Грозный, январь


Мы несем едино бремя,

Только жребий наш иной:

Вы оставлены на племя,

Я назначен на убой.

Денис Давыдов


Если бы на командный пункт вошел Джохар Дудаев, Лев Яковлевич Рохлин удивился бы меньше. Он смотрел скозь раздавленные стекла очков, по-стариковски привязанных веревочкой к затылку, на Степашина, как на пришельца с другой планеты.

Эта планета, куда ввалился директор ФСК, член Совета безопасности, дрожала от грохота снарядов, плавилась от огня пожарищ, оглушала стоном раненых. Степашин был бодр, выбрит и ослепителен в своей необмявшейся еще куртке на меху и нелепой генеральской фуражке с двухголовым «цыпленком табака» на высокой тулье.

Рохлин ему был готов простить все. С прибытием на КП Степашина к нему вернулась надежда. Надежда, что их не бросили, не забыли…

Вернулась уверенность, что все, что сейчас происходит, — это звенья одного гениального плана, рожденного в недрах мудрейшего Генерального штаба. Несколько фронтов рвались к центру города — туда, где высился как укор президентский дворец, потрепанный, но непобежденный, в подвалах которого находятся те, кто принес неисчислимые страдания чеченскому народу… Так казалось.

Степашин был иного мнения. Еще несколько часов назад он сидел в фешенебельном мягком вагоне на моздокских путях, где решалась судьба и Грозного, и этой войны. Горько было сознавать, что все, что происходило, с точностью до деталей повторяло события ноября 1994-го. Так же как тогда, по нескольким направлениям к столице Чечни шли колонны, так же как и тогда, они петляли по узким улочкам, упираясь в тупики, попадая под огонь боевиков. Так же как и тогда, не было нормальных проводников, нормальных карт, нормальной связи. Впрочем, ненормальность стала нормой нашей жизни, нашей смерти.

А Моздок гудел от рева техники и воинских команд. С минутными интервалами на его взлетные полосы плюхались беременные десантом и техникой военно-транспортные самолеты. Амуниция, оружие валились в грязь, создавая непроходимые завалы. Неразбериха и бестолковость, брань, крики и лязганье затворами…

Сидеть и ждать отрывочной, неполной и зачастую ложной информации сил не было. Особенно после очередного потрясения, которое он испытал несколько дней назад…

Ему и вице-премьеру Егорову сообщили, что Ерин с Грачевым улетают в Москву, что их вызвал президент. Степашин проводил их на аэродром и вернулся на «Плотину» (позывной КП в Моздоке). Ночью его разбудил звонок президента:

— Где Грачев? — без предисловий начал Ельцин.

— У вас. Они вылетели в Москву… Вы их вызвали.

Впервые Степашин услышал от президента грубость.

— …Кто их вызвал?

Теперь уже не понял ничего Степашин. В здравом уме и трезвой памяти он с Егоровым их проводил.

— Ищите! И доложите! — Ельцин бросил трубку.

Степашин ничего не понимал. Поднял Егорова:

— Николай, Грачев с Ериным пропали…

Поиски, как и интрига, завершились быстро. Вызвав генерала Корабельникова и начальника военной контрразведки Алексея Молякова, спросил в упор:

— Где Грачев?

Корабельников отвел глаза.

— Если скажу, меня уволят.

— А если не скажете вы, Алексей Алексеевич, — обратился он к начальнику военной контрразведки, — я уволю вас.

Степашин побелел.

— Что за игры?

Оказалось, что они имитировали отлет и отогнали самолет на другую стоянку. Впоследствии Степашин не решился выяснять у министров суть их нелепого замысла. Не доверяли? Не хотели втягивать? Боялись, что грандиозный план взятия «Зееловских высот» будет сорван директором контрразведки? Не понял этого пируэта и вице-премьер Николай Егоров. Через несколько часов разгадка открылась. Ночью танки пошли на Грозный. На Грозный пошла пехота, разбрызгивая грязь, сквозь ночь и дождь.

В неизвестность…

К вечеру 31 декабря стало ясно, блиц-крига не получилось. Начались кровопролитные бои. Майкопская бригада редела на глазах, медленно, но верно превращаясь в сплошной «груз-200». Отсутствие связи, неразбериха…


31 декабря Степашин связался с Барсуковым и предложил ему подтянуть спецназ к Грозному для работы по локальным объектам. В ответ он услышал брань: «…Элиту, гвардию послать на войну?» Разговаривать больше смысла не было. Группа была выслана в Москву. А пацаны, безусые и необстрелянные, словно куски живого мяса, согласно оперативному плану Генштаба, бросались в пекло.

Сам Степашин решил ехать в Грозный. Экипаж готовил полковник Поповских — начальник спецназа ВДВ (в настоящее время под следствием в связи с убийством Дмитрия Холодова).

Наутро, когда ситуация стала еще драматичнее, Степашин все-таки вырвался вместе с Егоровым в эпицентр событий…

К запаху пороха, пыли и грязных пропотевших за дни боев тел примешивался запах скисшего яблочного сока и дорогого коньяка, которого на консервном заводе — ставке Рохлина — было в избытке. Ввиду отсутствия воды им и умывались, и утоляли жажду. Но не брал хмель…

Четвертые сутки шел бой. Четвертые сутки десантники из корпуса Льва Рохлина миллиметр за миллиметром продвигались к заветной цели — президентскому дворцу. Он уже дымился, словно огромный корабль, подбитый в бою. Его котлы еще кипели, дизели крутили винты, но он уже был покойник. Еще немного — и корма будет медленно уходить в воду, сквозь пробоины в бортах хлынет в трюмы вода, рванут котлы, обжигая тела кочегаров, и дым, смешавшись с паром, скроет от взора наблюдателей стройное тело корабля. Черт побери, кому нужен этот дворец? Но азарт боя уносит все посторонние, второстепенные мысли, оставляя одну, пожалуй, главную: «Взять любой ценой». Любой ценой теперь, после потерь, унижения, нужно взять этот дворец. Разбираться зачем, предстоит потом.

Вон уже видны остовы танков, сожженных в том проклятом ноябре… Весь мир обошли кадры мертвых, закопченных, местами оплавленных громадин с торчащими из люков сгоревшими телами экипажа. Эти кадры стали символом трусости и мужского позора. Нет, не солдатского. Наши товарищи погибли, как солдаты, как настоящие мужики. И кто бы что ни говорил, но погибли они за Родину, преданные и проданные. В горячке боя брошенные на произвол судьбы в незнакомом городе разбежавшимися джигитами.

«Восток — дело тонкое», — говорил красноармеец Сухов. Молодые солдаты новой российской армии понимают: Кавказ — дело странное.

До чего уродливое представление имели мы о нем, осознавал Степашин. Все не так. Все иначе. Мало кто может четко и однозначно сформулировать ответ на вопрос: что это такое на самом деле? Командиры полагали — они разбегутся от первого залпа. Не разбежались. Политики и знатоки межнациональных отношений пророчили — они боготворят женщин и стариков, а они гонят толпами своих единоверцев — сестер, матерей, детей на русские пулеметы, скрываясь за их спинами. Классики внушали — они горды и открыты, предпочитают честный бой и никогда не стреляют в спину. Но каждый день в Моздоке мощными паяльниками лудится жесть, пакуя «груз-200», и половина парней, лежащих в цинковых одеждах, убиты в спину. Сегодня уже металла не хватает для изготовления последнего приюта товарищам. Пленка, в которую завернуты бойцы, шуршит на ветру, словно души друзей рвутся из-под нее наружу.

Здесь убивают подло — из-за угла, из-за спин женщин и детей… Не спасает бронежилет. Часто он становится причиной серьезнейших ранений и мучительной смерти. Открытые голова и шея — лучшая мишень для снайпера. Квалификация последнего не особенно важна: первого разряда по стрельбе за глаза достаточно, чтобы с пятидесяти метров положить десяток-другой необстрелянных воинов.

Часто, подстрелив одного бойца, снайпер бьет наповал всех, кто пытается оказать ему помощь, издеваясь над истекающей кровью жертвой. Тогда в ход идет артиллерия.

Перед входом в Чечню даже боевые генералы были убеждены, что чеченцы не умеют пользоваться боевой техникой, а боеготовность ниже ватерлинии. Но их гранатометы жгут и жгут наши машины…

Десятки самолетов были готовы к выполнению дудаевского плана «Лассо». Суть его сводилась к нанесению бомбовых ударов по российским городам с аэродрома «Северный». Но с декабря подбитыми птицами застыли самолеты на взлетном поле аэродрома «Северный». Если бы их не уничтожила российская авиация, война шла бы не только на земле. Даже тонна взрывчатки, брошенная с борта учебного самолета, — не «фунт лиха».

Политики изучали Кавказ по карским шашлыкам да сухим винам.

Все смешалось. Вчерашние друзья стреляют друг в друга. В этой фантасмагорической мешанине вчерашние враги стали плечом к плечу и сомкнули ряды, забыв обиды и оскорбления.

Но как бы то ни было, бойцы шли вперед, разрывая криком «Ура!» свои глотки, твердо веря, что будет взят этот проклятый дворец, и тогда…

Для Степашина, для военных, решавших боевую задачу, было ясно, что шла речь о престиже страны, которая почти в одиночку одолела фашизм, но через пятьдесят лет после Победы оказалась беззащитной перед доморощенным криминальным режимом собственного суверенного разлива. Болезнь уходила вглубь. Ее метастазы распространялись по всей России, угрожая и целостности государства, и безопасности ее граждан. И если вчера надо было сломать хребет кучке фанатиков, поставивших свой народ на грань катастрофы, то сегодня пришлось воевать по полной программе. Ну а воюя, вели себя, ломая этот хребет, как слоны в посудной лавке. И не было вины в том, что летчики не могли разрушить махину дворца ракетой с первого раза. Строили-то свои. И на века. И не было вины в том, что в бой шли пацаны. Где было взять опытных бойцов? Процесс разрушения армии и спецслужб принял необратимый характер, ветераны ушли. А молодое поколение, как стало ясно в середине девяностых, нынче выбирает «Пепси». Но, что бы ни говорили, слепые щенки первого года службы уже на третий день боев приобретали качества солдата. Как тогда, в сорок первом, когда, как и теперь, отступать было некуда.

И проблевавшись от вида первого в своей жизни трупа, они стискивали зубы, а их генетическая память, заложенная отцами, выдавала код.

Находясь в эпицентре событий, Степашин так и не мог понять, почему наши артиллеристы, наши летчики не могут завалить громадину дудаевского пристанища. Впоследствии на этот вопрос не могли ответить и специалисты-промышленники, прибывшие туда вместе с Олегом Сосковцом, разрабатывавшие высокоточное вооружение. Обходя оставшиеся руины, они качали головами, так и не открыв загадку, почему на учениях бомбы ложились точно в пятачок, а сейчас развалили все вокруг, но так и не попали в цель.

В начале января Дудаев пошел на крайний шаг — из тюрем было выпущены все уголовники, пожелавшие воевать против русских. Вместе с ними на поле брани пришли и тюремные нравы. Они не щадили никого, в том числе и своих. Группа украинских националистов, воевавшая на стороне Дудаева, попытавшаяся уйти из Грозного, была расстреляна без суда и следствия.

Кольцо сжималось. Отчаяние нередко охватывало даже самых преданных Дудаеву людей. Руководитель ДГБ С. Гелисханов начал сепаратные переговоры с руководством российской контрразведки о возможности перехода вместе с двумя батальонами на сторону федералов. Вспоминая о тех днях, Масхадов рассказывал, что в бункере все чувствовали себя обреченными. Они могли надеяться только на чудо. И эти чудеса периодически происходили.

Команды, отдаваемые военным, чередовались с удивительным постоянством. «Вперед! Стоять! Вперед! Стоять!»

Москва вела непонятную игру. Каждая остановка, каждая передышка для боевиков были бальзамом на раны. Сквозь неплотные позиции федеральных войск во дворец подвозилось вооружение, боеприпасы, доставлялась развединформация, из дворца выносились раненые. Нередко коридоры создавались для прибывших в Грозный депутатов. Они, потрясая мандатами, мотались через линию огня, внося коррективы в ход сражения.


Досье


Из беседы с бойцом ВДВ в/ч 41450


— Было это после того, как мы взяли три здания 3 января 1995 г. К нам пришли парламентеры, их было 7 человек, и представились. Представился депутат Сергей Адамович Ковалев, с ним еще 2 депутата, фамилии я не помню, 2 служителя христианской церкви, подполковник — пленный начальник штаба полка и чеченец с ними. Пришли они к нам с предложением сдаться. Аргументировали они тем, что мы находимся в окружении, находимся одни.

Вопрос: Это сам Ковалев говорил или депутаты?

Ответ: Беседовал Ковалев, депутаты вставляли. Основную линию гнул Ковалев. Сначала те, кто его встречал, хотели просто-напросто по-русски послать его подальше. Но потом пропустили. Он разговаривал со старшим, кто у нас был, — замполит батальона. Фамилия замполита — майор Холов. Разговаривал он с ним. Солдаты присутствовали при этом. Вот как стояли в охранении. Это 9-я рота.

Было какое-то затишье, перемирие там объявили, и он предложил нам сдаться, сложить оружие. Он говорил, что находится здесь в качестве представителя Российского правительства. Договариваются о том, чтобы забрать военнопленных, обменять их и гарантировал, что в этот же день мы будем в Моздоке и отправят нас домой.

Вопрос: То есть он конкретно предложил сдать оружие?

Ответ: Да. На что мы ответили, что мы военные, принимали присягу и этого делать не будем. Он еще раз просил подумать.

Нам сказали, что мы окружены и если не сдадим оружие, мы погибнем все. Поэтому подумайте. И в это же время перемирия и затишья (они говорили, в нас никто не стреляет), в это время у нас погибает солдат. Снимает его снайпер с наблюдательного поста попаданием в голову. То есть в то время, когда они были именно у нас. Спустился солдат за санинструктором. Кричит, что Сергея Мордвинцева ранили. Через 10 минут санинструктор прибегает со слезами на глазах, сказал, что Серега Мордвинцев погиб. И тогда ему (Ковалеву) ответили: «Вот видите — мы не стреляли. Стреляли ваши. Мы сдаваться не будем».

Он еще раз сказал, чтобы мы подумали. Но ему однозначно сказали, что сдаваться не будем. Они развернулись и пошли. Служители церкви нас перекрестили. И они ушли. Вот такая была встреча.


Степашин понимал, что целью любой войны является утановление мира. Вместе с Егоровым он мотался по Грозному, встречался с военными, мирными жителями, старейшинами. Вместе с ними, не прячась от пуль и осколков, ездил Саламбек Хаджиев. Академик, доктор наук, бывший директор нефтяного института, депутат Верховного Совета СССР. Он пешком без охраны пришел в свой разрушенный дом — институт, где скрывались его сотрудники. Пришел, чтобы доказать всем, что начатое дело по восстановлению конституционного строя в Чечне не блажь, не прихоть Москвы, а объективная реальность, которая должна в корне изменить жизнь на его родине.

Оказавшись здесь, Степашин понял, что, несмотря на все происходящее, на боль, ужас и даже смерть, именно здесь настоящая жизнь…






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх