жизни

    Юридические рамки, задаваемые уставами, конфликты и правонарушения всякого рода, заставляющие жителей столицы предстать перед судом Шатле, перед парламентом или попросту перед судом сеньора, сообщают сведения об истории парижан, но плохо освещают течение их повседневной жизни, оставляя в глубокой тени большую часть населения. Однако такие документы содержали ссылки на мелкие подробности, объединяя и сопоставляя которые, можно несколько восполнить пробелы.

    Так, семейная жизнь мало представлена в источниках, поскольку считается обыденным делом, а потому не заслуживает внимания хронистов и составителей документов, или же чересчур личным, чтобы излагать ее на бумаге. Разумеется, такой перекос в информации мешает исследованию, скрывая глубинные перемены в повседневной жизни семейного круга. В конце Средневековья силы, сплачивавшие объединения людей, наверняка ослабли. Потрясения, связанные с войнами и кризисами, заставили принять то, что уже частично осуществилось на практике: предоставить место личностям и их инициативе. Нужно уточнить еще много моментов, чтобы представить различные образы жизни, их преемственность и изменения. Чувствуется, что манера жить, работать и отдыхать, выполнять религиозный долг и свои общественные обязанности, — все эти грани повседневной жизни частично от нас ускользают за неимением достаточного количества прямых свидетельств.

    Этот подход можно дополнить взглядом под иным углом зрения, освещающим роль религии в повседневной жизни, иначе рассмотреть связи между частным и общественным, чтобы понять, как сочетались или противоречили друг другу социальные требования и необходимые изменения: как сохранить иерархию, установленную Богом, как узнать, каково твое место в этом мире, чтобы не лишить себя шансов на спасение, но и как принять перемены, связанные с бедами и испытаниями, ниспосланными Богом грешным людям? Еще не идет речи о том, чтобы собрать все это воедино, однако объединить некоторые подтвержденные документами части все же можно. Отношения между частным и внутренним, с одной стороны, и внешним, чуждым или общественным, с другой — полезный инструмент, чтобы хоть частично изучить эти реалии.

    В повседневной жизни перемешаны все аспекты, различаемые историей, вот почему обычное и привычное порой проникает в архивы, расцвечивает образы, рассказы, посвященные совсем другому. Чтобы упорядочить наше исследование, мы начнем с материальной основы — дома, попытаемся понять, как в нем жили, как работали, и таким образом выделить область отношений с внешним миром и частной средой. Движимое имущество, инструменты и утварь также сообщают сведения о материальных аспектах быта.

    Затем мы обратимся к повседневным заботам и нуждам большинства жителей: питание, одежда, развлечения. По ходу сделаем акцент на поведении, жестах, вкусах и верованиях, привносящих краски в привычный мир парижан и парижанок

    Частное, личное и общинное

    Определив рамки, очерчивающие область частного и область взаимоотношений с другими людьми, мы зададим направление для размышлений.

    Граница между религиозным миром и миром светским строго соблюдается, поскольку того требует Церковь. В столице общинный мир обители, монастыря (мужского или женского) достаточно хорошо известен, но он интересует лишь очень небольшую часть населения. Мы уже знаем, что парижские религиозные учреждения не слишком отличались от прочих монастырей, разве что были более многочисленны и в них проживали более крупные общины. Их образ жизни строго регламентирован и не допускает никакой парижской специфики, напротив, основывается на подчинении долгу, на общей и контролируемой ответственности. Тем не менее наличие в столице университета послужило толчком к основанию благотворительных учреждений для студентов, и коллежи взяли за образец общие нормы совместного проживания в обители или монастыре.

    Миряне знали о таком образе жизни, они могли восхищаться им или критиковать его, но знали, что эти правила жизни — не для них. Поскольку миряне составляли основную массу населения, то именно они, изменяя или приспосабливая свой способ существования, произвели в нем важные перемены. В результате личность получила относительную свободу, ее запросы обрели большую силу (такие явления часто отмечались в истории конца Средневековья). Миряне стремились к религиозной жизни, менее подчиненной духовенству; индивидуумы в светском мире требовали для себя большей независимости, поскольку очень часто обстоятельства вынуждали их выпутываться из сложных ситуаций самостоятельно и начинать жизнь с нуля. Такие проблемы возникали не только в Париже, но огромный город конечно же чаще рождал их. Вот почему мы рассмотрим лишь образ жизни мирян, ведь светская жизнь — главный удел бренного мира.

    В первую очередь важна материальная обстановка. Изучение домов, в которых живут семьи, задаст первые характеристики, которые, однако, надлежит тщательно исследовать, поскольку архивы предоставляют интересные и точные сведения.

    Жилище: от дворца до хижины

    Диапазон жилищного фонда столицы чрезвычайно широк.

    Внутреннее убранство королевских и княжеских резиденций, жизнь двора, ближний круг, жизнь чиновников и королевских слуг недоступна и неизвестна большинству парижан. В XV веке, когда государь уже больше не проживал в своей столице, двор и мир большой политики почти совсем исчез с привычного горизонта жителей покинутого мегаполиса. Однако богатство и роскошь королевского двора наложили глубокий отпечаток на жизнь в Париже. Ибо король и его окружение не замыкались в особом мире, не показывали связи с городом и его населением. Для этой богатой и расточительной (положение обязывает) клиентуры трудилась целая армия ремесленников и художников. Это обстоятельство в значительной степени обусловило художественное значение Парижа, и ореол высокого искусства ярко освещал и сам город, и горожан. Количество и качество парижских ремесел — связанная с этим черта, сохранявшаяся еще долго по прошествии Средних веков. Накопленные знания и навыки, технический прогресс (в частности, в области строительства и оборудования домов) приживались здесь раньше и распространялись лучше. Все это придавало столице лучшее, чем в других городах, качество жизни, что вызывало у парижан законную гордость, как говорится в литературных источниках XIV века, или тщеславие, как скажут некоторые авторы эпохи Возрождения — например Рабле.

    Королевские дворцы — Лувр Карла V, дворец Сен-Поль Карла VI, дворцы герцогов Бурбонов, Бургундских, Беррийских, парижские резиденции церковных иерархов выделялись на общем фоне и являли собой пример, более или менее доступный для подражания. Особняк нотабля, дом богатого буржуа или зажиточного мастера — упрощенные вариации на тему какой-нибудь из этих роскошных резиденций. Начиная с самого скромного жилища, дома начинают расширяться по мере того, как семья поднимается по социальной лестнице, затем становятся разнообразнее, как только семья достигает достаточного уровня богатства, чтобы подражать идеальному образцу.

    Первый знак социального преуспеяния состоял в увеличении дома, вокруг которого возникали новые постройки, дворы и даже сад. Повествовательные тексты и литературные источники, зачастую скупые на подробности, характеризуют богатый дом попросту его величиной. Роскошный дворец герцогов де Бурбонов поглотил три десятка домов, красивые особняки вырастали на месте нескольких обычных построек. Частная и личная жизнь начинала расцветать, как только исчезала необходимость тесниться.

    Но роскошные резиденции отличались от обыкновенных строений и качеством строительных материалов. Черепица и шифер для кровли, мрамор и резной камень для фасада и несущих конструкций, витражи в окнах, дорогая древесина для обшивки стен, а также плиты для мощения полов — отличительные особенности богатой резиденции. На иллюстрациях к манускриптам, посвящены ли они священной истории, жизни государей или литературному рассказу, зачастую имеются точные изображения таких элементов роскоши в строительстве. Изобилие и богатство мебели внутри особняка является дополнительным «подтверждением» высокого социального ранга и знатности семьи, проживающей в доме.

    В большом, хорошо выстроенном и украшенном доме было достаточно комнат, чтобы закрепить за некоторыми из них одну основную функцию. В королевских и княжеских резиденциях были парадные залы и спальни — просторные помещения, в которых государь представал во всем своем великолепии, где проходили официальные приемы, церемонии бракосочетания, рождения или похорон. Парижские замки имели мало собственно военных черт (защитные стены, башни и прочие оборонительные сооружения), лишь дворец Иоанна Бесстрашного был сильно укреплен, а особняки буржуа обладали только некоторыми защитными элементами, как, например, особняк Жака Дюси. Но дворец герцога де Бурбона, примыкавший к Лувру, был, кажется, снабжен лишь крепкими воротами, которые запирали на ночь и постоянно охраняли. В таких резиденциях имелись галереи, предназначенные для игры в мяч, оружейные, бани — все те элементы роскоши, которые предоставлялись жителям мегаполиса за деньги, но знатные особы имели их в своем постоянном распоряжении.

    Дома нотаблей, богатых буржуа или ближних слуг монархии воспроизводили собой в более скромном варианте просторные княжеские дворцы. В этих домах тоже было большое количество комнат, причем некоторые имели свое особое назначение.

    Не достигая уровня комфорта и красоты дворцов или богатых особняков, обычные дома, даже самые примитивные, подтверждали и обеспечивали социальный статус тех, кто ими владел и в них жил. Цеховые уставы требовали от мастеров обладать домом, чтобы иметь возможность принимать учеников, быть «домохозяином», иметь место жительства, где их можно было бы найти, как говорится в уставе рыбников. Разумеется, в таких скромных жилищах зачастую было трудно выделить помещение для одного-единственного назначения или для одного человека. И чем ниже ступень социальной лестницы, тем меньше площадь дома, а следовательно, и реальные возможности оградить частную жизнь и личное пространство.

    Но даже когда жилье сводилось к одной комнате, будь только крыша над головой и запертая дверь, отгораживающая от внешнего мира, семья могла иметь свою частную жизнь, а вместе с ней — признанный социальный статус. Замки, ставни, засовы — все это использовалось для запирания дверей и окон, исходя из главной заботы — безопасности. В уставе каменщиков запрещается работа по ночам, разве что нужно закончить проем для двери или окна, выходящего на улицу. Замкнутое пространство становится частным, и, без сомнения, забота о надежных запорах, о которой говорится в текстах, подкрепляется заботой о том, чтобы гарантировать себе свой угол. Взгляд на частную и личную жизнь сквозь материальные рамки жилья приводит к выводу, справедливому не только для средневековой эпохи: такой жизни были лишены все, чьи доходы не позволяли снять или купить место для проживания в Париже.

    Замкнутое и открытое пространство: частное и общественное

    Жилище может сообщить сведения о том, как жили его обитатели, но для этого нужно его подробное описание. Однако в архивных документах редко описываются обычные дома, детали их планировки и использования. Нужно искать малейшие разрозненные указания, которые зачастую подтверждают, что наши представления были верны, но в то же время ставят еще более неожиданные вопросы.

    В первую очередь удивительна лаконичность документов, связанных с недвижимостью, тогда как в них ожидаешь найти подробное описание продаваемого дома. Почти никогда не приводятся размеры: к слову «дом» порой добавляется лишь прилагательное «большой» или «маленький». О внутренней планировке речи почти не идет, разве что замечание о каминах, отхожем месте, порой указание на количество построек, но никогда — на количество комнат. В XV веке за словом «дом» следует перечисление строений, дворов, сада, конюшни, колодца. Такие документы грешат краткостью и неточностью.

    Другие источники не столь скупы на подробности: это сметы на ремонт и восстановление домов в конце Средневековья, описи имущества после смерти, в которые заносят движимое имущество, обнаруженное в разных комнатах дома, и их примерную стоимость, а кроме того — всяческие уточнения, которые при случае можно найти в любом документе. На этой основе можно воссоздать несколько общих черт и проследить эволюцию жилья от XIII до XV века.

    Совокупность построек, дворов и садов обозначается словом «дом», под ним же подразумевается группа проживающих в нем жильцов. Будь это обычный дом или особняк богатого буржуа, внутренняя планировка основана на связи между внешним — чужим и внутренним — личным. Чем больше дом, тем лучше организовано распределение между этими двумя жизненными полюсами. Обычай выделять одну комнату для конкретной цели переходит и в простые жилища. Эта медленная эволюция в образе жизни парижан находит отражение в лексиконе: в нем выделяется группа терминов, относящихся к интерьеру.

    Две комнаты обеспечивают связь между внешним и внутренним миром дома: рукодельня ремесленника и большая комната, которую в текстах называют залой.

    Рукодельня — пространство для труда, это помещение обязательно имеет выход на улицу, как объясняют изготовители медных пряжек в той статье устава, где уточняется, что следует «работать на улице, у открытого окна или у полуоткрытой двери». Само это помещение подробно не описано, но можно предположить, что большинство ремесленников использовали рукодельню как жилую комнату — по вечерам, когда окно закрыто, а дверь заперта.

    Зала служила местом встреч и общения между теми, кто живет в доме, и посторонними людьми: ближайшими соседями, собратьями по ремеслу, друзьями, родственниками, посетителями и всеми, кто как-либо связан с домочадцами. Автор «Парижской домохозяйки» объясняет в своих наставлениях молодой жене: с самого утра хозяйка дома должна позаботиться об уборке залы — велеть ее вымести, вымыть пол, перетряхнуть подушки, коврики и подушечки на стульях, чтобы выбить из них пыль. Эти комнаты приводили в порядок в первую очередь, поскольку там принимали посторонних, они должны были быть готовы с самого утра, то есть сверкать чистотой и поддерживать доброе имя хозяина дома и его семьи. После выполнения этой работы прислуга могла заняться уборкой других помещений, где гостей не принимали.

    В зале стояла самая красивая мебель и самая красивая бронзовая или серебряная посуда. Кувшины, чаши, кубки и прочие сосуды, блюда и горшки выставлены на полках сервантов (такой предмет мебели порой упоминается в описях). Эти изящные и ценные предметы украшают залу и отражают социальный статус семьи. Основная мебель состоит из различных стульев, скамей со спинками и без, сидеть на которых удобно благодаря подушкам. Яркие ковры со всевозможными узорами призваны подчеркнуть красоту залы и произвести впечатление на гостей. Столы, упоминаемые в описях, — на самом деле столешницы, которые ставят на козлы и накрывают перед принятием пищи. Когда стол больше не нужен, его разбирают и прячут, освобождая комнату. Из другой мебели в зале находятся сундуки с богатой отделкой и красивыми замками. Эти сундуки при случае используют в качестве сидений. Почти всю такую мебель легко можно переставлять в зависимости от потребностей момента. В этой утонченной комнате собраны предметы роскоши и удобства, которые определяют красивое жилище: разноцветные стекла в окнах, плиточный пол, стены, обшитые деревянными панелями или затянутые коврами. Летом по полу разбрасывали свежескошенную траву и цветы. Освещали комнату свечами в подсвечниках и канделябрах — роскошь праздничных и приемных дней. Красивые и дорогие вещи находились в особняках сильных мира сего, а прочие парижане располагали ими лишь по мере своих доходов и социального положения.

    В зале также был камин: он греет, освещает, успокаивает, а потому собирает вокруг себя домочадцев, принимают ли они гостей или просто остаются в семейном кругу. Во многих парижских жилищах имелся такой современный способ отопления, и наверняка в процентном соотношении в Париже было больше каминов, чем в других городах. Камин у стены с очагом и трубой для отвода дыма стоил дорого и его следовало устанавливать уже во время строительства. Но если он был, то означал благосостояние и роскошь{21}. Автор «Домохозяйки» ссылается на этот островок комфорта в доме, когда пишет о настоящем «колдовстве», которым жена привораживает мужа. Чтобы удержать супруга, молодая жена должна стараться сделать свой дом как можно уютнее, и автор приводит пословицу — деревенскую, как он говорит: «Три вещи гонят мужчину вон из дома: худая кровля, дымящий камин и сварливая жена». Позднее он возвращается к чарам жены, которая умеет принять мужа, вернувшегося домой после работы: она устраивает его подле очага, чтобы он переменил намокшую одежду на сухую и чистую, а когда он согреется и отдохнет, она приголубит его в постели. Слова о том, как удержать мужа, стараясь поддерживать уют в доме, не содержит ничего удивительного для современного читателя, зато ссылка на колдовство напоминает о том, что в XV веке, в том числе и в Париже, страх перед наведением порчи, «дурным глазом» и прочими угрозами такого рода был присущ многим. Сам автор «Домохозяйки» как будто в это не верит и, рассуждая о том, что искренней любви и постоянной заботы об исполнении обязанностей супруги достаточно, чтобы удержать мужа, выражает ироническое недоверие по отношению к предрассудкам, от которых он избавился благодаря своей образованности и вращению в среде нотаблей{22}.

    Все другие помещения в доме чаще всего обозначались просто словом «комната» — термин, не сообщающий о конкретном предназначении, но указывающий на то, что речь о помещении, отведенном для семьи, куда обычно не проникают посторонние. Такие комнаты относились к частной жизни. Купец мог установить там шкафы и сундуки и хранить в них свои бумаги и счетные книги, мог принимать там клиентов или деловых партнеров. Профессор или нотариус мог держать свои книги и записи в комнате, где стояли письменный стол и конторка, в ней он работал, а на ночь запирал ее. В конце XV века в более подробных документах такие помещения называют конторами, но есть все основания предположить, что они существовали и в предыдущие века.

    В Средние века в любой комнате могла стоять одна или несколько кроватей; днем комнаты служили апартаментами для членов семьи, которые не имели дел с посторонними, — женщин, детей и женской прислуги. Похоже, что «женская половина» составляла центр частного и личного пространства, но, за исключением литературных повествований, не все из которых касаются Парижа, очень мало текстов сообщают об интерьере дома и о том, как там жили. В описях говорится о спальнях, но в таком случае речь идет о кровати, балдахине, пологе и покрывале — такой предмет мебели мог закрываться и образовывать частное пространство в центре частной комнаты. Удобство и красота кровати представляют собой одно из плотских наслаждений, которые бичуют моралисты, и роскошь бытия, воспеваемую поэтами и литераторами.

    В документах порой называется кухня, расположенная в основном здании или в пристройке, выходящей во двор и находящейся рядом с колодцем: это пространство предназначено для приготовления пищи. Пол в этом помещении плиточный и слегка наклонный для стока жидких отходов в «слив» — желоб, выходящий во двор или на улицу; постоянное оборудование кухни дополнено очагом, снабженным крюками для котлов, треножниками, котелками и прочей утварью, перечисляемой в описях, поскольку любые предметы из железа, даже бывшие в употреблении, обладают рыночной стоимостью в отличие от глиняной посуды или деревянных предметов, которые в описях не упоминаются. Такие минимальные удобства — очаг, водоснабжение, вывод отходов — оставались признаком бесспорного достатка, так как во многих жилищах кухни не было, лишь очаг, используемый для разных целей, а то и простая жаровня.

    Колодец, сад, двор (мощеный или немощеный), служебные пристройки, различные чуланы — для дров, инструментов, сараи с сеном или зерном, стойла для вьючных животных характеризуют зажиточный дом. Разумеется, можно представить большое разнообразие домов, включающих тот или иной элемент богатства и комфорта идеального городского особняка. Дифференциация комнат, их убранства, наличие уборной, которую в текстах называют отхожим местом, — все это встречается в домах зажиточных буржуа, крупных торговцев или обеспеченных клерков. Упоминания названий комнат и некоторые подробности, сообщаемые в документах по случаю раздела или ремонта, свидетельствуют о том, что элементы комфорта и более специализированное использование внутренних помещений получили широкое распространение.

    Зато в описях ничего не сказано о том, как жили в таких комнатах, никогда не приводится количество людей, живших в доме. Подобные аспекты выходят на свет, когда в какой-нибудь адвокатской речи, исповеди, прошении о помиловании повествуется о событии, случившемся в доме. На многие вопросы, даже самые заурядные, в таких документах ответа не найти, например: в супружеской постели спали два человека, а остальные члены семьи — дети, родственники, а также вдовы и пожилые вдовцы, прислуга — спали каждый в своей постели, но как именно: по несколько человек в одной комнате или вместе на общем ложе? Обычным ли делом было делить с кем-то свою постель? Было ли в спальных помещениях, рядом с красивой кроватью и спальней, например, ложе для служанки или лакея, даже ночью находившимися на службе? Так было заведено у знатных особ. Личное и частное не смешивались; пространство, закрытое для посторонних, разделяли с другими домочадцами.

    Конкретный пример образа жизни, наверное, подходящий для домов богатых купцов, был отмечен, поскольку фигурировал в расследовании преступления. Речь идет о свидетельских показаниях по поводу кражи, совершенной в 1339 году ломбардом по имени Гимаш, слугой парижского бакалейщика, которому он служил три года, а потом украл у него мешок с большой суммой денег. Гимаш отнес этот мешок к другому ломбарду по имени Боннель Фей, проживавшему в монастыре Сен-Мерри, потому что хорошо его знал. Сохранившиеся документы не касаются обстоятельств, приведших к обвинению вороватого слуги, следствие пыталось установить, знали ли Боннель Фей и его люди, что деньги краденые.

    Рассказ о краже приводит нас в дом бакалейщика по имени Гаспар де Монтрей. Гимаш объяснил, что он спал в одной комнате с другим слугой, но у каждого была своя кровать. В полночь Гимаш вышел, не разбудив своего товарища, вооружился железным шпателем, служившим для приготовления варений, и взломал замок на двери в комнату своего хозяина. Однако хозяин спал не там, что, кстати, и сделало возможной кражу. Комната наверняка служила кабинетом, но там была кровать. Рядом с этой кроватью стояли два запертых сундука, которые Гимаш тоже взломал, взял деньги и сложил их в большой мешок. Прежде чем уйти, он устроил небольшую инсценировку: сорвал с кровати простыни и свесил в окно, выходящее на улицу, а покидая комнату, сумел заблокировать дверь. Он вернулся к себе и лег, все так же не разбудив товарища, а утром вместе со всеми поражался краже. Он спрятал мешок в соломе своего тюфяка, но из осторожности решил побыстрее перенести его в другое место. Ему удалось выйти из дома со своей добычей, не вызвав подозрений, и он отправился в монастырь Сен-Мерри, в дом Боннеля Фея. Ему открыл слуга, кстати, племянник хозяина дома, и сообщил, что последний в своей комнате на втором этаже. Гимаш громко позвал, и хозяин спустился. Узнав гостя, Боннель Фей приказал своему слуге-племяннику Жану сходить на кухню. Тот вернулся, когда Гимаш уже ушел, а хозяин велел ему убрать мешок в сундук рядом с конторкой, что Жан и сделал. Жана отправили в тюрьму, и он показал, что видел мешок, в точности его описал, но заявил, что не знал о его содержимом. Его освободили. Этот случай подтверждает некоторые наши представления о том, как протекала жизнь в доме бакалейщика или торговца.

    Запоры на сундуках и шкафах, на дверях комнат и на входной двери свидетельствуют о потребности в безопасности, особенно по ночам, когда темнота пробуждает в злоумышленниках отвагу. Автор «Домохозяйки» пишет, что проверять, хорошо ли заперты окна и двери, следует экономке, которая командует прислугой. Безопасность по отношению к внешнему миру и четко очерченные рамки частного мира семьи идут рядом: часть дома скрыта от глаз и любопытства соседей.

    На самом деле это отнюдь не означает, что в частной обстановке возможны индивидуальное одиночество и форма свободы, допускаемая возможностью уединиться. Во всех документах отражены недоверие к одинокому человеку без родственников и друзей, подозрение, подрывающее уважение к человеку без явных семейных уз или крепких общественных связей. Даже благочестие и молитва ценятся больше, если они происходят на виду, в церкви или часовне. Религиозный долг, исполняемый частным образом, требует состояния при доме клириков, а также специального помещения для молитв. Без сомнения, такая роскошь доступна лишь очень знатным людям, имеющим в своих дворцах молельни и капелланов. Простые миряне могут уделить место в своем доме для личного или частного благочестия, но такое усердие не всегда приветствовалось Церковью. Та не доверяла чересчур ревностным святошам, которые могли позабыть о необходимой роли посредника в спасении души, которая принадлежит духовенству. Образ жизни в конце Средневековья был отмечен такого рода религиозным раскрепощением, но в документах о нем следов не осталось.

    Обычно материальная составляющая дает нам ценные, но ограниченные сведения: обозначает возможности, но не говорит, каким образом они использовались. Другие источники тоже поднимают вопросы быта и организации повседневной жизни большинства обитателей средневековой столицы.

    Повседневная жизнь в ее заурядности

    Лучше всего рассмотреть уровень жизни зажиточных ремесленников, высокопоставленных буржуа, которым не угнаться за вельможами, но далеко и до нищеты и обездоленности бедняков или бродяг, у которых «ни кола ни двора», упоминающихся в судебных документах. Честный «средний класс» представляет собой живые силы столицы — хорошо устроившихся парижан, способствующих процветанию города, заботясь о своем собственном благополучии. Но в отсутствие другой информации та, что касается сильных мира сего, может привнести некоторые штрихи, общие для всех горожан.

    Пропитание

    Нужно вернуться к «Парижской домохозяйке», ибо эта книга сообщает нам массу конкретной информации по данной теме, и ни одно другое произведение с ней в этом не сравнится. В самом деле, в ней собраны всякого рода практические советы, в частности кулинарные рецепты с вариантами для постных дней, сопровождаемые образцами меню для более или менее важных приемов. Все это одновременно носит общий характер (рецепты и советы применимы и в других городах, и в другой среде) и вписывается в свой контекст — в обстановку дома честного парижского нотабля конца XIV века.

    Средневековые рецепты долго пребывали в забвении, их воспринимали как диковинку, считая чересчур расплывчатыми (никаких точных количественных указаний) и неприменимыми на практике за неимением многих перечисленных ингредиентов (некоторые из них, кстати, невозможно с точностью идентифицировать), — короче говоря, лишенными исторического интереса. Сегодня их изучают наряду со всем, что касается пищи, — это поле исследования проливает свет на все общество. В Средние века еда занимала крайне важное место в поддержании здоровья и в оказании помощи больным, поэтому кулинарные рецепты часто включали в книги по медицине.

    В данном конкретном случае речь не об интересе, который представляют собой рецепты сами по себе, а об их значении, чтобы судить о питании и кухне нотаблей. В самом деле, приведенные в книге меню — с княжеского стола. Автор «Домохозяйки» — магистрат, вхожий в круг людей герцога Бургундского. Он передает секреты кухни высшей элиты, собранные им рецепты, даже дорогостоящие, служат не только для того, чтобы вкусно накормить, но и чтобы пустить пыль в глаза; люди более скромного положения могут воспользоваться ими ради одного-единственного исключительного пиршества. Автор дает пояснения, оправдывая свой выбор: так, он не вдается в подробности приготовления фаршированных цыплят, потому что это блюдо готовится очень долго, это «рецепт не для повара мещанина или даже простого рыцаря». Длительная готовка, целью которой является «удивить», превратив в роскошный фарш мясо обыкновенного цыпленка, может порадовать только очень знатных особ, пресыщенных гурманов. Поэтому автор избегает подробностей. В целом такая кухня для богатых людей названа парижской.

    Столица обладает космополитичными чертами, проявляющимися в разнообразии иностранных рецептов, в частности английских, немецких, фламандских, но также региональных, пришедших из Лангедока или Монпелье. Конечно же речь идет о городах, регионах и странах, где автор — юрист или магистрат, исполняющий должность, связанную с военным делом, — смог побывать при исполнении обязанностей. (Я не считаю рецептов на английский, немецкий или савойский манер, не связанных с личными впечатлениями и контактами, — таких было много в любой кулинарной книге.) Он сумел также подметить различия во вкусах и застольных манерах, которые он приводит, чтобы обогатить практические познания своей молодой супруги, ведь ей придется часто принимать иностранцев. Например, немцы укоряют французов за то, что у них карпы недостаточно прожарены, что они считают вредным для здоровья; если им приходится есть вместе с французами карпов, приготовленных французским поваром, они отдают свою рыбу дополнительно прожарить, тогда как французы, наоборот, наслаждаются недожаренной. В главе, посвященной жаркому, автор уточняет, что в Безье продают два вида голубей-витютней, и те, что побольше, — вкуснее, потому что питаются желудями. Читая книгу, понимаешь, что автор знает, о чем говорит: он вел беседы с поварами, возможно, с гостями на пирах, куда был приглашен, и теперь передает все эти сведения своей молодой жене.

    В рецептах упоминается большое количество местных или экзотических продуктов, в том числе широкое разнообразие специй и пряностей, составляющих одну из отличительных черт средневековой кухни. Париж мог удовлетворить такие запросы, его купцы были способны запасаться товаром на всем Западе. Так что самые экзотические требования самых высокопоставленных гостей не остались бы неудовлетворенными.

    Автор «Домохозяйки» перемежает названия блюд, составляющих меню, с замечаниями по поводу продовольственных запасов, обязанностей слуг и порядка организации трапезы. Достаточно одного примера. Речь идет о пире в честь епископа Парижского Эймери де Меньяка (епископ с 1374 по 1385 год), на который был также приглашен председатель парламента Арно де Корби. Это был пир из «восьми тарелок», разделенных на шестнадцать гостей, это означает, что пищу подавали для двух человек на одном блюде. Только епископ ел со своей собственной тарелки, и ему прислуживали три стольника, которые его сопровождали. Председатель делил свою «тарелку» с другим гостем и в услужении у него был только один личный стольник Далее идет длинный и подробный список «перемен»: жаркое, рыба, похлебка (в котелках), каша, рагу и т. д., фрукты и сласти, различные напитки. Перечисление прерывается уточнениями цен и практическими деталями, например: после жаркого следует заменить салфетки. Указан также момент, когда едят слуги: это происходит после того, как гости помыли руки, вознесли хвалу Господу и удалились в парадную залу. Когда слуги пообедают, гости возвращаются и им подают вино и пряности, и пир на этом заканчивается.

    Не столь важные особы не имеют возможности самостоятельно организовывать такие пиры, но могут взять напрокат мебель, посуду, столовое белье, а также нанять поваров, метрдотеля и другую прислугу. Они даже могут снять красивый дом для особенных приемов, например для свадьбы. Автор «Домохозяйки» приводит расценки такого проката, и если присовокупить их к расходам на продукты и всякие разности, можно рассчитать себестоимость каждой «тарелки». Здесь он уже покидает пределы высшей знати, которая не унижает себя подсчетами, и возвращается в мир добрых нотаблей, способных хорошо управлять как своим собственным имуществом, так и тем, что поручает им король.

    Автор «Домохозяйки» расцвечивает свой кулинарный рассказ полезными примечаниями о том, что сколько стоит, где что можно купить в Париже, о типах поставщиков. Называя в своем произведении разные профессии, он очерчивает круг мастеровых, работавших на богатых клиентов. Хлеб{23} закупали оптом на Рынке, там же приобретали яйца, молоко, уксус, травы, яблоки, а еще метлы и лопаты. Помимо оптового рынка следовало обратиться к розничным торговцам — молочникам, мясникам, колбасникам, птичникам. Особо выделены расходы на бакалею, поскольку в них входит закупка пряностей (перец, имбирь, корица и т. д.), а также сухофруктов и цукатов, миндаля, риса, сахара (брусочки тростникового сахара называли «каменным сахаром») — всё это очень дорогостоящие продукты, предназначенные для самых богатых людей или для торжественных случаев; свечи и факелы тоже входили в расходы на бакалею. Молочницы торговали у Пьер-о-Ле, на Гревской площади размещались торговцы дровами и древесным углем, у Парижских ворот всякого рода торговцы предлагали цветы и ветви для украшения стола и залы, а также горшки и прочие емкости разных размеров для хранения продуктов, отобранных для приготовления обеда.

    Щедро расточаемые и неоднократно повторяемые советы о том, как ограничить расходы, не испортить продукты и поразить гостей с наименьшими затратами, ориентируют это произведение на мирок экономных буржуа. Книга дает ответ на всяческие вопросы, которые могут вставать перед хозяйкой дома: что делать, если содержимое горшочка пересолено, как отбить привкус горелого (подвесить горшок над огнем на правильном расстоянии, чтобы пища не подгорала, было довольно сложно; автор не раз возвращается к тому, как поправить дело, если такое все-таки случилось), как приправить обычное блюдо, чтобы оно было похоже на дорогое. Автор «Домохозяйки» объясняет, что за неимением оленины или медвежатины маринованная и нашпигованная салом говядина может сойти за дорогую дичину, которую не всегда можно раздобыть. В книге приводятся способы, как выдать цыплят за куропаток и даже телятину за осетрину. С другой стороны, есть рецепт похлебки с петрушкой, которую можно, быстро приготовить и придать ей сытности за счет остатков холодного мяса. Если такой импровизированный ужин окажется невелик в количественном отношении, тогда хозяйка дома, вместо того чтобы раскладывать мясо по тарелкам, подаст его на общем блюде: так его будет легче поделить и удастся накормить большее количество гостей. По ходу дела автор сообщает о способах определения качества мяса, рыбы, птицы или дичи, ибо на парижском рынке в изобилии продаются всякого рода продукты и хорошая домохозяйка должна уметь выбирать. Один пример, выбранный наудачу, прекрасно иллюстрирует практичность советов, собранных в этом труде. Чтобы приготовить пюре из гороха или бобов, автор советует использовать свежее коровье молоко (иначе оно свернется и все испортит), не разбавленное водой. Однако молочницы, торгующие вразнос молоком, яйцами и сыром, могут обманывать клиентов, разбавляя молоко водой или сообщая неверную дату надоя. Супруга должна подыскать молочницу, достойную доверия.

    Все эти уловки, рабочие приемы, практические советы, помеченные в тексте словами «Nota bene», часто выглядят довольно знакомо и некоторые из них не потеряли своей актуальности. Они придают произведению современное звучание. Но другие замечания или пояснения возвращают нас в XIV век Так, порекомендовав готовить жаворонков, горлиц и зуйков, не потроша их, потому что их потроха жирны и не содержат отходов, автор объясняет, почему эта дичь не требует обработки. Жаворонки питаются только песком и камешками, и такая пища не оставляет в их кишках никакой грязи. Горлицы клюют лишь ароматные травы и плоды можжевельника, что оставляет здоровый и приятный запах. Что до зуйков, то их пища ветер, от которого не остается вообще ничего. Автор серьезно приводит такие пояснения, ведь это научные представления его эпохи.

    Конечно, в «Домохозяйке» часто выражена забота о правильном ведении дома, об экономии и сокращении расходов, чем должна руководствоваться молодая супруга, но всё же в конце Средневековья жизнь в таком достатке, граничащем с роскошью, была уделом лишь ничтожного меньшинства парижан. Более скромная жизнь в доме ремесленников или наемных рабочих нам неизвестна, никакой прямой источник вроде «Парижской домохозяйки» не сообщает о том, как такие люди решали повседневные проблемы. Однако очевидно, что образ жизни простых парижан был весьма разнообразен.

    Если семья жила в доме, где была кухня или что-то вроде этого, супруга с одной-двумя служанками могла готовить похлебку, рагу, жаркое. Об этом ясно свидетельствуют кухонные принадлежности, перечисленные в описях. Сложнее узнать, регулярно ли приготовляли повседневную пищу по рецептам, содержащимся в той или иной книге. Чтобы узнать о привычках, о которых не сообщается напрямую ни в одном письменном источнике, историк обращается к описаниям блюд и рациона, сохранившимся в счетах общественных заведений, например богаделен или коллежей. Между теоретическим рационом, указанным в счете, и тем, что действительно ели люди, существует сильное расхождение, тем более что эти рационы были пропорциональны положению, которое человек занимал в коллективе: например, аббат в монастыре, надзиратель в коллеже, монахи, руководящие богадельней. Так, в счетах Отель-Дьё указано, что хозяин и монахи получают больше вина, чем слуги или больные. И эти записи нельзя считать точным обозначением потребленного количества.

    Однако и в этих данных отражаются общепринятые обычаи. Кристина Жеанно доказала это, проанализировав счета Отель-Дьё за XV век Режим питания был основан, естественно, на хлебе всякого рода: от белого — для высоких гостей, до пеклеванного, с использованием различных злаков, — для больных. Вино — еще один необходимый продукт питания в Средневековье. Обед в Отель-Дьё состоял из «дневного пропитания», то есть блюда из мяса либо яиц или рыбы в постные дни, смотря по календарю, и «похлебки», то есть смеси овощей с мясом или салом. Сласти, пироги, вафли, пышки, свежие или сушеные фрукты подавали только по праздникам. Больные, даже если их еда была не так хороша, как у начальства или гостей, получали в XV веке регулярное питание, причем лучшего качества, чем у многих парижан.

    Готовить пищу дома можно, имея очаг со всем необходимым, запасы дров и основных продуктов, как то: сало и сушеные овощи, например бобы и горох. Множество парижских дворов недотягивали до такого уровня комфорта и материального достатка. Но большой город предоставлял и другой выход из положения.

    Когда жилищные условия не позволяли приготовлять тушеное мясо и овощи (затяжной процесс), повседневная пища основывалась на хлебе с теми или иными добавлениями. Семьи скромного достатка имели возможность разнообразить свое обычное меню, сообразуясь со своими средствами. В таверне, на постоялом дворе они могли найти готовую пищу и компанию для застолья. Парижане также покупали еду у поваров, колбасников, мелких рестораторов, торговцев жареным мясом и прочими готовыми блюдами, упоминание о которых содержится в цеховых уставах. Розничная торговля, не ограниченная рамками уставов (когда еду продавали с лотка прямо на улице, о чем свидетельствуют литературные тексты, например «Крики Парижа»), наверняка позволяла питаться за еще меньшие деньги. Автор «Парижской домохозяйки» тоже на это намекает. Перечисляя различные способы приготовления требухи, он уточняет, что в декабре, когда забивают свиней, отходы, которые нельзя долго хранить, бедняки варят в больших котлах, а потом продают на улице другим беднякам. Наконец, самые бедные должны были по большей части довольствоваться символическим меню нищеты и покаяния: хлебом и водой, как тот носильщик, описанный Рабле, который ел черствый хлеб, вдыхая запах из харчевни, где жарилось мясо.

    Если возможности питания парижан того времени в плане продуктов и ингредиентов, а также кулинарных секретов узнать довольно легко, то истинные размеры порций, сколько чего съедали и как распределяли эту пищу в будние дни и в праздники, определить далеко не просто. А ведь в этих количествах и заключаются все социальные различия, все нюансы «званий», по которым различались рода и люди в средневековом парижском обществе. Замечания общего порядка могут задать основные направления для раздумий при таком подходе к истории — через анализ питания подавляющего большинства.

    Следует напомнить об одном очевидном факте: покупать только дешевую пищу не значит впасть в самую горькую нищету, большой город знавал и крайнее обнищание, ведущее к голоду. В век войн и потрясений (середина XIV — середина XV века) резко возросло количество «голодных», бежавших в Париж, — жертв насилия и разорения.

    Затем надлежит провести параллель между раздачей пищи благотворительными учреждениями и милостыней, подаваемой отдельными людьми. После больших пиршеств, на которых ломились столы от богатых яств, начиналось перераспределение, организованное слугами, которые собирали использованные хлебные «тарелки» и объедки в емкости, специально предназначенные для этой цели. Об удаче пира во всем городе (встреча короля или принца) или в квартале (свадьба или крестины в семье нотаблей) судили не только по качеству меню и количеству гостей, но и по изобильной раздаче объедков бедным. В своем «Дневнике» парижский мещанин, рассказывающий о празднествах во время коронации молодого Генриха VI в 1431 году, упоминает о такой раздаче, считая ее «так себе», и основывается в этом на суждении больных из Отель-Дьё, которые обычно получали объедки с официальных пиров.

    Этот пример показателен во многих отношениях. Коронация, устроенная в противовес коронации Карла VII в Реймсе, отражает затруднения двойной монархии: Генрих VI был провозглашен королем Франции и Англии, поскольку родился от брака Генри V Ланкастера с Екатериной Французской, дочерью Карла VI. Автор «Дневника» (вероятно, каноник собора Парижской Богоматери) сомневается в правильности политического выбора Парижа в пользу англо-бургиньонов. Он более чутко реагирует на «национальные» различия, в том числе кулинарные, и объясняет провал этого пира, столь важного в политическом плане, скверной его организацией, из-за которой происходили стычки, драки и кражи, и плохой работой английских поваров, приготовивших блюда для «черни» заранее, из-за чего те оказались пережарены и дурны на вкус французов.

    Нужно подчеркнуть и другое: парижане, проживали они в столице постоянно или временно, не могли обойтись совсем без денег. Если самые обеспеченные дополняли свои покупки с рынка продукцией с собственных земель за городской чертой, где у них имелись одна-две фермы{24} и несколько виноградников, то подавляющее большинство парижан не обладали таким подспорьем, им приходилось все покупать на рынке. В этом — коренное различие с жителями сельской местности, где в любое время, кроме конца зимы, обездоленные могут найти бесплатное пропитание собирательством или охотой. В большом городе такое невозможно, и в случае нехватки денег остается рассчитывать только на благотворительность. В столице старались удовлетворить основные потребности жителей, пребывающих в вопиющей нищете, но с середины XIV века и особенно в первой половине XV века обычная система предоставления помощи оказалась недостаточной. То же касалось и других насущных нужд парижан.

    Жилье, одежда

    Эти вопросы стоят наравне с вопросом о пропитании. Как представить себе повседневную жизнь, если в документах чаще всего отсутствуют сведения, касающиеся быта?

    Проживание в собственном доме или в чужом, если речь о наемном рабочем или слуге, — необходимое начало для вступления в парижское общество. В уставах это — обязательное условие для мастера, в купчих крепостях показаны некоторые аспекты жилищного вопроса. Две формулировки из судебных источников, характеризующие человека без средств и социальных связей, а следовательно, способного на любое преступление, кражу или насилие, подчеркивают важность постоянного места жительства: «живущий везде», то есть нигде — это бездомный, у которого «ни кола ни двора».

    Люди «низшего сословия» снимали только одну-две комнаты, не имели практически никакой мебели, запасов пищи и топлива. Зима — самое тяжелое время для тех, у кого почти нет доходов, в особенности конец зимы, когда старые запасы съедены, а новые еще не сделаны. Человека терзают голод и холод, как о том поведали Рютбёф и Вийон. Такая городская нищета характерна не только для средневекового периода.

    Еще более несчастны те, у кого нет крыши над головой, кто вынужден жить на улице, там, где найдет себе временное убежище. На протяжении доброй половины XV века бродяги и бедняки, многие из которых искали спасения в столице, были вынуждены занимать дома, покинутые своими владельцами, лачуги, то есть развалюхи, которые никто не хочет ремонтировать, пустыри. Королевские ордонансы, в частности Карла VII, отбившего Париж, старались восстановить доверие домовладельцев, освободить недвижимость от уплаты старой ренты, отстроить дома и изгнать из них всякого рода «скваттеров»{25}, которые их занимали. Избавление от бродяг было одной из целей программы политической и городской реставрации в конце Средневековья.

    Одежда составляла часть необходимых расходов. Этот вопрос занимал людей того времени с нескольких точек зрения. Тексты и изображения создают достаточно полную базу для исследования, по меньшей мере в том, что касается богатых и знатных. Поэтому можно описать эволюцию костюма на протяжении разных веков. Но простая повседневная одежда, занимающая промежуточное положение между лохмотьями нищего и роскошным платьем вельможи, не поддается точному исследованию. Однако ее роль в жизни общества заслуживает некоторых пояснений.

    В своем прямом назначении (защита от холода и прикрытие наготы) одежда упоминается в связи с благотворительной деятельностью: одевать голых. Помимо этой первой необходимости одежда является одним из прямых указаний на общественное положение и должна соответствовать статусу человека, который ее носит. Церковь, запрещающая ношение мужской и женской одежды противоположным полом, регулярно напоминает о необходимости ясного самовыражения через одежду. Об этом же говорят, в свою очередь, городские власти и короли, издающие законы против роскоши. В этих документах каждого обязывают вернуться к костюму и образу жизни, соответствующим его статусу. Порицаются, в частности, буржуа, подражающие роскоши дворян и таким образом стирающие видимую грань между сословиями, установленную Божественным Провидением. Расходы на нарочито роскошные одежды предосудительны, говорится в ордонансах. Роскошь в одежде аморальна, поскольку узурпирует внешние признаки и обманывает относительно положения в обществе. Яростнее всего обличается «одежный обман» проституток, украшающих себя серебряными поясами, шелками и вышивкой — аксессуарами знатных женщин и мещанок, женщин честных и добродетельных.

    На протяжении трех столетий конца Средневековья, несмотря на изменения в мужской и женской одежде, привнесенные придворной и дворянской модой, одежда признавалась как признак принадлежности к тому или иному общественному слою, поскольку носившие ее должны соблюдать некоторые основные правила. Длинное платье из грубой ткани, темной расцветки, без украшений было признаком скромности, смиренности; ее носили монахи, клерки, мужчины и женщины, отказавшиеся от светской жизни, чтобы заявить о своем религиозном обете; обычно скромность в одежде была нормой для костюма беднейшего сословия.

    Следуя логике социального представительства, образованные группы отличались друг от друга костюмом, надеваемым при определенных обстоятельствах или каждый день. Во время важных церемоний и официальных кортежей, при вступлении в город короля буржуа шествовали в ливрее, пошитой для такого случая за счет городской казны. Во время войны между арманьяками и бургиньонами парижанам пришлось носить цвета победившей партии, и отсутствие соответствующей накидки говорило о том, что перед тобой враг. В мирное время члены парламента и профессора университета выделялись своими костюмами, тогда как у мелкого духовенства как такового еще не было единообразной черной одежды и особого облачения типа сутаны, только тонзура помогала с первого взгляда отличить клириков от мирян.

    Женская и мужская одежда различалась головными уборами, покроем платья, украшениями и аксессуарами. Если мужчины носили длинные платья, это отражало почетный социальный статус, подходивший священнослужителю, магистрату, судье, профессору университета или врачу, а то и богатому купцу. Мастеровые, солдаты, крестьяне и батраки — все те, кто занимался ручным трудом и имел дело с орудиями производства, — носили короткую одежду. В XV веке дамы украшали себя экстравагантными шляпами, а придворные, следившие за модой, носили камзол — приталенную короткую одежду, открывающую ноги. Богатые и знатные вводили новую моду, которую моралисты обличали как возмутительное и греховное мотовство. Так, проповедник брат Ришар в 1429 году взволновал парижан, явившихся его послушать, когда призвал их изменить свою жизнь: в ознаменование своего отказа от роскоши и светских удовольствий слушатели публично сожгли игорные столы, карты и прочие орудия страстей, побуждающих к насилию и богохульству, женщины бросали в очищающий огонь свои шляпы с различными украшениями, кусочками кожи или китовым усом, которые они вставляли в головные уборы, чтобы придать им причудливую форму.

    Однако обычные смертные в повседневной жизни, напротив, очень заботились об одежде — дорогостоящем имуществе, которое следовало сохранять. В одежде надо различать белье (рубашку, штаны) и платья и покровы, надеваемые сверху. Нательное белье редко обозначено напрямую в текстах или на изображениях, известно только, что на ночь его снимали, поскольку принято было спать голышом, но обернув голову тканью или надев ночной колпак, поскольку эту часть тела не защищали одеяла или перины. Обычно о белье упоминается, когда нужно его стирать или заказать его швеям, работающим на дому или в городе: они обрабатывали коноплю и лен для одежды, столового (скатерти и салфетки) или домашнего постельного (простыни) белья. В зажиточных домах держали про запас несколько штук тканей для регулярного обновления белья, о чем свидетельствуют посмертные описи имущества.

    Верхняя одежда — роб, сюрко (платье без рукавов), мантии, плащи и накидки с капюшоном, покрывающие плечи, — стоила дорого и обновлялась нечасто. Если она была из качественного шерстяного сукна и оторочена мехом, ее завещали наряду с книгами, ювелирными изделиями или деньгами. Изношенную одежду, предварительно починенную и перешитую, перепродавали старьевщики. Вопрос об обуви гораздо занимательнее, ведь если платья и мантии носили очень долго, то обувь заменяли часто. В документах (договорах, счетах и т. д.), где речь идет об обязательствах по содержанию ребенка или слуги, указано, что башмаки следует обновлять два-три раза в год. Башмаки практически не имели твердой подошвы, поэтому, выходя на улицу, поверх такой обуви надевали деревянные сабо или сандалии.

    Чтобы проследить эволюцию костюма, появление различных модных тенденций, касавшихся также различных украшений и драгоценностей, нужно основываться на изображениях — жанровых сценках или иллюстрациях на религиозную тему, которые содержатся в манускриптах. Чаще всего там изображены одежды знатных и влиятельных людей: только они, например, были достойны одевать статую Богородицы. Мужчины не отставали от женщин в том, что касается богатства тканей, драгоценностей или вышивок герцог Орлеанский, например, заказал себе платье, на котором были вышиты жемчугом ноты и слова любовной песни.

    Повседневная одежда описана гораздо меньше, нечасты и пояснения, касающиеся моды и отражаемых ею требований. Автор «Парижской домохозяйки» рекомендует своей супруге тщательно одеваться, когда она выходит из дому: никакого высовывающегося воротника сорочки или выглядывающей нижней юбки, никакой небрежно надетой шляпки, из-под которой выбиваются волосы, — иначе женщина прослывет неряхой. Хорошая жена должна подбирать себе одежду не слишком роскошную, но и не слишком унылую, она всегда должна помнить о чести своего супруга. Главное — знать свое место в социальной иерархии и то, какая одежда отражает его наилучшим образом. Нам теперь этого уже никто не сможет объяснить на конкретных примерах.

    Каждодневный труд

    Устраивать трапезы и кормить семью — дело супруги, автор «Парижской домохозяйки» постоянно об этом говорит. Поддерживать чистоту в комнатах, чистоту одежды и белья — тоже ее прямые обязанности. Количество советов и уловок, собранных в этой книге, свидетельствует о том, что такие практические и привычные вопросы занимали большое место в повседневной жизни и, должно быть, служили пищей для разговоров. Это была целая наука, которую женщины передавали друг другу, но эта наука была доступна и мужчинам, и автор «Домохозяйки» — тому доказательство. Во вступлении к книге автор объясняет, что написал ее по просьбе своей юной супруги: ей пятнадцать лет, а главное — у нее нет ни отца, ни матери, ни близкой родственницы в Париже, к кому она могла бы обратиться за помощью и советом. Это замечание показывает, что обычно именно мать просвещала свою дочь по поводу ведения хозяйства. Но это не тайное знание, и мужчинам оно доступно. Поэтому они способны, как в данном конкретном случае, восполнить отсутствие матери и женской поддержки в воспитании молодой супруги. В доме, как и в мастерской, узаконенное разделение труда между мужчинами и женщинами не приводило к полной сегрегации.

    Во время уборки не следовало расходовать слишком много воды, так как если поблизости не имелось колодца, надо было отправлять служанку за водой на реку, к общественному источнику, где ей приходилось долго стоять в очереди{26}. Легкий доступ к неограниченному количеству воды — роскошь в городе, если дом не стоит на берегу реки. Однако вынос помоев и мусора порождал еще больше проблем, почти неразрешимых для подавляющего большинства парижан. В домах не всегда имелась уборная или выгребная яма. Обычно грязную воду выливали в желоб, выходивший на улицу. Источники, колодцы, сточные канавы и прочие приспособления существовали, но в недостаточном количестве, даже в сравнении с не столь высокими потребностями, как в современном обществе. Как видно из документов, связанных с недвижимостью, ссоры и споры по поводу расходов и ответственности возникали в основном вокруг вывоза отходов и почти никогда в связи с водоснабжением, разве что когда приходилось совместно использовать один колодец.

    По современным нормам, используемая парижанами вода была не пригодна для питья. Парижане знали, что потребление плохой воды опасно для здоровья, и отдавали предпочтение воде из Сены или Бьевра, считая ее чистой, поскольку она была проточной. Вода из колодцев (на самом деле так часто называли цистерны-водосборы) служила для мытья и иногда для приготовления пищи, о чем говорится в «Домохозяйке»{27}. Опаснее всего было использовать стоячую воду и, разумеется, ту, что была загрязнена производственной деятельностью, например дублением кож или окраской тканей, или же различными отходами с боен, не говоря уже о том, что многие парижане сливали в реку отходы своей жизнедеятельности.

    Хороший воздух, отсутствие тошнотворных запахов входят в число условий, благоприятных для здоровья. Их усиливают, распространяя при необходимости приятные ароматы; таким образом можно отогнать болезни и поддержать здоровье. Летом на полу рассыпали свежую траву, чтобы оздоровить воздух в домах и усилить благотворное влияние шляп, украшенных цветами, и венков, которые мужчины и женщины носили в праздничные дни. (Разумеется, венки надевали не только из «медицинских» соображений, но о причинах эстетического, обрядового и даже магического порядка никогда не говорится напрямую; их значение можно понять по изображениям людей в венках, по намекам в рассказах о праздниках и пирах.) В доме только кухню часто мыли и чистили, сообщает нам автор «Домохозяйки», возлагающий эту обязанность на слуг под командованием управляющего: это была тяжелая работа и потому выполнялась мужчинами.

    В «Домохозяйке» также есть советы по поводу чистки одежды. Одежду, как и ковры, подушки и одеяла, изделия из кожи и меха следует старательно очищать от пыли, вытряхивая, проветривая и выставляя на солнце, чтобы избавиться от моли.

    Хорошей хозяйке дома сложнее было избавиться от других непрошеных гостей, например блох или комаров. Автор предлагает своей супруге попробовать несколько способов, которые он испробовал сам или о которых ему говорили, но в последнем случае он не гарантирует их эффективности. Например, блох ловят на светлое одеяло, на котором они видны, а потом аккуратно засовывают одеяло с блохами в мешок Эффективность такого способа сомнительна. Мух привлекают в ловушки на сладкое или липкое — это средство наверняка действовало лучше, чем способ умерщвления блох.

    Чистка одежды производилась разными способами, пятна удаляли мочой животных, сукновальным порошком или золой, размешанной в воде. Автор «Домохозяйки» сообщает о всяких хитростях: как вернуть цвет, поблекший во время чистки (он рекомендует кислое вино), или когда краски полиняли, как смягчить затвердевшую кожу. Он приводит рецепт чернил для проставления меток на белье — верно, на том, что отдавали прачке. Стирка требовала большого количества воды, ею было удобно заниматься только на берегу реки, где много проточной воды.

    О гигиене тела в «Домохозяйке» говорится мало. О таких процедурах упоминается в других источниках. В описях домов названы чаны для купания, тазы для мытья головы или ног и умывальники на ножке, устанавливаемые в зале, чтобы всегда можно было помыть руки. Поскольку ели руками, используя только нож для разрезания мяса на тарелке, обычай требовал, чтобы в конце трапезы гостям подавали кувшин, наполненный благоуханной водой, и те могли сполоснуть руки. Умывались, наверное, каждый день. Ванну принимали дома, если там имелись соответствующие емкости и служанки, чтобы принести и нагреть воды. Самые бедные должны были довольствоваться купанием в Сене — летом. Для обеспеченных парижан в столице имелись публичные бани: там парились или купались в горячей воде. В банях можно было заказать еду и вино и, как говорили проповедники, там околачивались проститутки, предлагая свои услуги. Однако, по имеющимся сведениям, не похоже, чтобы бани были исключительно «борделями», и в XIII–XIV веках ремесло банщика было признано наравне с другими; в бани пускали мужчин и женщин по очереди, но существовали и отдельные мужские и женские бани.

    В конце Средневековья много таких учреждений закрылось из страха перед болезнями (вполне обоснованного) и из заботы о нравственности, утверждаемой Церковью. В Средние века нагота считалась не столь возмутительной, как в последующие времена, уход за телом воспринимался как форма отдыха или лечения. Если всё как следует взвесить, то в средневековый период гигиена находилась не в столь плачевном состоянии, как в Новое время.

    Ход времени: будни и праздники, труд и отдых

    Здесь в полной мере проявилась гегемония религии. Моменты личной и семейной жизни, общие праздники и частные события — всё это определяется обязанностями, наставлениями или ограничениями, установленными и контролируемыми Церковью. Духовенство вездесуще, ничто в повседневной жизни не происходит без прямого или косвенного участия клирика.

    Так, мужчины и женщины вынуждены ежедневно общаться с разного рода клириками, священниками, монахами, причем вне приходской церкви и церковной службы; рядовые парижане часто сталкиваются с безденежными клириками, которых в Париже целая туча, и в их ряды могут втереться жулики с тонзурой, не принадлежащие к миру Церкви. Такие ложные клирики, используя почет и полномочия, признаваемые за Церковью, могут ввести в заблуждение простых людей, чтобы выудить у них деньги или заставить оказывать себе услуги. Распространенный сюжет фаблио — история мошенничеств мнимого монаха или священника, столь же популярного героя фарсов, как и вороватый купец или неверная жена. Такие истории выглядят тем более достоверно, что и настоящие монахи и клирики были способны соблазнить чужую жену и облапошить ее мужа. В конце Средневековья преследования мнимых клириков усилились, этим занимались как гражданские власти, так и университет, реформированный в 1451 году.

    В обществе, где церковное и светское столь тесно переплетено, возникают заметные трения между навязанным христианским бытом и формами протеста против этой гегемонии.

    Вопросы времясчисления и продолжительности рабочего дня выявляют перемены, приведшие к ослаблению главенства Церкви. Со второй половины XIV века время оплачиваемого труда стали измерять по часам, то есть все дни имели равную продолжительность — двенадцать часов. Замена старинных способов отмерять время, пришедших из монастырей, новыми методами, родившимися в городе, происходила медленно. Эти изменения фиксировались в повседневной жизни, но по-разному, даже в Париже, где король велел установить в своем дворце на острове Сите большие часы уже в XIV веке. Только богатые дома могли обладать столь дорогостоящим прибором для измерения времени: в описи Бурбонского дворца упоминается несколько часов. Парижане обычно пользовались для измерения времени песочными часами; автор «Парижской домохозяйки» сообщает рецепт изготовления «песка для часов». В другом месте он приводит в качестве меры «время, необходимое, чтобы прочитать Miserere» — для такого счета не нужны никакие приборы.

    Рабочее время оставило больше следов в письменных документах, чем время отдыха. Перерывы и отдых необходимы: для детей в школе, для юных монашков. Для учеников и для всех работающих мужчин и женщин отдохновение от трудов законно и полезно. Церковь вменила в обязанность отдых по воскресеньям. Только в начале Средневековья и только среди крестьян были недовольные этим выходным. В эпоху Каролингов Церковь сумела навязать этот день не столько для благотворного отдыха, сколько для общих собраний, объединяющих христиан во время воскресной службы. Без всякого сомнения, такое уложение не подвергалось критике со стороны слуг и подмастерьев, возражения могли поступать только от тех, кто давал им работу, но исключения из правила допускались уже давно, когда какое-то дело следовало исполнить срочно.

    Редко где можно найти подробный рассказ о том, как большинство парижан проводили свой досуг. Однако некоторые случайные замечания сообщают о бесплатных развлечениях и более или менее дорогостоящих формах досуга, которые всегда существовали в большом городе.

    В хорошую погоду жители выходили на улицу, усаживались на скамьях у двери и болтали по-соседски. Это была доступная форма отдыха, случай посудачить о том, что происходит в квартале, о чем люди говорят, разузнать о чужаках, которые сюда заглядывали, или о новых жильцах. Роль улицы как продолжения дома, совместное использование общественного пространства позволяли отдохнуть и предоставляли бесплатное развлечение. Этот обычай свойствен не только Парижу и не выглядит исключительно средневековым. Свидетельства, почерпнутые из судебных документов, показывают, что в конце Средневековья это было обычным делом. О данном обычае говорят, когда он становится важной деталью в уголовном деле, как, например, в относящемся к 1332 году. Следствие старалось установить, каким образом была устроена засада на улице Арп, в которую попал Гиар де Нуартер, забитый насмерть наемными убийцами. В различных признаниях рассказывается о том, как была устроена ловушка по приказу бретонских рыцарей и сеньоров. Убийцы должны были узнать свою жертву, поэтому слуги рыцарей отвели их на улицу, где жил Гиар, и указали его, проходя по улице, ибо «оный Гиар сидел у двери дома на пороге». Сразу после этого последовало нападение. Но обычно подышать воздухом на крыльце своего дома было не так опасно.

    Прогулки по берегу реки или в лодке по Сене были другим популярным развлечением. В иллюстрациях к житиям святых рядом с лодками, перевозящими товары, и рыбачьими суденышками изображены прогулочные лодки, в которых веселятся горожане. Подступы к городской стене тоже были местом прогулок, спортивных игр, в том числе в шары и в мяч, или военных состязаний. На плане Трюше и Уайо изображены лучники, упражняющиеся у городской стены. Прогулки и игры — достойные развлечения, которые ничего не стоят и которым можно предаваться всей семьей.

    Пойти в таверну стоит денег, но это развлечение гораздо более притягательно. Совершенно точно, что большинство парижан и парижанок регулярно посещали кабаки, таверны и прочие заведения, где подавали еду и вино. В тавернах вино продавали кувшинами, тогда как в кабаре (кабаке) — порционно. В тавернах продавали домашнее вино; избыток домашней продукции рекламировался разносчиком, который ходил по улицам, давал попробовать вино и сообщал отпускную цену. Судебные документы и нормативные акты создают неприглядный портрет таких заведений. Однако следует внести разъяснения. Таверна или кабаре — не только воровские притоны, где собираются плохие парни, творится насилие — сначала словесное, через богохульство, а затем переходящее в кровопролитие, — и процветает проституция; это не только «обитель дьявола», как говорит автор «Парижской домохозяйки». Конечно, его пылкие упреки основаны на реальных фактах, но их не следует обобщать. В самом деле, таверна — это и уютное место для добрых встреч друзей: когда дома слишком тесно, здесь можно поговорить о делах, отметить радостное событие. Так, у студентов были свои излюбленные таверны, где праздновали успешную сдачу экзаменов. В морализаторских проповедях намеренно замалчиваются полезные функции таких «торговых точек». Таверна играла важную роль в жизни большинства парижан.

    Литературный образ таких заведений тоже утрирован: там ведут разгульную жизнь без всяких нравственных ограничений, это рай земных, запретных радостей. Однако таверна не всегда была местом безудержной распущенности, где все клиенты напивались, играли или дрались, являясь туда в поиске «девочек». Но там, разумеется, случались конфликты и выяснения отношений. Поскольку, как и улица, таверна была общественным местом, в ней происходили встречи, столкновения, заключались пари, там проявляла себя преступность, но всё же не в такой мере, как можно предположить по сетованиям моралистов, заботящихся о нравственности своих современников. Короче, существовали как тихие заведения, так и менее почтенные. Определить, сколько было тех и других, чтобы смягчить дурную репутацию таких мест, уже невозможно. Помимо намеков в стихах и сатирических пьесах таверны упоминаются в документах, связанных с недвижимостью, иногда вместе с вывеской, но по таким данным трудно судить о том, какая публика посещала эти заведения. За исключением случаев, когда о той или иной таверне есть конкретные свидетельства, увеселительные заведения невозможно различать между собой и отделить приличные места от злачных.

    Зато ясно одно: поднявшись ступенькой выше на общественной лестнице, люди уже не столь нуждались в подобных заведениях. Друзей, родственников или знакомых принимали у себя дома и сами ходили в гости к родственникам и друзьям, не покидая сферы частного, где проводился общественный отбор. Теперь посещение таверн уже говорило о стремлении к запретным удовольствиям. У зажиточных людей и городских нотаблей были сады при городских особняках, где можно отдыхать и гулять, и загородные резиденции; таким образом, и тут отдых не был связан с опасной теснотой толпы.

    На досуге можно было также играть; Жан Мишель Мель раскрыл всю сложность действий и поведения в этой области. Людей сильно влекла к себе игра (игра на деньги, азартные игры): в кости и в карты, спортивные игры, учитывая моду на игру в мяч (прообраз большого тенниса), и интеллектуальные, например шахматы. Во имя морали и общественного спокойствия власти — церковные и городские — старались держать эту страсть в строгих и контролируемых рамках. Не ко всем играм относились одинаково. За такого рода деятельностью признавался увеселительный характер, а за спортивными или интеллектуальными играми — образовательный, но эти положительные аспекты были уравновешены опасностью греха и насилия, порождаемого страстью к заключению пари, мошенничества и вспышек гнева, вызываемых игрой на деньги, привлекательностью легкого выигрыша. Городские магистраты вместе с церковными властями установили правила относительно того, где можно играть и когда. Такие попытки ввести надзор и ограничения были сравнимы с потугами сдержать рост проституции и, как можно полагать, имели столь же малый эффект. Потому что играли все, начиная с королей и вельмож. Они устраивали в своих городских дворцах галереи для игры в мяч, заводили карточные столы и шахматные столики. Расходы, связанные с игрой, занимают не последнее место в их счетах. Студенты и школяры, клерки и военные, зажиточные и бедные горожане, честные люди и преступники — никто не мог устоять перед соблазном азартных игр. Религиозная мораль того времени всегда была враждебна по отношению к подобным развлечениям, потворствующим греху.

    Такую же непримиримость Церковь проявляла по отношению к музыке, песням и танцам. Клирики должны были от них воздерживаться, честные женщины — избегать их из страха соблазна. Об этом говорит и автор «Парижской домохозяйки». Перечисляя различные формы греха гордыни, в котором добрая супруга должна исповедаться по образцу признания, любезно предоставленному старым мужем, он предлагает такую формулировку: «Я благосклонно выслушала игру на разных инструментах, мелодии и песнопения; я участвовала в других вульгарных и непристойных игрищах, противных Богу и рассудку. Я смеялась и вела себя легкомысленно». Как и пьянство или обжорство, музыка и некоторые танцы рассматривались как моменты, когда тело берет верх над духом, когда человек перестает владеть собой. Такие подозрения не мешали простым парижанам любить песни, музыку и танцы и платить за услуги актерам, оживлявшим семейный праздник или публичное увеселение. Спрос и предложение позволили актерам занять свое место среди ремесленных цехов.

    В податной книге за 1292 год упоминаются один «фигляр», три жонглера и один менестрель. В книге 1297 года говорится о нескольких музыкантах, играющих на рожках. Многие из таких профессионалов долго оставались бродячими актерами, без денег и общественного уважения. Но в Париже они нашли разнообразную клиентуру, позволившую им обзавестись своим домом и зарабатывать на жизнь. Они достигли почета, когда зарегистрировали свой устав в 1321 году. В тексте показано, что главный вопрос, который им предстояло разрешить, — это конкуренция. Так, менестрели обязуются отвечать на всякое предложение о найме: «Сударь, я могу наняться только сам, но если вам нужны другие менестрели или ученики, ступайте на улицу Жонглеров, там вы их найдете». Они еще теснее слились с парижским обществом, когда в 1328 году основали богадельню на улице Сен-Мартен, впоследствии к ней присоединилась церковь Святого Юлиана Музыканта. Профессиональных актеров сначала нанимали аристократы и короли. Об этом свидетельствуют счета принцев и слава самих актеров, состоявших при меценатах. Целый пласт истории музыки и танца связан с придворным искусством, поскольку эти аристократические развлечения принимали за образец для подражания. Но следует упомянуть и о других, более распространенных музыкальных жанрах, которые основывались на подражании придворной и церковной музыке. В Париже все эти течения перемешались. Мы лишь отметим, что мещане могли нанимать актеров, и в коллективных увеселениях они непременно участвовали наряду с музыкантами. Как и прочие развлечения, такие праздники находились в поле зрения королевского прево. В 1372 году хозяевам таверн и менестрелям было приказано сворачивать свою деятельность, как только колокол подаст сигнал тушить огни. Больше не подавать выпивки и не играть на музыкальных инструментах, чтобы оберегать сон и спокойствие на улице, ибо по ночам суета и шум были на руку воришкам и грабителям. Исключение делали для музыкантов, приглашенных на свадьбу, при условии, что они будут играть внутри дома.

    Смешение разных видов бесплатных развлечений, а также тех, что предоставлялись за деньги, составляло особенность большого города и приводило в восторг тех, кто открывал его для себя. В этом состояло одно из превосходств столицы над образом жизни в деревнях, которые вплоть до конца Средневековья выглядели отнюдь не пасторальным местечком, приютом на лоне природы для горожан, уставших от городского шума и суеты.

    Обычные дни, необыкновенные моменты

    Ритм жизни задавала Церковь — как для отдельных людей и их семей, так и для квартала или всего города. Политическая жизнь, вступление короля в город или коронация тесно связывали религию с прославлением власти государя.

    Рождения и крестины, свадьбы и похороны собирали семью и друзей по радостному или прискорбному случаю, но всё это были события, зависевшие от Церкви, которая превратила их в таинства, а конкретнее — от духовенства, обязательного посредника между людьми и небесами. Правда, по завершении церковного обряда день заканчивался празднествами или светскими приемами. Церковь против этого не возражала и на этом этапе торжеств предоставляла мирянам почти полную свободу. Она призывала к скромности, но не могла не понимать общественного значения таких моментов, когда семья демонстрировала свой престиж и ранг. В ордонансах против роскоши, изданных в XIII и XV веках, напоминается, что расходы, связанные с празднованием подобных событий, должны согласовываться с иерархией общественных статусов, называемых в тексте «сословиями», но само существование таких ордонансов говорит о том, что на практике этим кодексом пренебрегали, если семья была достаточно богата, чтобы метить выше.

    В этом плане Париж не выдумал ничего нового, но в столице можно было чаще наблюдать роскошные празднества королей и принцев, что поощряло стоящих ниже рангом пытаться им подражать. Отношения между семьями и общественными кругами гораздо разнообразнее и сложнее в большом городе, где живут рядом столько людей разного происхождения. События, которыми отмечена история семьи, как только она смогла как следует устроиться и заявить о себе, производят впечатление на соседей, а порой и на весь квартал. Для рядового парижанина на улице всегда найдется зрелище: склонность столичных жителей к «ротозейству» отмечали уже с XIII века, задолго до того, как над ней стал потешаться Рабле.

    Паломничества или посещения проповедей являют собой другие незаурядные моменты семейной и частной жизни. Принимая во внимание господство религии, о проповедях рассказывают, если они имели необычайный успех, как, например, проповедь брата Ришара на кладбище Невинно убиенных. (Его успех был недолгим, поскольку в нищенствующем брате заподозрили арманьяка, то есть вражеского шпиона в англо-бургиньонском городе.) Это момент душевного потрясения, побуждающего толпу плачущих прихожан к зрелищному раскаянию, к обещаниям «изменить свою жизнь», — обязательствам, которые при возвращении к обычной жизни и привычным соблазнам улетучиваются вместе с волнением от проповеди. Но появление нового нищенствующего брата, умеющего тронуть душу и сердце, позволяет вновь пережить эти острые моменты, и толпа снова собирается, чтобы послушать проповедь, столь сильно отличающуюся от обычных воскресных поучений.

    Необходимость помолиться о божественном заступничестве, об исцелении, о рождении ребенка или другие личные причины часто вынуждали совершать паломничества. Разумеется, ради дальних странствий требовалось уладить свои дела, составить завещание, но это был случай, выходящий за рамки обыденности. Большинство парижан и парижанок направлялись к святилищам поближе, чем Рим, Иерусалим или Сантьяго-де-Компостела. К мощам и усыпальницам в парижском регионе обращались в зависимости от типа просьбы. Святыни в ближних областях — на севере Франции, в Нормандии или Шампани — тоже посещали, поскольку такое путешествие можно было совершить за довольно непродолжительное время, чтобы отсутствие в Париже не требовало чересчур больших предварительных хлопот. В некоторых трудовых договорах, относящихся к концу Средневековья, допускается, что слуга будет какое-то время отсутствовать по такой уважительной причине. В XIII веке ремесленные уставы относили дальние паломничества к причинам, позволяющим мастеру расторгнуть договор об обучении. Схему ближних паломничеств можно составить на основе археологических находок — знаков паломничества, своего рода медалей из недрагоценных металлов, которые приносили с собой и прикрепляли к одежде или шапке. Раскопки, проведенные в XIX веке на берегу Сены, позволили обнаружить большое количество таких предметов, они и послужили объектом первого исследования, посвященного благочестию и церковным обрядам рядовых парижан. Такое исследование было бы полезно продолжить в свете недавних изысканий в области истории религии, отринув предвзятость историков XIX века, видевших в этом форму наивных верований, смешанных с предрассудками и народным невежеством.

    В Париже процессии и ежегодные праздники задавали ритм личной и общественной жизни. Рождество, Пасха, а под конец рассматриваемого нами периода — праздник Тела Господня являлись важными событиями года. К этому добавлялись праздники местного значения: чествования покровителей прихода, цеховые, общинные. В целом довольно насыщенная программа, регулярно предоставляющая увеселения и отдых, уравновешивая, таким образом, будничное время, поглощенное трудом.

    Не так давно историки задумались о роли нехристианских празднеств, все еще имевших место, например карнавала и Иванова дня. В Париже эти большие праздники были очень популярны, как и в других городах, но была ли связана живучесть таких массовых увеселений с религиозным протестом или с дохристианскими верованиями? Задаться этим вопросом побуждают два вида указаний.

    Во-первых, это нормативные акты конца интересующего нас периода, которые пытаются смягчить упреки и насмешки в адрес сильных мира сего и их власти, звучащие в такие моменты. Конечно, власти допускали изменение социальных ролей на непродолжительное время, когда босяк становится королем, а осел — епископом. Нападки на власть и игрища дают черни разрядку, непродолжительность и временный характер которой укрепляют социальную иерархию в остальное время. Нормативные, религиозные или литературные документы конца Средневековья, например «Парижская домохозяйка» или «Дневник парижского мещанина», свидетельствуют о том, что образованные люди, честные нотабли или ученые клерки иронизировали по поводу невежества и доверчивости народа, известно, что уже давно существовало не слишком распространенное течение снисходительной насмешки над этими ритуалами и коллективными обрядами. Были ли заметнее в Париже такие проявления бунтарства — как их называли гражданские власти — и суеверия — или «ереси», как считало ученое духовенство? Возможно, такого рода опасность вызывала большую тревогу в столице — образце для всего королевства? Хотелось бы тщательнее изучить эти вопросы, но пока на них напрашивается утвердительный ответ.

    Завершая обзор повседневной жизни вопросами, на которые еще только предстоит дать уверенные ответы, мы показываем читателю, что еще не всё сказано об истории города, о котором уже написано столько книг. Париж — это целый мир, который пока не исследован до конца.


    Примечания:



    2 Пошлина на землю выплачивалась феодалу-землевладельцу: она была установлена раз и навсегда и не обеспечивала крупных финансовых поступлений. Однако она была неотъемлемым правом сеньора, и каждый домовладелец должен был выплачивать ее ежегодно, признавая тем самым вторичность своих земельных прав и главенство над ними прав сеньора. Вот почему феодалы относились очень внимательно к взиманию этой пошлины, подтверждающей их права.



    21 В то время жилища еще зачастую отапливались посредством рудиментарного очага, дым от которого уходил через дверь или отверстие в крыше. В городе, в том числе и в Париже, воздух в домах простых людей подогревался попросту жаровней или грелкой.



    22 Его здравомыслие можно сопоставить с трезвыми суждениями парижского каноника, автора «Дневника парижского мещанина», который потешается над простонародьем и его верой в предсказания цыган. Епископ Парижский не был столь снисходителен: он произнес большую публичную проповедь, отлучил от церкви тех, кто обращался к хиромантам, и приказал отправить цыган в Понтуаз, в покаянное паломничество.



    23 Хлеб разрезали на деревянных или бронзовых дощечках. Широкие ломти зачерствевшего хлеба служили тарелками. Такой хлеб пропитывался всякими соусами и подливами. Затем его собирали и раздавали в виде милостыни.



    24 Это подтверждается, например, документами, устанавливающими пошлину на товар, ввозимый в Париж. Сельскохозяйственная продукция для домашнего использования от пошлины освобождена. Другое подтверждение, веком позже, приводится в «Парижской домохозяйке»: хорошая хозяйка дома должна заниматься вопросами аренды земель, отмечать, какие продукты доставлены, а какие нет, и организовывать прямое снабжение с помощью управляющего.



    25 От англ. squat — селиться самостоятельно на чужой земле.



    26 Сохранились правила использования источников. Там было запрещено стирать белье, поить животных, а водоносы не должны были единолично занимать доступ к источнику в ущерб простым горожанам.



    27 Речь о варке гороха. Автор отмечает, что обычно горох не варят в воде из колодца, и объясняет, что в Париже для этого используют речную воду или воду из источника. В других местах он ничего не говорит о качестве воды, которую следует использовать для мытья овощей или мяса и рыбы, однако вода входит во многие приводимые им рецепты. Сведения по поводу воды для варки гороха ничего не сообщают нам о причинах, по которым выбор воды меняется в зависимости от места. Возможно, это знания, полученные опытным путем.









    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх