Вальпургиева ночь



Наверное, никогда Сергей Степашин не думал о том, что волей или неволей он станет не просто свидетелем, а самым деятельным участником всех процессов последнего десятилетия ХХ века. При этом можно особо отметить, что он всегда имел собственную точку зрения, а нередко и демонстративно (кому-то казалось эпатажно) ее выражал. Демонстративно настолько, что знающие его люди качали головой — не дай бог, кто стукнет. О стукачах мы поговорим отдельно… В жизни Степашина их было немало. И каждый играл в его судьбе свою неблаговидную роль.

В 1991 году после избрания Верховного Совета РСФСР полковник Степашин неожиданно для окружающих и для себя занимает ключевой пост — председателя Комитета по обороне и безопасности. Это было тем более странно, так как в ту избирательную кампанию КГБ СССР проявило чудеса политической активности. В Верховный Совет и местные органы власти были выдвинуты десятки профессиональных чекистов очень высокого ранга. Тысячи помельче — в местные органы власти. Азарт борьбы захватил не только руководителей, но рядовых оперов, которые даже плохо себе представляли, чем придется заниматься в Советах народных депутатов и ради чего…

Но клич был брошен. И он сорвал клапаны у бурлящего котла. Рядовые сотрудники бросали вызов своим процекованным руководителям. Те же, с недоумением глядя сверху вниз, внутренне трепетали, понимая, что их личный проигрыш равносилен стратегическому поражению. И началось… В ход пошли все возможные формы влияния борьбы за избирателя, от угроз и увещеваний конкурентов до прямого подкупа.

Противником Степашина по избирательному округу был шеф Ленинградского управления КГБ генерал А. Курков. Личность, безусловно, яркая, самобытная, уважаемая не только среди чекистов. Примечательно и то, что ранее он был начальником Ленинградского управления внутренних дел. А это еще несколько тысяч «штыков», подверженных такому понятию, как корпоративная солидарность. Но формальный авторитет играл «против». Победил молодой и никому не известный полковник.

В Верховный Совет было избрано немало людей с погонами на плечах. Они, словно римская когорта, сдвинули щиты и выставили наружу копья. Центральный Комитет КПСС связывал с ними те «здоровые силы», на которые надо было опереться. Но игра пошла по новым правилам. Все формальные авторитеты сметались, освистывались и забрасывались тухлыми яйцами демократических изданий.

Полковник Сергей Степашин занимает ключевой пост. Впрочем, особого шока не было. Верховный Совет России еще казался декоративной структурой. В конечном счете все великие дела решались не в Белом (тогда еще) доме, а на Старой площади. Пока еще все решалось там…

Никто не предполагал, что пройдет совсем немного времени и…

Впрочем, наверное, с тех роковых дней и следует начинать отсчет истинной работы российского Верховного Совета, как и Верховных Советов других республик СССР.

Об августе написано много. Даже очень. Сегодня о тех днях вспоминают кто с горечью, кто с разочарованием, кто с негодованием, а кто со стыдом. Для многих демократов он стал временем переоценки своей жизни. Для идеалистов — временем крушения надежд и разочарования.


Еще не сбросивший остатков сна, Степашин машинально взглянул на часы (было пять утра) и снял трубку зазвонившего телефона. В трубке молчали. «Ошиблись», — подумал он и снова лег.

Но ошибки не было. Это он понял после окончательного пробуждения, когда жена Тамара включила телевизор. Чуть растерянный диктор бесстрастно читал официальные документы. «Ерунда какая-то», — пожала плечами Тамара. Но с первых слов Степашин понял, что это очень серьезно. События последних дней и странный ночной звонок стали складываться во вполне логичную и стройную картину.

16 августа Степашину поступило неожиданное предложение о встрече от заместителя председателя КГБ СССР начальника столичного управления Виталия Прилукова. Он, как и Степашин, ленинградец, депутат Верховного Совета, пытался организовать встречу через посредника. Это было странно, так как не было ничего проще, чем связаться по телефону лично. Встреча не состоялась. Сегодня и не вспомнить, почему… Впоследствии оказалось, что именно Московскому управлению отводилась самая неблаговидная роль. По замыслу КГБ, они должны были задерживать и препровождать на фильтрационные пункты всех оказавшихся в Белом доме… Что хотел от Степашина Прилуков, осталось не ясно, но знающие шефа столичного КГБ могли с уверенностью сказать, что просто так с людьми тот не встречался. Он придерживался в своей жизни главного принципа — опоры на «здоровые силы». Впрочем, избрав для беседы Степашина, он бы не ошибся… По сути, но не по форме…

Стал ясен и ночной телефонный звонок — проверка. Однако почему не последовали следующие шаги, если Степашин дома (задержание или арест), было непонятно.

Ковыляя по гостиничному номеру, чертыхаясь по поводу разорванного в нелепой ситуации сухожилия, Степашин пытался вникнуть в суть оглашаемых документов.


Досье

Указ вице-президента СССР

В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем своих обязанностей Президента СССР на основании статьи 127.7 Конституции СССР вступил в исполнение обязанностей Президента СССР с 19 августа 1991 года.

Вице-президент СССР Г. И. Янаев

18 августа 1991 года

Распространен ТАСС 6.00, 19.08.91 г.


Заявление советского руководства


В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем обязанностей Президента СССР и переходом в соответствии со статьей 127.7 Конституции СССР полномочий Президента Союза СССР к вице-президенту СССР Янаеву Геннадию Ивановичу;

в целях преодоления глубокого и всестороннего кризиса, политической, межнациональной и гражданской конфронтации, хаоса и анархии, которые угрожают жизни и безопасности граждан Советского Союза, суверенитету, территориальной целостности, свободе и независимости нашего Отечества;

исходя из результатов всенародного референдума о сохранении Союза Советских Республик;

руководствуясь жизненно важными интересами народов нашей Родины, всех советских людей,

Заявляем:

1. В соответствии со статьей 127.3 Конституции СССР и статьей 2 Закона СССР «О правовом режиме чрезвычайного положения» и идя навстречу требованиям широких слоев населения о необходимости принятия самых решительных мер по предотвращению сползания общества к общенациональной катастрофе, обеспечения законности и порядка, ввести чрезвычайное положение в отдельных местностях СССР на срок 6 месяцев с 4 часов по московскому времени 19 августа 1991 года.

2. Установить, что на всей территории СССР безусловное верховенство имеют Конституция СССР и законы Союза СССР.

3. Для управления страной и эффективного осуществления режима чрезвычайного положения образовать Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР (ГКЧП СССР) в следующем составе: Бакланов О. Д. — первый заместитель председателя Совета Обороны СССР, Крючков В. А. — председатель КГБ СССР, Павлов В. С. — премьер-министр СССР, Пуго Б. К. — министр внутренних дел СССР, Стародубцев В. А. — председатель Крестьянского союза СССР, Тизяков А. И. — президент Ассоциации государственных предприятий и объектов промышленности, строительства, транспорта и связи СССР, Язов Д. Т. — министр обороны СССР, Янаев Г. И. — и.о. Президента СССР.

4. Установить, что решения ГКЧП СССР обязательны для неукоснительного исполнения всеми органами власти и управления, должностными лицами и гражданами на всей территории Союза ССР.

Г. Янаев, В. Павлов, О. Бакланов

18 августа 1991 года


В серьезности происходящего Степашин теперь не сомневался. Как человек военный, побывавший в разных переделках, он четко видел последствия этих событий для страны, для российского руководства и для себя лично.

Последние годы были периодом растерянности власти. Шарахание из одной стороны в другую, серия ошибочных политических шагов с серьезными для страны последствиями, нарастание агрессивности в окружении Горбачева и его затянувшийся конфликт с Ельциным… Сегодня Рубикон был перейден. У людей, заваривших эту кашу, путей к отступлению не осталось.

Вызвав машину (телефон не был блокирован, во всяком случае пока), Степашин связался с приятелем и договорился временно спрятать у него супругу. Сам же, с трудом спустившись на костылях вниз, отправился в Белый дом. К удивлению для себя он не увидел ликующих по случаю ГКЧП толп на улицах Москвы, но обнаружил много людей в самом Верховном Совете. Депутаты были возбуждены и агрессивно настроены. Срочно собирались комитеты, в резкой форме давали свои оценки случившемуся. Ни у кого сомнений в том, что это последний и решительный (и для одних и для других) бой, не было.

Вице-президент России А. Руцкой обсуждал с военными в Верховном Совете РФ меры по защите Белого дома. К полудню штаб-квартира Верховного Совета гудела. Информация, приходящая сюда, носила противоречивый и сумбурный характер. Было ясно, что от позиции армии, КГБ и МВД зависит будущее страны. Но позиция силовиков была не ясна. Сумбурность их действий говорила об отсутствии каких-либо четких планов, стереотипах авторитетов в партийных органах. Как кратко сформулировали впоследствии два генерала КГБ, направленные Прилуковым в штаб ВДВ, — «все напоминало сумасшедший дом». Один из них вспоминает: «Утром мне в машину позвонил Прилуков и сказал, чтобы я отправлялся в штаб ВДВ на совещание. Оказалось, что такое же поручение получил мой коллега К. На одной машине мы прибыли на совещание. В зале заседаний сверкали генеральские звезды. Когда мы вошли, то командующий ВДВ сказал: «Вот сейчас товарищи из КГБ поставят нам задачи». Мы остолбенели, потому что ни о каких задачах нам никто не говорил. Дипломатично уклонившись, мы решили послушать. От того, что мы услышали, волосы стали дыбом. Там всерьез обсуждали возможность штурма Белого дома».

Скорее всего, именно с этого сумбурного, с авантюрными последствиями совещания, ушла информация, взорвавшая Москву. Уже тогда многие военные определялись, с кем быть. Кто-то видел возможность в мутной воде поймать свою золотую рыбку.

Как председатель Комитета по обороне и безопасности Сергей Степашин обзванивал всех, кого мог, кого знал в этих ведомствах и пытался выяснить их личное отношение. По старой памяти позвонил начальнику ПГУ КГБ СССР генералу Леониду Шебаршину. Тот отвечал односложно. Но за этой лаконичностью сквозила досада, которую тот скрыть не мог. В конце разговора Шебаршин с глубоким вздохом сказал: «Да все я понимаю…» Человек системы, много лет проработавший в разведке, он прекрасно понимал, ЧТО ТАКОЕ ПУТЧ и чем они, как правило, кончаются. Знал он и другое, а точнее других, кто всю эту кашу заварил, их реальные возможности и возможности самой системы…

После обеда Степашин вернулся в гостиницу и надел форму. Как сын моряка, он перед боем должен был надеть чистую рубаху.

К вечеру 19 августа ситуация стала усугубляться. Несмотря на заверения Крючкова о мирных намерениях ГКЧП, руководители Верховного Совета готовились к самому худшему. Депутаты, пытавшиеся прорваться в подразделения воинских частей, чтобы склонить военных на свою сторону, были остановлены и отправлены восвояси.

Пришла информация о задержании Тельмана Гдляна и Виталия Уражцева. В Белом доме появились какие-то странные люди с оружием, выполнявшие функции охраны. Это было оправданно, но опасно. Случайный выстрел мог привести к весьма серьезным последствиям.

Вечер и тревожная ночь были полны сумбурных, но в конце концов ставших логичными действий. К полуночи Степашин с группой депутатов выехал на аэродром Чкаловский, куда, по слухам, должна была прибыть Тульская воздушно-десантная дивизия. Но никто не прибыл, да и на поле депутатов не пустили…

Темная Москва с нагромождениями военной техники напоминала кадры из фильмов ужасов. Однако за пределами Садового кольца все шло своим чередом. Россия к бунту была не готова, да вряд ли его хотела.

И только окна на Старой площади и на Лубянке бросали на асфальт лихорадочные отблески.

Обманом были подготовка и планы штурма. Руководители штурма понимали, что это не реально, но, определив правила игры, они продолжали всерьез обсуждать то, чего сделать было практически невозможно. Невозможно хотя бы потому, что все офицеры силовых структур вот уже четыре года жили в иной стране, существовали в рамках новых принципов. Год назад Верховный Совет СССР принял закон «Об органах государственной безопасности СССР». Для КГБ это был приговор. Профессионалы прошлых лет понимали, что с принятием этого закона и отменой 6-й статьи Конституции СССР, ликвидировавшей диктат партии и ее право на единственно верную точку зрения, специальные службы СССР в прежнем виде — как вооруженный отряд партии — прекратили свое существование. Выполнять в таких условиях приказы, нарушающие Конституцию, мог только самоубийца.

Особенно это было заметно «на земле» — в подразделениях, на которые должны были быть возложены эти задачи.

На рекогносцировку выезжали зам. начальника Московского управления КГБ А. Корсак и командир группы «А» В. Карпухин. Еще на подъезде им стало ясно, что проведение какой-либо операции — безумие. Толпы зевак окружили Белый дом. Женщины, старики, дети…

Вернувшись, В. Карппухин попытался связаться с В. Крючковым. У того шло совещание. Карпухин настаивал. К телефону подошел зам. председателя Г. Агеев. Выслушал молча, коротко бросив: «Доложу ваше мнение».

Столичное управление КГБ СССР было одним из опорных подразделений. Но здесь творилось что-то ирреальное. Ни один из руководителей не был отозван из отпуска. Никто не ставил, вплоть до 20 августа, задачи. Но и 20 августа руководящий состав, собранный в зале коллегии, никаких внятных задач не получил. Возможно, это было связано с тем, что сами гекачеписты не знали, как решить то, что было задумано.

Руководители не знали, что делать, оперсостав ждал распоряжений, в уме просчитывая варианты развития дальнейших событий, определяя свои позиции. Наиболее мудрые листали Конституцию СССР. Блеснуть знаниями не пришлось. Промучавшись всю ночь в ожидании развязки, не получив приказа и потому не оспорив его с Конституцией в руках, в четыре утра все были отпущены по домам. Было ясно, что ситуация обречена. Обречена потому, что низы не верили верхам, верхи не доверяли низам.

Через пару дней с площади был сметен символ эпохи — памятник Феликсу Дзержинскому. Это был не просто символ эпохи — это был хребет системы, созданной 20 декабря 1917 года. Системы, державшейся на идеях, убеждениях, уверенности в завтрашнем дне.

Три дня изменили страну. И явившиеся на службу в сентябре не узнали конторы.


Но вернемся к началу. Создание ГКЧП в конторе было воспринято по-разному. Кто-то замер, ощутив исходящий от него леденящий холод. Кто-то, напротив, стряхнул оцепенение и начал проявлять признаки активности. Им казалось, что наступают критические дни, способные вернуть все на круги своя. В коридорах слышались скрытые угрозы: «Мы им покажем!» Впрочем, конкретно сказать, кому именно «покажем», никто не мог. Было несколько тенденциозных фигур, раздражавших чекистов. Гдлян, Иванов, Калугин… Те, кто так или иначе своими речами задевали самолюбие чекистов. К Ельцину относились противоречиво. К Горбачеву плохо. Как впоследствии оказалось, основные силы, представлявшие скрытую угрозу, находилось в тени. Даже руководители КГБ не могли с уверенностью и абсолютно точно сказать, сколько скрытых пружин привели в действие мощный разрушительный механизм, всколыхнувший великую державу.

Даже ближайший соратник Б. Ельцина Полторанин впоследствии заявил, что тот, кого олицетворяли с подобными процессами — Борис Ельцин, был всего лишь ножом бульдозера. И не более. За рычагами сидели другие.

Нелепость ситуации для профессионалов стала ясна уже на второй день событий. Вывести войска из казарм и не поставить задачу мог лишь человек, напрочь лишенный воображения, как осуществлять заговоры. С момента первой команды пошел обратный отчет.

Анализируя сейчас те дни, можно выявить несколько плюсов и минусов. Плюсов, используя которые можно было реализовать идеи ГКЧП, и минусов, которые не позволили это сделать.

Совершенно очевидно, что представители силовых структур были раздражены, унижены, оскорблены тем положением, в котором они оказались с начала перестройки. Привилегированный элитный класс оказался на дне. Армия, МВД и КГБ унижались и подвергались общественному остракизму. Горбачев давно утратил в их лице даже остатки уважения. Слухи о его негативном отношении к органам госбезопасности распространялись стремительно. И в стенах Лубянки это воспринималось с большой тревогой. Впрочем, люди, работающие там, пытались искать причинно-следственные связи и находили их в фигуре Александра Яковлева, который своим отрицательным влиянием инспирировал разные процессы вокруг КГБ. Ни тот, ни другой в данной ситуации на снисхождение рассчитывать не могли.

Но не было особого пиетета и в отношении лидеров ГКЧП. Дрожащие руки Янаева на пресс-конференции сказали больше, чем слова.

КГБ, запрограммированный на выполнение четких, внятных приказов, был способен на многое, несмотря на демократические взгляды подавляющего числа сотрудников. Парадоксально, но факт: то, что они могли только писать в инстанции, Ельцин говорил вслух. И потому многие ему симпатизировали. Взгляды взглядами, а дело делом… Тогда было строго. Но в последнее время офицеры обращали внимание не только на сам приказ, но и на тон, которым он отдавался. По нему судили о степени решительности руководителей, степени возможных последствий. Увы, все чаще в приказах начинало превалировать сослагательное наклонение. От решительного «сделать» до не менее решительного «хорошо бы, но лучше подождать». И ждали. Точнее, выжидали.

Так было и в те дни. Руководство КГБ и МВД решило «начать», но это «начать» не было подкреплено традиционными атрибутами решительных шагов. Никого не отозвали из отпусков, не ввели усиление, не… Таких «не» было множество. И по ним можно было судить о степени осмысления задуманного ГКЧП.

Разосланные шифровки призывали повысить уровень работы, усилить бдительность. Звучали нотки тревоги, говорилось о действиях деструктивных сил, которые были сродни радиации — ни понюхать, ни пощупать было нельзя. Не упоминались и фамилии лидеров этих деструктивных сил. Догадайся, мол, сама.

Но как бы то ни было, обстановка накалялась. Накалялась не внутри, а вовне. Танки на улицах были мощным раздражающим фактором. Но через пару часов возможность их использования была практически сведена к нулю. Окруженные людьми, выражавшими свой протест, ни танкисты, ни прочие военнослужащие уже были не способны выполнить приказ, если таковой бы поступил. Тбилисский, а впоследствии и вильнюсский синдром заставлял задуматься о последствиях исполнения приказа.

Лубянка же жила своей жизнью. Не допущенные к святая святых — планам — опера занимались своими делами. И несмотря на происходящее, каждый получил передышку. Кто ремонтировал под окнами КГБ свою машину, кто, прикрываясь срочной встречей, исчезал из конторы до вечера. Никто не нагнетал, фиксируя лишь внешний фон происходящих событий. Как ни парадоксально, в сферу собственно событий было втянуто или вовлечено небольшое количество людей. И даже в критический день 21 августа число так называемых защитников Белого дома не увеличилось, а очередь в Макдональдс не уменьшилась.

То же самое происходило и в другом Белом доме — доме 20 по улице Дзержинского, где располагалось столичное управление КГБ. Шифровки, направленные сверху, были доведены до личного состава, однако ни восторга, ни удивления не вызвали. Они содержали дежурный набор слов, принятый в период дней критических. «Повысить бдительность», «усилить», «углубить»… Руководители подразделений шептались по углам, теряясь в догадках, что будет дальше. Многие сожалели, что их подчиненные не находятся в отпусках и на больничных. Некоторые опера, воспитанные в духе воинской дисциплины и примчавшиеся «по зову сердца», ничего не понимали. Верить «Эху Москвы» не хотелось, верить своим глазам было просто невозможно. Ничего не происходило.

Во всяком случае, 19 августа в зданиях остался ограниченный круг сотрудников. В основном из аналитических структур. Там ломали голову над тем, как внятно, спокойно, но с металлом в голосе изложить ситуацию в стране. Опираясь на шифровки с мест, они готовили обобщенные документы. Но на местах тоже выжидали.

Три дня путча здания на Лубянке вечерами были погружены во мрак — самая лучшая иллюстрация «повышения бдительности».

Начальники управлений звонили, выпытывали и выспрашивали информацию, пытаясь в общей неразберихе определиться в собственной позиции. Ни угрозы, ни увещевания не помогали. Провинция хранила гробовое молчание, прерываемое ничего не значимыми материалами. И все это создавало ощущение затишья перед бурей. В воздухе витала тайна, которая давала возможность противоположной стороне строить не только версии, но активно формировать по своим каналам информационные потоки. Каждый час промедления увеличивал ряды противников ГКЧП.

Происшествие на Садовом кольце поставило жирную точку. То, что гибель трех парней явилась переломом, поняли все и сразу. В Белом доме почувствовали ярость и прилив сил, на Лубянке…

Совещание у Крючкова закончилось под утро.







Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх