Глава шестая

Восток и Запад

Утром 2 февраля, в тот самый день, когда началась первая германская контратака против русских плацдармов на Одере, на Мальту прибыл корабль ВМС США "Куинси". Крейсер, на борту которого находился американский президент, величественно пришвартовался в порту столицы Ла-Валлетте. На борт судна поприветствовать президента поднялся Уинстон Черчилль. И хотя сам он не обратил внимания на то, что Рузвельт болен, все окружение премьера было поражено, насколько плохо выглядит американский президент.

Встреча двух лидеров происходила в дружеской, если не сказать в сердечной обстановке. Это отнюдь не успокоило министра иностранных дел Великобритании Антони Идена. Дело в том, что трения между западными союзниками продолжали возрастать с момента их высадки в Северной Франции. С Мальты они должны были лететь в Крым, в Ялту, на встречу с советским руководителем Сталиным. Там им предстояло обсудить послевоенную карту Европы. По этому вопросу между Рузвельтом и Черчиллем имелись противоречия, тогда как Сталин точно знал, чего он хочет. Черчилль и Идеи более всего были обеспокоены решением вопроса о независимости Польши. Президент Рузвельт думал в основном об образовании в послевоенном мире Организации Объединенных Наций.

Ранним утром 3 февраля президент и премьер-министр вылетели с Мальты. Самолеты западных лидеров эскортировали истребители "Мустанг". Вскоре в иллюминаторах показалось Черное море. После семи с половиной часов полета обе делегации прибыли в аэропорт города Саки, рядом с Евпаторией. Там Рузвельта и Черчилля встретили нарком иностранных дел СССР Молотов и Вышинский — ранее являвшийся прокурором на известных процессах против врагов народа, а теперь назначенный заместителем наркома иностранных дел. Сталин, боявшийся летать на самолетах, прибыл в Крым только утром 4 февраля. Он выехал из Москвы на поезде, состоявшем из вагонов в стиле Арт Ново, доставшихся большевикам по наследству от царского режима.

Американские начальники штабов обосновались в бывшем императорском дворце. Генерал Джордж Маршалл обнаружил в бывшей ванной комнате царицы секретную лестницу, которая якобы предназначалась для визитов к ней Григория Распутина. Британскую делегацию разместили в Воронцовском дворце в Алупке, построенном в середине XIX века. Чтобы не беспокоить президента Рузвельта дополнительными переездами, ему предложили апартаменты в Ливадийском дворце, где и должны были проводиться основные дискуссии Ялтинской конференции. Повсюду в Крыму виднелись следы не столь давнего пребывания здесь немецких войск. Очень много оказалось разрушено при эвакуации отсюда германских частей. К приезду союзных делегаций была проведена огромная работа по восстановлению разрушенных зданий[188]. Для того чтобы сделать их приемлемыми для обитания, приходилось даже восстанавливать водопровод. Несмотря на ужасные следы войны, советская сторона решила не экономить на угощениях для своих гостей. Было приготовлено большое количество различных деликатесов, включая икру, кавказские вина и шампанское. Черчилль называл этот берег "адской Ривьерой"[189]. Разумеется, НКВД разместил повсюду в зданиях секретные микрофоны.

В день своего приезда в Крым Сталин нанес визит Черчиллю. Он сказал, что Красная Армия может уже сейчас захватить Берлин. Затем он посетил Рузвельта, изложив ему совершенно другую версию происходящих событий. Сталин сделал упор на силу германского сопротивления и трудности форсирования Одера. Рузвельт был уверен, что именно он, а не Черчилль, знает, как вести дела с советским лидером. Со своей стороны, Сталин не упускал возможности играть на этой уверенности американского президента. Рузвельт также считал, что необходимо завоевать доверие советского лидера — то, что никогда не получалось у Черчилля. Он даже открыто выражал свое несогласие с британской стратегией по вопросу вторжения в Германию. Когда Рузвельт предложил, чтобы Эйзенхауэр установил прямой контакт с советской Ставкой, Сталин горячо его поддержал. Сталин всегда приветствовал большую открытость американской стороны, мало чего предоставляя взамен.

У американцев была и еще одна причина не входить в конфронтацию со Сталиным. Они пока еще не знали, насколько эффективной будет создаваемая ими атомная бомба. Поэтому Рузвельт очень нуждался в русской помощи в войне США против Японии. Он, казалось, не принимал в расчет, что Сталину также нужна была эта война, чтобы оказаться потом за одним столом с победителями при решении территориальных вопросов.

На первом заседании Сталин милостиво предложил, чтобы его председателем стал Рузвельт. Советский лидер был одет в форму Маршала Советского Союза с медалью Героя Советского Союза на груди. Брюки с лампасами заправлены в кожаные кавказские сапоги с большими каблуками. Сталин очень стеснялся своего маленького роста. Руководитель советского государства избегал также яркого света, при котором становилась особенно заметной рябь на его лице. Все официальные портреты Сталина были сильно отретушированы, чтобы скрыть этот недостаток.

Генерал Антонов, начальник Генерального штаба Красной Армии, сделал впечатляющий доклад о ситуации на советско-германском фронте. Однако как американские, так и британские начальники штабов отметили, что в нем явно не хватало многих оперативных деталей. Англичане полагали, что обмен информацией между союзниками осуществляется только в одном направлении — с запада на восток. Антонов заострил внимание на том факте, что советское командование специально перенесло сроки начала зимнего наступления для того, чтобы помочь союзникам. Со своей стороны, генерал Маршалл указал на огромный разрушительный эффект бомбовых ударов по Германии, осуществляемый американской и британской авиацией. Налеты на коммуникации врага, несомненно, способствовали успеху советского наступления. Настроение на заседании и вовсе стало мрачным, когда Сталин принялся искажать смысл слов, сказанных Черчиллем, а Рузвельт не счел нужным вмешиваться в это.

Вечером того же дня состоялся ужин. В целом дружественная обстановка на нем вновь была испорчена советскими заявлениями, отражающими полное неуважение к правам малых наций. Пытаясь как-то смягчить атмосферу, Рузвельт сказал Сталину, что в своей переписке с Черчиллем они прозвали советского лидера "Дядей Джо". Сталин был оскорблен, посчитав такое прозвище явным неуважением к своей персоне. Его дипломаты ранее не информировали советского лидера об этом факте. Спасать ситуацию пришлось Черчиллю, который предложил тост за Большую тройку — своеобразное поздравление самих себя, на которое Сталин просто не мог не отреагировать. Но в своем ответном тосте он особо подчеркнул, что именно Большая тройка будет решать судьбу всего мира и что малые страны не должны иметь права вето. Как Черчилль, так и Рузвельт посчитали разумным промолчать.

На следующее утро, 5 февраля, представители англо-американского Объединенного комитета начальников штабов встретились со своими коллегами из советской Ставки, которых возглавлял генерал Антонов. Советская сторона настаивала на том, чтобы западные союзники усилили давление на германские войска в Северной Италии для того, чтобы немцы не смогли перебрасывать свои дивизии в Венгрию. Сама постановка такого вопроса являлась довольно логичной. Однако не исключено и то, что командование Красной Армии было просто заинтересовано в том, чтобы американцы и англичане перебросили как можно больше своих сил в Италию, а не на берлинское направление. Тем не менее как начальник штаба американской армии генерал Маршалл, так и начальник британского имперского генерального штаба сэр Алан Брук предупредили Антонова, что западные союзники не в силах предотвратить переброску немецких сил с одного фронта на другой. Единственное, чем они могут этому помешать — бомбовыми ударами по коммуникациям противника.

Наиболее важные вопросы, которые предстояло решить конференции, были подняты на вечернем заседании и на следующий день, 6 февраля. В процессе дискуссии обсуждались проблемы послевоенного мирного устройства и отношения к побежденной Германии. Стороны согласились, что конец войны можно ожидать уже в начале лета. Рузвельт заговорил о Европейской консультативной комиссии и зонах оккупации Германии. Сталин дал понять союзникам, что он хочет видеть Германию полностью раздробленной. После этого Рузвельт без всякой подготовки неожиданно заявил, что американские войска не останутся в побежденной Германии более чем на два года. Черчилль откровенно испугался этих слов. Они могли сделать Сталина еще более упрямым в достижении своих целей. Опустошенная войной Европа могла и не справиться самостоятельно с коммунистической смутой.

Сталин намеревался получить с Германии промышленное оборудование в счет советских репарационных требований в десять миллиардов долларов. Он не сказал об этом открыто на самой конференции. Однако в Москве была образована специальная правительственная комиссия, а к каждой армии прикрепили переодетых в военную форму чиновников. Они смотрелись довольно нелепо в своей новой полковничьей форме[190]. В дополнение к этому НКВД создал в армейских штабах группы специалистов по взламыванию сейфов. Это начинание стало необходимым, дабы предотвратить стрельбу по ним советских солдат из трофейных фаустпатронов. В таком случае заряд вместе с дверью уничтожал и все содержимое сейфов. Сталин, безусловно, хотел выжать из Германии все до последней унции золота.

Наиболее животрепещущим в дискуссиях между Черчиллем и Сталиным был вопрос о судьбе Польши. Главные разногласия вызывала даже не конфигурация будущих польских границ, а состав нового правительства государства. Черчилль заявил, что Британия вступила в войну именно из-за Польши, и поэтому вопрос о ее независимости является для англичан делом чести.

В своем ответе Сталин косвенно обращался к секретному протоколу советско-германского договора от 1939 года, по которому СССР смог вторгнуться в Польшу и захватить ее восточную часть, равно как и Прибалтийские республики. Германия, со своей стороны, захватила тогда западную часть Польши. Советский лидер отметил, что для СССР польский вопрос также является делом чести, поскольку русские сделали много нехорошего для поляков и теперь хотят возместить им ущерб[191]. После столь откровенного и бесстыдного заявления Сталин перешел к сути дела. Он отметил, что польский вопрос — это также вопрос о безопасности его страны, поскольку Польша представляет собой ключевую стратегическую проблему для Советского Союза, она исторически являлась коридором для вражеского вторжения в Россию.

Сталин также подчеркнул, что для предотвращения подобных инцидентов в будущем необходимо иметь сильную Польшу. Вот почему СССР заинтересован в основании мощной и независимой Польши. По словам Сталина, польский вопрос являлся вопросом жизни и смерти для советского государства. Взаимные противоречия между двумя странами продолжались на протяжении последних двух столетий. Однако советский лидер не сказал открыто, что он хочет видеть полностью и рабски подчиненную ему Польшу, которая служила бы в качестве буферной зоны. Ни Рузвельт, ни Черчилль никогда не представляли себе в полном объеме, какой шок вызвало в СССР начало германской агрессии в 1941 году. Для них была непонятна решимость Сталина во что бы то ни стало исключить подобную неожиданность со стороны любого другого противника в будущем. Возможно, что и причина возникновения "холодной войны" лежит именно в этом горьком для СССР опыте.

Черчилль обнаружил вскоре, что ему нечем стало крыть сталинские аргументы, когда тот заговорил о необходимости обезопасить коммуникации советских войск в Польше в момент приближающейся решающей битвы за Берлин. Сталин очень умно вел свою игру. Советский лидер заявил, что "Варшавское правительство" (западные союзники все еще называли контролируемое НКВД прокоммунистическое польское правительство "Люблинским") находится уже на месте и чрезвычайно популярно в народе. Что же касается демократии, то лондонское эмигрантское правительство обладает не большей поддержкой, чем де Голль во Франции. Трудно сказать с уверенностью, понял ли Черчилль скрытый намек Сталина: союзникам не следует мешать ему в Польше, поскольку под его контролем находилась французская коммунистическая партия; между тем бойцы французского Сопротивления, в котором главную роль играли именно коммунисты, не нарушают коммуникаций союзников.

Желая застолбить за собой сферы влияния, Сталин с напускной серьезностью спросил Черчилля о том, как идут дела в Греции. Согласно так называемому "процентному соглашению", заключенному между Сталиным и Черчиллем в октябре 1944 года, к советской сфере влияния отходили Балканские страны, тогда как к Великобритании — Греция. Советский лидер не должен был вмешиваться в греческие дела, даже в случае возникновения там каких-либо трудностей, поскольку эта страна должна контролироваться англичанами. Казалось, что в Ялте Сталин предлагал расширить "процентное соглашение" в отношении еще двух стран — Польши и Франции. Однако Черчилль, видимо, не расшифровал этого намека. Фельдмаршал сэр Алан Брук подозревал, что было много таких вещей на конференции, которые Черчилль не сумел прочувствовать.

Сталин не ослаблял своего нажима на союзников. Он заявил, что в Польше, в тылу советских войск, было убито двести двенадцать красноармейцев. Черчилль был вынужден согласиться, что нападения бойцов некоммунистического Сопротивления, Армии Крайовой, на советских солдат недопустимы. Премьер-министр не знал в то время, что охранные части НКВД в большинстве случаев сами провоцировали подобные явления. Они производили аресты членов подпольного Сопротивления и часто под пытками заставляли их выдавать имена и местонахождение остальных бойцов. Рузвельт же был слишком истощен, чтобы вмешиваться в дискуссию между Черчиллем и Сталиным. Единственное, на чем он настаивал, — на проведении в Польше свободных выборов. Однако надежда на такой исход была призрачной, поскольку теперь весь механизм управления в польском государстве находился в советских руках. Главный советник американского президента Гарри Гопкинс отмечал, что Рузвельт едва ли воспринимал хотя бы половину сказанного на конференции.

Сталин был убежден, что выиграл у своих союзников. Как только советская сторона осознала, что со стороны англичан и американцев больше не будет попыток вмешательства в польские дела, Сталин внезапно изменил свою позицию по вопросу о голосовании в Организации Объединенных Наций. Система голосования была предложена ранее американским правительством. Во время встречи со Сталиным 8 февраля Рузвельт еще раз убедился, что СССР собирается вступить в войну против Японии спустя непродолжительное время после разгрома Германии.

Совершенно не чувствовалось, что Сталин был снисходительным к своим врагам в момент приближающейся победы. На одном из последующих заседаний Черчилль выразил беспокойство, что большое приращение польской территории за счет Германии может привести к огромным перемещениям среди населения. Сталин ответил, что это не является проблемой. Он торжествующе объявил, что массы немцев уже теперь покидают свои дома и бегут от Красной Армии.

13 февраля, спустя два дня после окончания Крымской конференции, советское командование смогло объявить об окончательном падении Будапешта[192]. Конец этой жестокой битвы ознаменовался сценами убийств, грабежа, разрушений и изнасилований. В то время Гитлер все еще рассчитывал произвести контратаку в Венгрии силами 6-й танковой армии СС, надеясь смять силы 3-го Украинского фронта маршала Толбухина. Однако после Арденнской операции части этой танковой армии были серьезно ослаблены.

В ту же ночь британская авиация произвела налет на Дрезден. А на следующее утро удары по некоторым менее значительным целям нанесли ВВС Соединенных Штатов Америки. Все это было представлено как быстрый ответ на желание советской Ставки предотвратить переброску немецких войск с одного фронта на другой. Планировщики этих ударов были обозлены также фактом непрекращающихся немецких атак по Англии с использованием новейшего оружия ракет фау. Только за последнюю неделю немцы выпустили по Британским островам сто восемьдесят ракет — что стало своеобразным рекордом. В свою очередь, Дрезден, импозантная столица Саксонии, никогда ранее не подвергался сильным бомбежкам союзной авиации. Дрезденцы даже шутили, что вроде бы в их городе проживает тетя Черчилля, и именно потому они живут достаточно спокойно. Этому спокойствию настал конец во время безжалостных налетов 13 и 14 февраля. Эффект от ударов был сравним с разрушениями Гамбурга. Более того, дополнительно к местным жителям в Дрездене в тот момент находилось еще порядка трехсот тысяч беженцев с востока. Несколько поездов с ними расположились на главном вокзале города. Вопреки утверждениям советской стороны эти железнодорожные поезда перевозили не немецкие войска, а мирных граждан, — к тому же не на восток, а на запад.

Геббельс, по-видимому шокированный произошедшим, хотел немедленно расправиться с таким же количеством союзных военнопленных, сколько мирных граждан было убито во время налетов[193]. Эта идея понравилась Гитлеру. Однако столь жестокие меры шли вразрез со статьями Женевской конвенции и еще раз показали бы общественному мнению Запада, против кого они ведут борьбу. Такой шаг не оставил бы немцам другого выхода — только сражаться до самого конца. Видимо, поэтому генерал Йодль, поддержанный Риббентропом, фельдмаршалом Кейтелем и гросс-адмиралом Дёницем, в конце концов смог настоять на том, что подобная эскалации террора не принесет Германии никакой пользы. Тем не менее Геббельс постарался выжать все возможное из этой "террористической атаки". Солдатам на фронте, у которых имелись родственники в Дрездене, предоставили несколько дней отпуска[194]. Ханс Дитрих Геншер (государственный и политический деятель ФРГ. — Примеч. ред.) вспоминал впоследствии, какой вид был у тех военнослужащих, которые возвращались из города обратно на фронт. Они не хотели говорить о том, что им пришлось увидеть.

На Западном фронте продвижение союзников было не столь стремительным, как у Красной Армии. Сражение за Рейнланд, начавшееся в дни работы Ялтинской конференции, также поначалу развивалось достаточно медленно. Эйзенхауэр не торопился. Он полагал, что весеннее половодье сделает Рейн невозможным для форсирования вплоть до начала мая[195]. Более того, должно было пройти еще как минимум шесть недель, прежде чем все его силы смогли бы сосредоточиться на западном берегу реки. Лишь счастливая неожиданность помогла союзником ускорить наступление. В Ремагене им удалось захватить совершенно не разрушенный мост через Рейн.

Эйзенхауэр был раздражен непрекращающейся британской критикой по поводу его стратегии — вести наступление на широком фронте. Сам Черчилль, Брук и фельдмаршал Монтгомери, напротив, хотели сосредоточить удар на одном избранном участке — в направлении Берлина. Такое желание имело прежде всего политическую подоплеку. Захват Берлина еще до того, как к нему подойдет Красная Армия, мог способствовать выравниванию, баланса сил в ведении дел со Сталиным. Британская сторона также рассчитывала на то, что быстрое падение германской столицы явится сильным психологическим ударом для немцев, подорвет их сопротивление и тем самым значительно сократит сроки войны. Однако британская позиция относительно одного мощного удара по Берлину была поколеблена нестерпимым поведением фельдмаршала Монтгомери. В конце первой недели января он стал добиваться большего участия своих сил в срыве немецкого наступления в Арденнах, что уже выходило за пределы его ответственности. Это привело в ярость американских генералов и в замешательство Черчилля. Естественно, что Эйзенхауэр не имел после данного инцидента большого желания предоставить Монтгомери возможность нанести главный удар через Северную Германию в направлении немецкой столицы.

Эйзенхауэр, как главнокомандующий союзными силами в Европе, постоянно утверждал, что в круг его обязанностей не входит вопрос о послевоенном устройстве на континенте. Его главной задачей было эффективно закончить войну и понести при этом как можно меньше потерь. Он хорошо чувствовал, что британцы ставят проблемы послевоенной политики выше конкретных вопросов военной стратегии. Эйзенхауэр был благодарен Сталину, что тот начал свое зимнее наступление раньше срока, не зная о тайных мотивах советского лидера освободить всю территорию Польши еще до начала Ялтинской конференции.

Политические деятели Соединенных Штатов вообще не хотели никоим образом провоцировать Сталина. Джон Вайнант, посол США в Лондоне, при обсуждении в Европейской консультативной комиссии зон оккупации союзников в Германии даже отказывался поднимать вопрос о сухопутном коридоре для западных армий в Берлин. Как он считал, это могло испортить его отношения с представителями советской стороны. Политика умиротворения Сталина брала начало с руководства США и была воспринята на низовом уровне. Рузвельт напутствовал Роберта Мёрфи, политического советника Эйзенхауэра, что "самое важное — убедить русских доверять нам". Но такая политика являлась совершенно неэффективной в отношениях со Сталиным. Согласно Мёрфи, уверенность Рузвельта в том, что он может вести дела со Сталиным, была частью более широкой политической теории[196]. Американцы считали, что дружеские отношения способны влиять на курс национальной политики. Но Мёрфи тут же добавлял, что "советские политические деятели и дипломаты никогда не следовали подобной теории". Стремление американцев завоевать доверие Сталина делало их неспособными задаться следующим вопросом: насколько они сами могут доверять советскому лидеру? Сталин был человек, лишенный всякого уважения к международному праву. Он мог даже спокойно предложить своим союзникам атаковать Германию через нейтральную Швейцарию, для того чтобы обойти с фланга "Западный вал"[197].

Русские были обижены на союзников, поскольку те понесли в войне сравнительно небольшие потери. И относились к военнопленным из западных стран немцы также совсем по-другому, чем к взятым в плен солдатам из Советского Союза. Когда войска 1-го Белорусского фронта освободили лагерь военнопленных возле Торна, то красноармейцы стали свидетелями впечатляющего отличия между пленными из различных стран. Заключенные из государств Запада имели, как правило, вполне здоровый вид. В докладе говорилось, что эти пленные выглядели так, будто они находились в отпуске, тогда как советские узники оказались сильно истощены и одеты в тряпье[198]. Военнопленным западных союзников не нужно было работать, им позволялось играть в футбол и получать через Красный Крест продовольственные посылки. В то же время в другой, советской части лагеря было убито или погибло от истощения и болезней порядка семнадцати тысяч человек. "Специальный режим" для советских военнопленных означал триста граммов эрзац-хлеба и один литр супа, приготовленного из гнилых отрубей, в сутки. Еще здоровых пленных заставляли копать траншеи, а ослабевших — расстреливали либо закапывали заживо.

Впрочем, английские военнопленные, находившиеся в "Stalag ХХА" (Шталаг ХХА), утверждают, что их место заключения отнюдь не походило на лагерь для отдыха, а их продовольственный рацион был не лучше, чем в лагере для советских военнопленных. Однако от голода их спасали посылки из Красного Креста.

Советских узников охраняли "предатели" из бывших военнослужащих Красной Армии. Их набирали из тех же военнопленных, пообещав за службу дополнительную тарелку супа. В докладе штаба 1-го Белорусского фронта говорилось, что эти добровольцы относились к узникам лагерей даже с большей жестокостью, чем сами немцы. Некоторые охранники были из поволжских немцев. Они заставляли пленных раздеваться, а затем спускали на них собак. Очевидно, что немцы проводили большую пропагандистскую работу, пытаясь заставить узников вступать в РОА ("Русскую освободительную армию") генерала Власова. Она состояла из бывших советских солдат, надевших униформу вермахта. Один из узников сообщил, что немцам продалось большое количество украинцев и узбеков. Теперь, после освобождения лагеря, этот самый узник был назван в донесении как "бывший член партии" и "бывший старший лейтенант". Дело в том, что все советские военнослужащие, сдавшиеся врагу, автоматически лишались своего звания и положения.

В качестве наказания советских военнопленных заставляли приседать без остановки по семь часов подряд. Это окончательно калечило их. Узников гоняли вверх-вниз по лестнице, сопровождая пытку ударами резиновых палок. В другом лагере раненого офицера поставили зимой под холодный душ и оставили умирать от переохлаждения. Советские солдаты были предметом самых изощренных пыток, корни которых уходили еще в XVIII столетие. Одна из них называлась "вижу лошадь" — пленных сажали верхом на огромные козлы и крепко привязывали. Затем их выгоняли на плац, и они становились живыми мишенями для эсэсовских охранников. Другая пытка называлась "Внимание!". Пленного раздевали догола и ставили на колени. Рядом стояли охранники с собаками. В тот момент, когда несчастный переставал кричать: "Внимание! Внимание! Внимание!" — на него немедленно спускали овчарок. Собаки использовались и тогда, когда узники ходили "гусиным шагом" на время[199]. Кстати говоря, русские, возможно, переняли эту практику. В своих лагерях они также заставляли немецких пленных ходить "гусиным шагом". Освобожденный частями 1-го Украинского фронта британский военнопленный, летчик-истребитель, наблюдал, как советские солдаты заставили молодого эсэсовского солдата играть на пианино[200]. Они дали ему понять, что, когда он остановится, в тот же момент его расстреляют. Солдат смог проиграть целых шестнадцать часов, пока не упал головой на клавиатуру. Советские солдаты поставили его на ноги, оттащили в сторону и расстреляли.

Вторгнувшаяся в Германию Красная Армия была грозной и торжествующей силой. Василий Гроссман отмечал, что почти каждый солдат имел при себе губную гармошку[201]. Это был единственный музыкальный инструмент, приспособленный для игры на марше — в машине или на повозке. Между тем красноармейцы продолжали терять своих боевых товарищей. Артиллерист Яков Зиновьевич Аронов был убит 19 февраля неподалеку от Кенигсберга. Незадолго до смерти он писал домой, что продолжает бить врага, который спрятался в своем логове, словно раненый зверь. Аронов писал, что жив-здоров, хорошо питается и все его мысли сейчас лишь о том, чтобы побыстрей добить врага и вернуться домой[202]. Другое его письмо носит более откровенный характер. Оно написано другу, также фронтовику. Несомненно, тот мог понять его намного лучше. Он писал, что очень любит жизнь, поскольку еще и не жил на свете ему было всего девятнадцать. Он часто видит смерть перед глазами. Но он сражается и потому побеждает. Аронов писал, что является артиллерийским разведчиком и корректирует огонь своей батареи. И лишь тогда, когда советские снаряды попадают в цель, он испытывает удовлетворение.

Аронов был убит на рассвете. Его товарищ, прошедший с ним фронтовыми дорогами от Витебска до Кенигсберга, писал сестре погибшего, Ирине, что война разлучила многих друзей. Было пролито много крови. Но бойцы отомстят гитлеровским гадюкам за смерть их братьев и друзей. Аронов был похоронен однополчанами на краю леса.

Скорее всего его могилу обозначили только палкой с прикрепленным к ней куском красной материи. Если впоследствии на нее случайно натолкнулись пионеры, то могила могла приобрести еще и деревянную мемориальную табличку. Слишком много погибло людей и на столь обширной территории, чтобы можно было перезахоронить всех павших на воинском мемориальном кладбище.

Навстречу войскам Красной Армии двигались тысячи освобожденных славянских рабочих — "остарбайтеров". Немцы их угнали в Германию, теперь же они старались вернуться домой. В основном это были крестьянские женщины с платками на голове. Драматург Аграненко вспоминал, что в Восточной Пруссии ему встретилась повозка, целиком забитая женщинами в самой разнообразной одежде. Он спросил, кто они такие. "Мы русские, русские", — ответили они[203]. Аграненко пожал каждой из них руку. Очевидно было, что они рады услышать его дружеский голос. Одна пожилая женщина неожиданно разрыдалась. Сквозь слезы она произнесла, что впервые за три года кто-то пожал ее руку.

Аграненко также повстречал молодую красавицу из Орловской области, которую звали Татьяна Хильчакова. Она возвращалась домой вместе с двухмесячным ребенком. В германском лагере для славянских рабочих она повстречалась с молодым чехом и полюбила его. Она обручилась с ним, но, когда пришли советские войска, этого чеха сразу же мобилизовали в армию сражаться против немцев. Татьяна не знала даже его адреса. А он не знал ее местопребывания. И навряд ли они встретились в будущем вновь. Возможно даже, что она понесла наказание за то, что имела в Германии связь с иностранцем.

Наибольшее беспокойство Ставки в это время вызывал так называемый "Балтийский балкон", разделявший 1-й Белорусский фронт Жукова и левый фланг 2-го Белорусского фронта Рокоссовского. 6 февраля Сталин позвонил Жукову прямо из Ялты. Он спросил, чем тот сейчас занимается. Жуков ответил, что проводит заседание вместе со своими командующими армиями, на котором обсуждается вопрос удара по Берлину с захваченных на Одере плацдармов. Сталин сказал Жукову, что тот напрасно теряет время. Войска фронта должны закрепиться на Одере и наступать на север — навстречу Рокоссовскому.

Чуйков, командующий 8-й гвардейской армией, был обижен на Жукова еще со времен битвы за Сталинград. Он отрицательно отнесся к тому, что маршал не стал настаивать на продолжении наступления на германскую столицу. Дебаты по этому вопросу продолжались и в послевоенное время. Чуйков утверждал, что быстрое продвижение к Берлину в начале февраля застало бы противника врасплох, и город был бы захвачен. Однако Жуков знал, что его войска сильно истощились и израсходовали большинство резервов. В случае немецкого контрудара с севера фронт мог попасть в очень тяжелую ситуацию.

Тем временем в Восточной Пруссии немецкие войска были окружены, но еще не уничтожены. Остатки 4-й немецкой армии, после неудачной попытки прорыва на запад в конце января, теперь оказались прижаты к заливу Фришес-Хафф. Артиллерийская поддержка германских войск осуществлялась главным образом из тяжелых орудий крейсеров "Адмирал Шпеер" и "Лютцов". Снаряды летели со стороны Балтийского моря над песчаной косой Фрише-Нерунг и замерзшим заливом, отделяющим ее от материка.

Остатки 3-й танковой армии, засевшие в самом Кенигсберге, были отрезаны от Земландского полуострова. Однако 19 февраля немцы провели контратаку и образовали к нему сухопутный коридор, который затем ожесточенно обороняли. Темпы эвакуации гражданских лиц и раненых из порта Пиллау возросли, но многие жители теперь боялись плыть на пароходе. Они постоянно думали о судьбе тех, кто отправился в путь на "Вильгельме Густлове", и других потопленных советскими подводными лодками германских кораблях. Так, утром 12 февраля был торпедирован плавучий госпиталь "Генерал фон Штойбен", на борту которого находилось две тысячи шестьсот восемьдесят раненых. Почти все они утонули.

Тем временем немецкая 2-я армия была оттеснена к устью Вислы. Ей поставили задачу держать оборону портов Данциг и Гдыня. Армия представляла собой левый фланг группы армий "Висла" под командованием Гиммлера. В центре фронта этой группы заняла позиции только что сформированная 11-я танковая армия СС. Правый фланг Гиммлера, стоявший на реке Одер, прикрывали остатки 9-й армии генерала Буссе. Она понесла очень большие потери в период отступления из западных районов Польши.

Гиммлер редко покидал роскошный поезд, который называл своей полевой штаб-квартирой. Только теперь он наконец осознал, какую большую ответственность несет на себе командующий войсками. "Его несостоятельность как военного лидера, — отмечал полковник Айсман, — не позволяла ему представлять объективные доклады Гитлеру"[204]. Гиммлер возвращался от фюрера всегда с расстроенными нервами. Этот напуганный Гитлером человек теперь начинал угрожать своим штабным офицерам. Раболепство Гиммлера перед фюрером и нежелание признать ужасающее состояние германских войск стоило немцам большой и бесполезной крови.

Гиммлер находил успокоение в приказах о все новых и новых контрударах по советским войскам. После неудачного наступления Демлхубера рейхсфюрер приказал сформировать 11-ю танковую армию СС. К тому времени во всей группе армий "Висла" оставались всего три сильно потрепанные танковые дивизии. Оставшихся в распоряжении войск хватало разве что на формирование корпуса. Однако Гиммлер настаивал на том, чтобы была образована именно "армия"[205]. В штаб объединения и командирами частей назначались теперь офицеры войск СС. Командующим всей армией стал обергруппенфюрер СС Штейнер. Несомненно, что выбор Штейнера — опытного военного — был наилучшим из многих других возможных кандидатур. Но задача перед ним стояла чрезвычайно сложная.

Генерал Гудериан был уверен в необходимости удержать коридор к Восточной Пруссии. На совещании в начале февраля он настаивал на необходимости проведения смелой операции против ударных советских частей. Выпив определенное количество спиртного за завтраком с японским послом, Гудериан стал еще более откровенен[206]. Он хотел отрезать передовые соединения Жукова ударом своих сил от Одера (юго-восточнее Берлина) и из Померании. Чтобы собрать необходимое число войск, нужно было эвакуировать морем немецкие части, запертые в Курляндии, которые не приносили там никакой пользы, и отменить контрудар в Венгрии. Однако Гитлер вновь не посчитался с мнением Гудериана.

"Вы должны поверить мне, что я не несу чушь, когда предлагаю эвакуацию из Курляндии, — говорил Гудериан Гитлеру. — Я просто не вижу другого пути накопить необходимые резервы, а без резервов мы не сможем оборонять нашу столицу. Я уверяю вас, — продолжал Гудериан, — что действую только в интересах Германии"[207]. Гитлер был настолько разозлен этими словами, что даже подпрыгнул со своего места. "Как вы можете говорить мне подобные вещи?! — закричал он. — Вы что думаете, я действую не в интересах Германии!" Недавно назначенный в Цоссен офицер оперативного управления полковник де Мезьер никогда ранее не видел здесь столь ожесточенного спора. Он не на шутку опасался за судьбу своего начальника штаба. Чтобы несколько остудить ярость фюрера, Геринг подошел к Гудериану и увел его в другую комнату. Оставшиеся с Гитлером офицеры хранили гробовое молчание.

В тот момент Гудериана больше всего тревожила возможность перехода русских в наступление против немецкой 2-й армии, которая старалась установить прочный сухопутный коридор между Померанией и Восточной Пруссией. Поэтому он так настаивал на ударе со стороны "Балтийского балкона" в южном направлении. Более того, данный удар, несомненно, отвлек бы значительные советские силы и не позволил бы им немедленно перейти в наступление на Берлин. 13 февраля в рейхсканцелярии состоялось заключительное совещание по этому вопросу. На нем присутствовали также командующий группой армий "Висла" Гиммлер вместе с обер-группенфюрером Зеппом Дитрихом. Гудериан явился туда вместе со своим талантливым заместителем генералом Вент ком. Гудериан сразу же дал собравшимся понять, что собирается начать контрнаступление через два дня. Гиммлер стал возражать, поясняя, что к этому времени невозможно подвести необходимое количество горючего и боеприпасов. Фюрер поддержал последнего. А вскоре между Гитлером и начальником штаба сухопутных войск разгорелся новый спор. Гудериан настаивал на том, что операцией должен руководить генерал Венк.

"Рейхсфюрер СС, — отметил Гитлер, — сам способен провести эту операцию".

"Рейхсфюрер СС, — возразил Гудериан, — не имеет необходимого опыта и достаточно компетентного штаба, чтобы контролировать операцию. Поэтому присутствие генерала Венка является необходимым".

"Я не разрешаю вам, — закричал Гитлер, — говорить мне о том, что рейхсфюрер СС не способен исполнять свои обязанности!"[208]

Спор продолжался достаточно длительное время. Гитлер был в сильном гневе. Гудериан смотрел на висевший в рейхсканцелярии портрет Бисмарка в металлическом шлеме и думал о том, что же случилось со страной, которую и помог создать этот "Железный канцлер"? К удивлению начальника штаба, Гитлер неожиданно прекратил шагать по комнате взад-вперед и сказал Гиммлеру, что генерал Венк может выехать в его штаб сегодня же и возглавить наступательную операцию. Потом он присел и улыбнулся Гудериану. "Теперь вы можете продолжать совещание, — произнес он. — Сегодня генеральный штаб выиграл свое сражение". Позднее, уже в приемной, Гудериан отверг предположение Кейтеля о том, что спор с Гитлером мог быть болезненным для фюрера, и он чувствовал, что его сегодняшний успех будет отнюдь не долгим.

Контрнаступление в Померании, известное так же, как танковое сражение при Штаргарде, началось 16 февраля. Операцией руководил генерал Венк. Намечалось ввести в бой до тысячи двухсот танков. Однако возникли большие проблемы с транспортировкой их по железной дороге. Даже танковая дивизия в сокращенном составе требовала до пятидесяти поездов, чтобы перевезти ее людей и технику. Еще более серьезной была проблема с обеспечением соединений горючим и боеприпасами. Их хватало только на три дня наступления.

Очевидно, что уроки Арденнского сражения остались невостребованными.

Штабные офицеры хотели дать для операции кодовое название "Рейд гусар", что ясно отражало немецкие возможности осуществить теперь не более чем диверсионную операцию против советских войск. Но эсэсовское командование настояло на том, чтобы операции присвоили более драматическое имя "Солнцестояние". На самом деле не получилось ни "рейда", поскольку внезапное потепление размочило дороги и танки просто застревали в грязи, ни тем более "солнцестояния", так как операция мало что изменила в общем раскладе сил. Советская 2-я гвардейская танковая армия нанесла собственный удар по противнику, и части вермахта понесли большие потери в танках.

Наиболее высокопоставленной потерей для войск стал сам генерал Венк. Он получил тяжелую травму во время аварии своего автомобиля, когда возвращался на фронт из ставки фюрера и заснул прямо в дороге. Его заменил генерал Кребс, подготовленный штабной офицер, являвшийся германским военным атташе в Москве еще до начала операции "Барбаросса". Попытки остановить дальнейшее советское продвижение в Померании не привели к успеху. Единственным результатом немецкого контрудара стал выигрыш времени на берлинском направлении. В Кремле окончательно убедились, что быстрый бросок в сторону германской столицы невозможен, и необходимо вначале обезопасить свой фланг в Померании.

Гитлер продолжал запрещать немецким войскам прорываться из окруженных городов. Он присваивал таким пунктам названия "крепостей". Все это являлось примером самоубийственной стратегии режима и бесполезного кровопролития. Гитлер знал, что обрекает гарнизоны таких "крепостей" на верную гибель, поскольку у люфтваффе просто не хватало горючего, чтобы сбрасывать припасы окруженным солдатам. В этих котлах группа армий "Висла" продолжала бесцельно терять свои опытные боевые части.

Кенигсберг и Бреслау еще продолжали держаться, тогда как другие "крепости", или "волнорезы", скоро пали под русскими ударами. 14 февраля в Южной Померании после жестоких и кровопролитных боев был сдан Шнейдемюль. На этот раз даже Гитлер не смог обвинить германские части в отсутствии упорства. Командующий обороной города и его заместители были награждены рыцарскими крестами. Четыре дня спустя, как раз в тот момент, когда операция "Солнцестояние" застряла в грязи, Чуйков дал команду начать штурм Познани. 7-й отдел политуправления его армии, как и ранее в Сталинграде, подготовил специальные пропагандистские мероприятия, предваряющие начало артподготовки. Из установленных в окопах громкоговорителей до окруженных немцев доносилась музыка, которую прерывали слова о том, что единственным путем их спасения является немедленная сдача в плен. Германским солдатам также говорили, что у них нет никакого шанса — основной фронт отстоял от Познани уже на двести километров.

Артиллерийский обстрел немецких позиций начался еще за девять дней до начала штурма. Но 18 февраля был произведен удар невиданной силы. Тысяча четыреста орудий и ракетных установок "катюша" утюжили германскую оборону целых четыре часа. После чего в разрушенные здания крепости ворвались советские штурмовые группы. Если противник продолжал сопротивление в каком-либо месте, то к нему срочно подтягивались 203-миллиметровые гаубицы. Они начинали бить по укрепленным позициям прямой наводкой. Штурмующие активно использовали огнеметы для того, чтобы выкуривать немцев из подвалов домов. Тех германских солдат, которые решались сдаться в плен, расстреливали их же офицеры. Однако скорый конец был неотвратим. В ночь с 22 на 23 февраля комендант познаньского гарнизона генерал-майор Эрнст Гомель положил на пол комнаты флаг со свастикой, лег на него и застрелился. Остатки гарнизона капитулировали.

Осада Бреслау продолжалась намного дольше — город еще держался, когда уже пал Берлин. В результате оборона Бреслау стала одной из самых ужасных в истории этой войны. Фанатичный гауляйтер Ханке был убежден, что столица Силезии должна оставаться немецкой. Именно он объявил

по городским громкоговорителям в конце января об эвакуации женщин и детей. Жизни тех, кто тогда замерз в пути, лежат целиком на его совести.

В Бреслау имелись значительные запасы продовольствия, но очень мало боеприпасов. Попытки сбросить их на парашютах привели к быстрому истощению ресурсов немецкой транспортной авиации. Тогда в конце февраля генерал-полковник Шёрнер решил послать на помощь осажденным часть 25-го парашютного полка. Командир полка пытался протестовать, утверждая, что в районе города совершенно нет посадочных площадок. Однако его возражения не возымели действия, и 22 февраля батальон парашютистов был посажен в Ютербоге, что южнее Берлина, на транспортные самолеты Ю-52. В полночь самолеты приблизились к Бреслау. "Вокруг всего города, — вспоминал один из десантников, — бушевало пламя, и наши самолеты встретил интенсивный зенитный огонь"[209]. Вскоре прервалась связь с землей, и транспортники вынуждены были взять обратный курс. Новую попытку высадки произвели два дня спустя. В эту ночь советские зенитки, расположенные вокруг города, стреляли еще сильнее. Целых двадцать минут пилоты старались найти удобное место для посадки. Три самолета было сбито. Один из них врезался прямо в трубу предприятия.

Гауляйтер Ханке, за которым стоял авторитет генерала Шёрнера, провел в городе ряд мер дисциплинарного характера. Другими словами, он на деле стал проводить политику "силы через страх". Ее последствия были просто ужасны. Экзекуции мог подвергнуться любой человек. Даже десятилетних детей заставляли работать на строительстве посадочной полосы для самолетов, несмотря на артиллерийские обстрелы и бомбовые удары. Любая попытка немцев "спасти свои жалкие жизни"[210] и сдаться врагу каралась смертью. В этом случае "определенные мероприятия" проводились и против семей сдающихся. Шёрнер утверждал, что "почти четыре года азиатской войны" совершенно изменили солдата на фронте[211]. Они "закалили его и сделали фанатичным борцом против большевизма… Кампания на Востоке произвела на свет политического бойца".

* * *

Утверждение Сталина на Ялтинской конференции, что население Восточной Пруссии и Силезии бежало от наступающей Красной Армии, было не совсем верным. Еще слишком много гражданских лиц оставалось в осажденных городах. Продолжало страдать население Восточной Пруссии, часть которого пыталась эвакуироваться из порта Пиллау, а другие обреченно отсиживались в своих домах. Февральская оттепель означала, что залив Фришес-Хафф теперь уже нельзя пересечь на автомобиле или повозке. Оставался лишь один путь пешком. Проход на Данциг и в Померанию все еще оставался открытым, но все прекрасно понимали, что выход советских войск к побережью Балтийского моря стал лишь вопросом времени.

Офицеры НКВД информировали Берию о том, что в Кенигсберге находится значительное количество гражданского населения, бежавшего в город из различных частей Восточной Пруссии[212]. В нем не хватало жилых помещений, чтобы разместить всех беженцев. Еще меньше имелось продовольственных запасов. Люди были счастливы, если им выдавали в день по сто восемьдесят граммов хлеба. В тылу Красной Армии немецкие женщины с детьми выходили на дорогу, по которой двигались советские части, в надежде на то, что русские солдаты накормят их. От этих гражданских лиц советская разведка получала сведения о катастрофическом моральном состоянии солдат кенигсбергского гарнизона. Там даже издали приказ о том, чтобы расстреливать на месте всех немецких мужчин, которые уклоняются от службы. Однако солдаты все равно переодевались в гражданскую одежду и бежали с фронта. 6 и 7 февраля на железнодорожной станции на севере Кенигсберга были свалены в кучу тела восьмидесяти расстрелянных немецких солдат. Табличка, висевшая над ними, гласила: "Они были трусами, трусами и погибли".

После неудачного завершения операции "Солнцестояние" в непосредственной опасности оказался уже Данциг. Военно-морской флот Германии сделал огромные усилия, чтобы эвакуировать из города как можно больше гражданских лиц и раненых. Только за один день, 21 февраля, была принята на борт пятьдесят одна тысяча человек. Официальные нацистские представители рассчитывали, что теперь осталось эвакуировать всего сто пятьдесят тысяч человек. Однако неделю спустя они вдруг обнаружили, что в городе все еще находится один и две десятых миллиона человек, из которых пятьсот тридцать тысяч являются беженцами. Были активизированы усилия по ускорению темпов эвакуации. 8 марта из Померании на Мекленбург ушло сразу тридцать четыре поезда. Гитлер намечал переместить сто пятьдесят тысяч беженцев в Данию. Спустя два дня вышел его приказ — подготовить для этой цели столицу страны Копенгаген[213]. 10 марта число немецких беженцев из восточных районов Германии оценивалось в одиннадцать миллионов человек.

Является фактом, что даже в тот момент, когда Данциг был уже заполнен тысячами беженцев, пытающимися прорваться на запад, в городе все еще продолжал работать Медицинский анатомический институт. После того как Данциг был захвачен частями Красной Армии, была образована специальная комиссия, призванная исследовать характер деятельности этого института. Она обнаружила целое производство мыла и кожи "из тел граждан СССР, Польши и других стран, убитых в концентрационных лагерях"[214]. Профессор Шпаннер и его ассистент профессор Фольман начали свои эксперименты еще в 1943 году. Позднее они пустили производство на поток. Во время осмотра помещений было выявлено сто сорок восемь человеческих тел, предназначенных для изготовления из них мыла. Из них сто двадцать шесть мужских, восемнадцать — женских и четыре детских. Восемьдесят мужских тел и два женских нашли обезглавленными… Было найдено еще восемьдесят девять других тел. Все тела и головы были положены в металлические контейнеры и залиты спиртовым раствором. Оказалось, что большинство убитых привезли в институт из концентрационного лагеря Штутгоф, расположенного неподалеку от Данцига[215]. Погибшие заключенные были люди различных национальностей, но большинство — поляки, русские и узбеки. Работа "ученых", по-видимому, получила официальное одобрение властей. Этот факт доказывает высокий ранг визитеров, посещавших институт. Среди них были министр образования Руст и министр здравоохранения Конти. Гауляйтер Данцига Альберт Фёрстер также приезжал сюда в 1944 году, когда производство мыла уже шло полным ходом. Он осмотрел все помещения и, несомненно, был осведомлен, из чего, собственно, производится сей гигиенический продукт. Самое удивительное в этом деле то, что нацисты не произвели никаких разрушений в институте до прихода в Данциг Красной Армии, а профессор Шпаннер и его помощники не подверглись судебному преследованию после войны. Обработку мертвых тел не признали за криминал.

В концлагере Штутгофе содержались в основном советские и польские заключенные — как военнопленные, так и лица еврейской национальности. Порядка шестнадцати тысяч узников умерло там от тифа всего за шесть недель. Когда линия фронта стала приближаться к лагерю, заключенным приказали уничтожить все следы нацистских преступлений. Тогда в полную силу заработал крематорий. Были сожжены также десять бараков, в которых содержались евреи. По-видимому, в казнях советских военнопленных и гражданских лиц принимали участие и простые немецкие солдаты.

Движимые либо страхом оказаться в Сибири, либо быть немедленно наказанными за свои преступления, истощенные немецкие солдаты все еще поднимались и шли в бой. "Немцы потеряли пока не всю надежду, — отмечал в феврале 1945 года аналитик французской разведки. — Они просто боятся представить себе, что с ними будет в противном случае"[216]. Советские офицеры характеризовали немцев несколько по-иному: "Моральное состояние на низком уровне, но дисциплина строгая"[217].


Примечания:



1

NA 740.0011 EW/5-145.



2

См.: Die Woche. - 2001. - 8 февраля.



18

HUA-CD 260 °Charite Dir. 421-24/1 Bd x. - P. 125.



19

ВА-МА 218. - P. 3, 725–749.



20

История Второй мировом войны (далее ИВМВ).



21

SHAT 7 Р. 128.



188

BA-B R55/616. - P. 172.



189

Alanbrooke. — Р. 657.



190

Gilbert. - P. 1, 187.



191

Архив Аграненко. — Л. 22.



192

Тегеран. Ялта. Потсдам: Сб. документов, — М., 1970. С. 22 // Цит по: Волкогонов. — С. 489.



193

См. Erickson. — Р. 508.



194

См. Kershaw. - 2000. — Р. 779.



195

Беседа с Геншером. — 2000. - 4 сентября.



196

Eisenhower. — Р. 406–407.



197

Murphy. — Р. 233.



198

Deane. - 1944. - 25 декабря // NA RG334. - Entry 309. Box 2.



199

Донесение Шикина // РГАСПИ. — Ф. 17. — Оп. 125. Д. 323. — Л. 35–36.



200

ВОВ. — Т. IV. — С. 180. - № 36.



201

Forrester Larry. Fly for Your Life. - London, 1956.



202

Архив Гроссмана. — Л. 4.



203

Цит. по: Shindei (ed.) — P. 125.



204

Архив Аграненко.



205

ВА-МА MSgl/976. - P. 32.



206

Ibid. - P. 35.



207

Беседа с де Мезьером. — 1999. - 9 октября.



208

Guderian. — Р. 412.



209

Ibid. — Р. 413–415.



210

Цит. по: Ramm. - 1994. — Р. 186.



211

ГАРФ. — Ф. 9401. — Оп. 2. — Д. 94. — Л. 159–165.



212

ВА-МА 485. — Р. 20, 755.



213

Ткаченко — Берии. — 28 февраля // ГАРФ. — Ф. 9401. Оп. 2. — Д. 93. — Л. 324.



214

ВА-В R55/616. — Р. 243.



215

Шверник — Молотову // ГАРФ. — Ф. 9401. — Оп. 2. Д. 96. — Л. 255–261.



216

РГВА. — Ф. 32904. — Оп. 1. — Д. 19.



217

SHAT 7 Р 146.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх