Глава двадцать четвертая

Самоубийство Гитлера

Начало штурма рейхстага было запланировано советским командованием на утро 30 апреля. Оно очень хотело объявить о его захвате к Первомайскому параду в Москве. Армейских командиров постоянно подгоняли, но давление шло уже со стороны фронтового командования, а не от Сталина. После того как Берлин был окружен, советский лидер несколько расслабился. Его успокаивала мысль, что американцы теперь не смогут подойти к городу. Так или иначе, все советские солдаты и офицеры считали, что символом победы над "фашистским зверем" является именно взятие рейхстага, и поэтому его штурм находился в центре внимания всей пропагандистской машины Красной Армии.

Один советский военный корреспондент был вызван в штаб 150-й стрелковой дивизии всего за несколько часов до начала штурма. Его немедленно попросили сдать на хранение свой пистолет. Он подчинился, поскольку опасался, что за неповиновение может быть отослан обратно. Однако вскоре корреспондент был приятно удивлен. Капитан, отобравший у него личный пистолет, провел его в соседнюю комнату, целиком забитую новым, только что прибывшим на фронт оружием. Он пояснил, что поступил приказ — тот, кто идет на штурм рейхстага, обязательно должен иметь при себе автомат[838].

Окружным путем военного корреспондента провели к "дому Гиммлера" министерству внутренних дел. На верхних этажах здания все еще продолжался бой. То и дело оттуда слышались автоматные очереди и разрывы гранат. Однако внизу красноармейцы уже успели установить полевую кухню, в которой готовился завтрак для штурмовых подразделений. На первым этаже капитан Неустроев расположил командный пункт батальона. Он внимательно рассматривал карту, стараясь определить свое точное местонахождение. То и дело он отрывал от нее взгляд и поворачивал голову в сторону большого серого здания, стоявшего перед фронтом его подразделения. Внезапно перед ним появился командир полка, явно недовольный задержкой наступления.

Капитан Неустроев стал объяснять ему, что продвижению вперед мешает именно это большое серое здание[839]. Командир полка отобрал у него карту, посмотрел на нее и раздраженно произнес: "Неустроев! Это рейхстаг!" Молодой командир батальона не мог себе и представить, что финальный объект войны находится уже так близко.

Корреспондент подошел к окну и посмотрел наружу. Лежащая прямо перед ним Кёнигсплац озарялась яркими разрывами снарядов и летящими в разные стороны трассирующими пулями. До рейхстага оставалось не более четырехсот метров. Позднее он записал: если бы не шли боевые действия, такое расстояние можно было пройти всего за несколько минут. Но теперь это казалось совершенно невероятным. Вся площадь была покрыта воронками от разрывов снарядов и бомб, противотанковыми ежами, траншеями и обрывками колючей проволоки.

Немцы протянули оборонительную линию вокруг всего здания рейхстага. Одним из самым серьезных препятствий для атакующих войск был водный канал, пересекавший Кёнигсплац. Он возник вследствие разрушения во время бомбежки подземного тоннеля и заполнения образовавшегося пространства водой реки Шпрее. В свое время Альберт Шпеер намечал создать на этом месте огромный "народный дворец", который бы стал главной достопримечательностью столицы "третьего рейха"[840].

После завтрака советские бойцы занялись проверкой своего оружия и заправкой магазинов. В 6 часов в атаку перешла первая рота пехотинцев. Не успели солдаты пробежать первые пятьдесят метров, как ураганный огонь противника заставил их прижаться к земле. Вскоре вперед были выдвинуты еще два стрелковых батальона, однако враг нанес им существенный урон в живой силе. Активный огонь немцы вели не только со стороны рейхстага, но и из здания "Кроль опера", расположенного на западной стороне Кёнигсплац. Поскольку атакующие части попали под перекрестный огонь, советское командование приказало срочно перебросить в этот район еще одну дивизию. Ей предстояло захватить здание "Кроль опера" и прилегающие к нему строения. Для поддержки пехоты на площади Кёнигсплац к мосту Мольтке выдвинули дополнительные бронесилы — танки и самоходные артиллерийские установки. Огонь был настолько интенсивным, что дым от разрывов снарядов и бомб застилал практически все небо.

К 11 часам благодаря поддержке артиллерии и танков подразделениям 150-й стрелковой дивизии удалось подойти к водной преграде. Однако вскоре пехотинцы оказались накрыты огнем зенитных орудий, расположенных на башне у зоопарка. Немецкие пушки стреляли с расстояния двух километров. Красноармейцам пришлось отойти и ждать наступления темноты. Тем временем всю вторую половину дня подразделения 171-й стрелковой дивизии зачищали здания, расположенные в дипломатическом квартале на северной стороне Кёнигсплац. Здесь также пехотинцам оказывали мощную поддержку советские танки и САУ. Обстрел самого рейхстага вели порядка девяноста орудий, включая 152-, 203-миллиметровые гаубицы и "катюши"[841]. Лишь благодаря прочности своей конструкции здание, которое было построено пятьдесят лет назад — во времена "второго рейха", могло выдерживать подобную канонаду.

Еще одно знаменитое здание, которому в этот день была оказана особая честь, являлось министерством авиации.

Оно находилось на Вильгельмштрассе. Железобетонные стены строения также хорошо выдерживали мощные удары артиллерии и авиации. Благодаря надежности конструкции и близости к рейхсканцелярии здание министерства стало пунктом сбора различных нацистских чиновников, претендовавших на то, чтобы считаться участниками величайшего в истории сражения. Здесь можно было встретить людей, одетых в униформу самых различных родов войск и частей: среди летчиков и эсэсовцев находились пожилые фольксштурмовцы, наряженные в кители, сохранившиеся еще со времен Первой мировой войны. Порой казалось, что все они не военнослужащие, а экспонаты, взятые из музея восковых фигур[842].

В район правительственных учреждений выдавливались войска, оборонявшие ранее различные части города. Всего здесь насчитывалось порядка десяти тысяч человек, среди которых значительное число составляли иностранные добровольцы войск СС. К этому времени путь на запад для них уже был закрыт. Продвижению 8-й гвардейской армии в южной части Тиргартена и 3-й ударной армии — в северном его секторе мешал только огонь со стороны зенитной башни у зоопарка. С юга продвигался также танковый корпус из фронта Конева единственное соединение этого фронта, которое осталось в Берлине. Части 2-й гвардейской танковой армии фронта Жукова наступали с севера, захватив по дороге уже большую часть Шарлоттенбурга. К западу от центра, в районе Хеерштрассе и Пихельсдорфа, подразделения гитлерюгенда все еще продолжали оборонять мост через Хафель. В двух километрах к северу от этого места немцы также держали мост по дороге к Шпандау.

Французские добровольцы, окопавшиеся на Вильгельмштрассе, были настолько голодны, что, когда в их расположение кто-то привел захваченного в плен советского солдата, они немедленно вскрыли его вещевой мешок в поисках продовольствия. Напуганный пленник рассказал французам, что он не русский, а украинец, и что на следующий день его командование наметило новую большую атаку. К тому времени в батальоне "Шарлемань" оставалось не более тридцати человек. Основным оружием добровольцев являлись фаустпатроны, взятые из запасов рейхсканцелярии. Последние несколько "тигров" из батальона "Герман фон Зальца" были переброшены к Тиргартену — против советских танков, поддерживающих стрелковые части 3-й ударной и 8-й гвардейской армий.

Утро 30 апреля — дня смерти Гитлера — ничем не отличалось от предыдущих[843]. Германские офицеры так же, как и раньше, бегали по помещениям бункера — то уходили, то появлялись вновь. Тем не менее во всей атмосфере чувствовалось большое напряжение. Гитлер, опасавшийся, что яд, который ему предложил доктор Штумпфеггер, не сработает, за день до этого решил протестировать одну из ампул с цианидом. Очевидным кандидатом для эксперимента была Блонди, любимая собака фюрера. Начало страсти Гитлера к разведению собак датируется еще 1921 годом. Тогда он был очень беден и не имел достаточно места в комнате, чтобы содержать домашних животных. Поэтому, когда ему подарили собаку, он вскоре передал ее другому хозяину. Но животное оказалось настолько предано Гитлеру, что убежало С нового места и вернулось к нему. И, хотя Блонди была также предана своему фюреру, этот факт не повлиял на ее судьбу, равно как и на судьбу четырех ее щенков, которых отнесли во двор рейхсканцелярии и там умертвили. Дети Геббельса играли с ними всего за час до этого.

Наряду с обстоятельствами предательства Гиммлера мысли фюрера были заняты и другим вопросом — как не попасть живым в руки русских. До Гитлера уже дошла информация о казни Муссолини, и самое главное — каким именно образом была проведена экзекуция. Дуче и его любовница, Клара Петаччи, были повешены вверх ногами на площади в Милане. Специально для фюрера напечатали текст сообщения по радио об этом событии, и, вероятно, именно он подчеркнул в нем слова — "повешены вверх ногами"[844]. Гитлер был глубоко убежден, что его собственное тело после смерти следовало немедленно сжечь, чтобы его не отвезли в Москву и не выставили там напоказ. Но фюрера беспокоило и то, что про него будут говорить впоследствии. Его новобрачная добровольно согласилась совершить самоубийство вместе с ним.

Но если бы Ева вдруг не стала этого делать, то Гитлер вряд ли захотел бы, чтобы она осталась в живых после его смерти. Он не желал, чтобы его жену допрашивали после войны победившие враги рейха. Непреложным условием их любовного контракта являлась гарантированная обоюдная смерть[845].

Еще ночью было получено сообщение от фельдмаршала Кейтеля, что никакого освобождения Берлина ожидать более не приходится. А на утро, когда возобновился ураганный огонь советской артиллерии, бригаденфюрер Монке донес, что окончательный крах является вопросом всего двух, а то и менее дней. Чуть позднее в бункер прибыл генерал Вейдлинг. По его мнению, конец можно было ожидать уже следующей ночью, поскольку в войсках кончаются боеприпасы. Он снова попросил разрешения совершить прорыв из Берлина. Гитлер не дал ему немедленного ответа.

В то время пока фюрер разговаривал с генералом Вейдлингом, Ева Гитлер позвала к себе в комнату Траудл Юнге. Она попросила ее примерить свою шапку из лисьего меха, которую затем и подарила секретарше фюрера. Траудл, по всей видимости, никогда более не надевала этот головной убор вновь. Она поинтересовалась у Евы, о чем та разговаривала с фюрером, когда осталась с ним наедине. Ее всегда волновал вопрос, что обсуждают между собой только что поженившиеся пары. Траудл также беспокоилась, удастся ли ей покинуть центр Берлина с лисьей шапкой[846]. (Ева получила эту шапку от самого Гитлера. Следует признать, что в последние годы жизни его подарки любовнице заметно улучшились в качестве. На Рождество 1937 года он презентовал ей книгу "Египетские гробницы"[847].)

Тем временем генерал Вейдлинг вернулся к себе на командный пункт в Бендлерблоке. Для пятидесятилетнего человека это был довольно непростой путь. Под сильным артобстрелом ему пришлось преодолеть многочисленные завалы и воронки. Всего через час после его возвращения, в 13.00, к нему явился штурмфюрер СС, сопровождаемый небольшим эскортом охранников, и вручил секретный пакет. На большом конверте стояла печать с орлом и свастикой и слово "фюрер", состоявшее из заглавных букв золотого цвета. Гитлер сообщал Вейдлингу, что о капитуляции не может быть и речи. Прорыв из Берлина возможен лишь в том случае, если он преследует цель соединения с другими боевыми частями. "Если же таковых не обнаружится, — продолжал фюрер, — то войска должны разделиться на мелкие группы и продолжать сражение в лесах". У Вейдлинга сразу поднялось настроение. Он приказал срочно отправить одну разведывательную бронемашину из дивизии "Нордланд" на позиции подчиненных ему частей и информировать их командиров о начале подготовки к прорыву. Удар был назначен на 22 часа этого же дня.

Незадолго до обеда Гитлер пригласил к себе своего адъютанта Отто Гюнше и дал ему подробные инструкции по поводу того, как следует поступать с его собственным телом и телом Евы Гитлер после смерти. (В подробном отчете управления контрразведки СМЕРШ, подготовленном в начале мая, говорится о том, что еще 29 апреля Гитлер приказал своему шоферу Эриху Кемпке принести канистры с бензином из гаража рейхсканцелярии.) После этого Гитлер пообедал в компании со своим диетологом Манзиали и двумя секретаршами, Траудл Юнге и Гердой Кристиан. Евы Гитлер за столом не было. По-видимому, у нее отсутствовал аппетит. Несмотря на то что сам Гитлер по большей мере сохранял молчание, его соседки попытались завести небольшую беседу.

После обеда фюрер прошел в спальню супруги. Спустя некоторое время они вдвоем вышли в коридор, где Гюнше уже собрал ближайшее окружение фюрера. Последнее прощание произошло в присутствии Геббельса, Бормана, генерала Кребса, генерала Бургдорфа и двух секретарей. Магда Геббельс, очевидно, пребывала в сильном волнении и не смогла выйти из своей комнаты, которую до нее занимал доктор Морель. Гитлер был одет в свой обычный наряд — "черные брюки, серо-зеленый военный китель" и белую рубашку с галстуком[848]. Этот костюм отличал его от других партийных лидеров. Ева Гитлер была в темном платье с "розовыми цветами на груди". Фюрер холодно пожал руки ближайшим помощникам и удалился вместе с Евой.

Нижний уровень бункера очистили от посторонних. Но вместо ожидаемой могильной тишины с верхних этажей, из кухни рейхсканцелярии, доносились громкие звуки[849], Рохус Миш, телефонист войск СС, получил приказ позвонить туда и добиться прекращения всего этого безобразия. Но на звонок никто не ответил. Еще один охранник был послан наверх с заданием остановить несвоевременное веселье. Сам Гюнше и два офицера остались в коридоре для того, чтобы обеспечить покой Гитлера и его супруги в последние минуты перед смертью. Но выполнить это задание в полном объеме ему так и не удалось. Внезапно в коридор ворвалась Магда Геббельс и стала умолять офицеров пропустить ее в последний раз к фюреру. Когда дверь немного приоткрылась, Магда сумела проскочить мимо Гюнше. Однако Гитлер сразу же отправил ее обратно. В свою комнату она возвратилась вся в слезах.

Кажется, никто из присутствующих не слышал звука выстрела, который Гитлер произвел себе в голову. Вскоре после 15 часов 15 минут его слуга Хайнц Линге, сопровождаемый Гюнше, Геббельсом, Борманом и недавно прибывшим Аксманом, вошли в апартаменты фюрера. Остальные свидетели сумели лишь бросить быстрый взгляд поверх плеч шагавших впереди людей. Дверь была закрыта перед самым их носом. Гюнше и Линге завернули тело Гитлера в солдатское одеяло и вынесли его вверх по лестнице в сад рейхсканцелярии. Линге даже удалось снять с руки своего хозяина наручные часы, однако, перед тем как попасть в советский плен, ему пришлось избавиться от них. Затем наверх вынесли и тело Евы Гитлер. Ее губы были немного сморщены, очевидно вследствие применения яда. Еву положили рядом с трупом фюрера неподалеку от входа в бункер. Их тела были облиты бензином из канистры. На улицу вышли также Борман, Кребс и Бургдорф. Они последний раз салютовали Гитлеру нацистским приветствием. Одновременно на тела был брошен пылающий кусок бумаги. Один из эсэсовских охранников, пьянствовавший в столовой рейхсканцелярии, наблюдал за всем, что творилось в саду. Он поспешил поделиться увиденным с товарищами. "Хозяин горит, — позвал он Рохуса Миша. Хочешь посмотреть?"[850]

Управление контрразведки СМЕРШ 3-й ударной армии за день до этого получило задание продвигаться вместе с войсками в направлении правительственного квартала. Истинной целью советских контрразведчиков являлась рейхсканцелярия. Елена Ржевская, переводчик в составе группы офицеров СМЕРШа, позднее вспоминала, что информация, которую они имели в своем распоряжении, была очень скудной, противоречивой и недостоверной[851].

Одной из разведывательных рот поставили задачу — взять Гитлера живым, но советское командование не знало точно, остался фюрер в Берлине или нет. Группа сотрудников СМЕРШа сумела захватить "языка", но им оказался ничего не знающий пятнадцатилетний член гитлерюгенда с красными глазами и трясущимися от страха губами. Поначалу он стал отстреливаться, отмечала Елена Ржевская, но когда у него отобрали оружие, парнишка опустился на землю и беспомощно смотрел на советских солдат, не понимая, что происходит вокруг. Это был всего-навсего ребенок. Вечером 29 апреля контрразведчикам повезло несколько больше. Они захватили медсестру, которая пробиралась из центра города в дом своей матери. Выяснилось, что всего сутки назад она находилась вместе с ранеными немцами, лежавшими в бункере рейхсканцелярии. Медсестра также слышала, что Гитлер находится на нижнем уровне этого подземного сооружения.

Ржевская рассказывала о том, как они ехали на своем американском джипе через груды развалин и разрушенных баррикад. Они старались не съезжать с проложенной гусеницами танков колеи, по обеим сторонам которой валялись пустые баки из-под горючего. По мере приближения к центру воздух становился все более тяжелым. Все, кто был в то время в Берлине, должны помнить этот едкий дым, полумглу от смога и кирпичную пыль, постоянно скрежетавшую на зубах[852].

Вскоре контрразведчикам пришлось оставить машину. Груды щебня и воронки от снарядов сделали невозможным дальнейшее передвижение на автотранспорте. Карта города также мало чем могла им помочь. Все указатели улиц были снесены артиллерийским огнем, поэтому о своем местонахождении приходилось спрашивать у местных жителей. На пути группы то и дело попадались подразделения красноармейцев, связисты, повозки с продовольствием и ранеными, Практически из всех окон домов были выкинуты белые флаги в виде простыней или наволочек. Артиллерийский обстрел города продолжался с прежней силой, а контрразведчики шли все дальше вперед, перебегая от одного укрытия к другому. В одном из подвалов немецкая женщина спросила их: "Когда весь этот кошмар закончится?" Спустя некоторое время Елена Ржевская увидела на улице пожилую даму, которая шла без головного убора с белой повязкой на рукаве. Она вела за руки маленькую девочку и мальчика. У этих опрятно причесанных детей также были белые повязки. Как только женщина прошла мимо группы контрразведчиков, она громко закричала, видимо, совершенно не беспокоясь, поймут ее или нет: "Они сироты! Наш дом разбомбили! Я веду их в другое место! Они сироты!"

Шестерым детям Геббельса не грозила возможность стать сиротами. Родители собирались взять их вместе с собой; вернее будет сказать пропустить вперед.

Детям Геббельса, казалось, понравилось жить в новой обстановке, в которой они очутились. Хельмут воспринимал каждый разрыв снаряда наверху, как если бы он был частью некой игры. "Дядя Адольф" баловал их сандвичами и пирожными. Они ели за столом, покрытым накрахмаленной скатертью с какими-то монограммами. Им даже позволялось мыться в ванне самого фюрера единственной во всем бункере. Но родители уже решили судьбу своих детей. Еще вечером 27 апреля Магда Геббельс встретилась в коридоре бункера с недавно прибывшим сюда эсэсовским доктором, Хельмутом Кунцем. "Она сказала, что хочет поговорить со мной о чем-то ужасно важном, — рассказывал впоследствии на допросе доктор Кунц. — Она добавила, что ситуация складывается таким образом, что, по всей видимости, мне придется помочь ей убить своих детей. Я согласился"[853].

Детям не сказали, что именно произошло днем 30 апреля, но по опустошенному виду матери они должны были догадаться, что случилось что-то страшное. По мере того как развивались все эти зловещие события, никто не догадался обратить внимание, что дети сидят некормленные. Лишь спустя некоторое время Траудл Юнге вспомнила о них.

Пока трупы фюрера и Евы Гитлер догорали в саду рейхсканцелярии, настроение всех оставшихся обитателей бункера стало быстро меняться. Казалось, что с их плеч свалился огромный камень. Многие стали пьянствовать. Однако Борман не позволял себе расслабиться. Его мысли были заняты вопросами передачи власти и образования нового правительства. Он послал сообщение гросс-адмиралу Дёницу в его штаб в Плене, расположенный на побережье Балтийского моря, неподалеку от Киля. Борман информировал адмирала о том, что он назначен преемником фюрера вместо рейхсмаршала Геринга. "Письменные полномочия уже в пути, — добавил он. — Немедленно принимайте все возможные меры, которые требует ситуация". Борман не стал сообщать Дёницу, что фюрер уже мертв. Возможно, он сделал это потому, что без Гитлера начальник партийной канцелярии не чувствовал твердой опоры под ногами. Хуже всего было то, что вместе с Дёницем в Плене находился и Гиммлер, а адмирал не арестовал его за предательство. Если Борман рассчитывал занять впоследствии место в новом нацистском правительстве и вести дела с Гиммлером, ему необходимо было покинуть Берлин. Тем временем Геббельс, Кребс и Бургдорф собирались остаться здесь и покончить жизнь самоубийством.

Среди тех, кто также решил не умирать, были остатки 9-й армии генерала Буссе, зажатые в кольцо в лесах южнее Берлина и старающиеся вырваться из него на запад. Порядка двадцати пяти тысяч германских военнослужащих и несколько тысяч беженцев смогли пробиться или просочиться через заслоны частей фронта маршала Конева. Они шли по лесу, словно дикие звери, многие на последнем издыхании.

Некоторые группы уже смогли достичь района Куммерсдорфа, тогда как другие были еще за много километров от него. В ходе предыдущего дня немцы готовились совершить еще одну попытку прорыва с использованием нескольких оставшихся танков. Беженцы были готовы сразу же последовать за военнослужащими. Но немецкие боевые отряды оказались рассеяны внезапным артиллерийским обстрелом. Советские бойцы из 530-го противотанкового артиллерийского полка, которым поставили задачу охранять узел дорог неподалеку от Куммерсдорфа, обнаружили, что они почти окружены немецкими солдатами, старающимися прорваться на запад. Не имея поддержки со стороны пехоты, расчеты советских орудий в ряде случаев были вынуждены брать в руки автоматы и отстреливаться от наседающего противника. В боевых сводках приводились явно преувеличенные данные о потерях врага. Советские командиры насчитали, что перед позициями их артполка немцы якобы оставили тысячу восемьсот убитых солдат, девять сожженных танков и семь подбитых броневиков[854].

Капрал из дивизии "Курмарк" стал свидетелем поджога трех самых последних "королевских тигров", у которых закончилось горючее. Даже старшие офицеры штаба 9-й армии передвигались теперь пешком — их автомобили также вышли из строя. Они выглядели достаточно нелепо — в стальных касках, с карабинами, но все еще в брюках с красными лампасами. Как свидетельствовал упомянутый капрал, офицеры явно нервничали: для них дыхание близкого боя было достаточно непривычным. Но самая большая опасность проистекала пока от бомбежки с воздуха и стрельбы советских танковых орудий по верхушкам деревьев. "Когда мы вышли на небольшую поляну, — продолжал капрал, — то увидели немецкий танк, который все еще оставался в строю. Вся его броня была буквально усыпана ранеными. Перед нами предстала следующая картина — со всех сторон к танку бежали немецкие солдаты. Сталкивая друг друга, они старались занять удобное место. Это было настолько горькое и постыдное зрелище, что мы сразу развернулись и пошли в другую сторону"[855]. Те, кто победил в этой схватке за место под солнцем, не стесняясь, сталкивали на землю раненых товарищей, у многих из которых оказались оторваны конечности.

Еще одним признаком полной дезорганизации войск стало проявление необоснованной подозрительности немецких военнослужащих ко всем окружающим. В одной из групп германских солдат возникла потасовка, причиной которой стал вопрос о том, в каком направлении они двигались. Один из немцев накинулся на другого со словами: "Ты — предатель! Ты хотел нас привести прямо в лапы противника! Ты из тех немцев, которые продались русским!" И еще до того, как окружающие смогли остановить взорвавшегося военнослужащего, он выхватил пистолет и выстрелил в обвиненного им человека.

Кошмар боевых действий, проникший в центр Берлина, продолжался. Чтобы отвлечь себя от мрачных мыслей, жители города старались ежесекундно заниматься каким-либо рутинным делом. Приготовление пищи занимало в этом отношении особое место. Хозяйка доставала салфетки, клала на них маленькие кусочки хлеба и затем намазывала эти кусочки джемом. Только после выполнения всех необходимых процедур пища раздавалась остальным членам семьи.

Нервы простых немцев были напряжены до предела. Многие из них оказались близки к сумасшествию, В одном из подвалов молодая женщина, рядом с которой сидел ее худой и бледный ребенок, постоянно рассказывала окружающим о своем муже. Тот служил раньше пожарным, но два года назад был послан на фронт. С тех пор она его ни разу не видела, Женщина говорила, что ее мужу еще много чего надо сделать по дому — поменять дверную ручку, вставить в окно новое стекло и т. д. Ее сейчас нисколько не волновало, что все эти домашние дела потеряли всякий смысл — здание, в котором они жили, было полностью разрушено. Елена Ржевская заметила, как болезненно реагировал сын этой женщины на ее слова. Ему, видимо, было тяжело в сотый раз слушать одну и ту же историю[856].

В то же время мирные жители очень боялись оказаться жертвами необоснованных репрессий со стороны русских солдат. Если позволяла обстановка, немецкие женщины поднимались наверх, к себе в квартиру, и в спешке уничтожали все имевшиеся у них фотографии Гитлера, равно как и другие вещи, которые могли бы свидетельствовать о том, что они поддерживали нацистский режим. Дело доходило до того, что они сжигали фотографии мужей, братьев и любовников только потому, что там они были запечатлены в униформе вермахта.

Лишь немногие берлинцы, запертые в центре города, понимали тогда, что на самом деле происходит в остальном мире. К северу от столицы Германии войска Рокоссовского освободили концентрационный лагерь Равенсбркж, в котором содержались заключенные женщины. Тем временем командование западных союзников осознало, что продвижение 2-го Белорусского фронта к Мекленбургу может вызвать у Кремля желание захватить Данию. Реакция англичан была молниеносной. Их войска начали быстрое наступление в направление Гамбурга и Киля для того, чтобы, выйдя к Балтийскому морю, преградить русским путь на полуостров Ютландия.

30 апреля президент Трумэн информировал генерала Маршалла о британском запросе, в котором предлагалось бросить основные силы американской 3-й армии Паттона в направлении Праги и захватить город еще до подхода к нему русских войск. "Что касается меня, — сообщил генерал Маршалл Эйзенхауэру, — то я не хотел бы рисковать жизнями американцев ради достижения чисто политических целей"[857].

Американские лидеры все еще не осознали до конца тот непреложный факт, что германские войска, продолжая отчаянно сопротивляться на Востоке, стремятся во что бы то ни стало выйти на Запад, чтобы сдаться командованию англоамериканских войск. Франц фон Папен, тот самый человек, который помог Гитлеру прийти к власти в 1933 году, во второй половине апреля рассказывал допрашивавшим его американским офицерам: немцы боятся, что все мужчины, оказавшиеся в советской зоне оккупации, будут посланы в СССР и превращены там в рабов. Они подозревают, что "в Ялте заключено секретное соглашение, по которому русским для их нужд были обещаны необходимые людские ресурсы"[858].

Тот же самый штурмфюрер, ранее доставивший генералу Вейдлингу пакет от фюрера, вернулся на его командный пункт в Бендлерблоке в 18 часов. Вейдлинг и его штаб заканчивали подготовку к прорыву, который был санкционирован Гитлером. Однако в только что принесенном новом конверте содержался приказ, который отменял все предыдущие распоряжения. Прорыв запрещался. Вместо этого Вейдлингу предписывалось срочно прибыть в рейхсканцелярию.

В бункере Гитлера генерала встретили Геббельс, Борман и Кребс[859]. Они провели его в комнату фюрера, где незадолго до этого пара молодоженов совершила самоубийство, и рассказали о том, что затем трупы были подняты наверх, сожжены и закопаны в воронке в саду рейхсканцелярии. С Вейдлинга было взято честное слово, что ни один немец не узнает от него об этой новости. Единственным человеком, который должен получить информацию о смерти Гитлера, являлся Сталин. Этой ночью будет предпринята попытка добиться перемирия. Генералу Кребсу надлежало сообщить о кончине фюрера советскому командованию, которое немедленно свяжется с Кремлем.

Вейдлинг немедленно позвонил на свой командный пункт в Бендлерблоке и сказал изумленному полковнику Рефиору, что он не может сейчас сообщить ему, что именно произошло, но требует, чтобы к нему срочно прибыли ряд старших офицеров, включая полковника фон Дуфвинга.

Советская тяжелая артиллерия продолжала обстреливать рейхстаг, находящийся в менее километра к северу от рейхсканцелярии. Капитана Неустроева буквально осаждали командиры взводов его батальона, просившие о том, чтобы именно их подразделения были посланы на завершающий штурм. Всем хотелось оказаться первыми, и каждый хотел лично водрузить красное знамя 3-й ударной армии на рейхстаге. Однако путь до его купола стоил советским бойцам большой крови. Один из штурмовых отрядов, которому была поставлена эта задача, состоял целиком из комсомольцев. Членов группы, находившейся в составе батальона Неустроева, специально отбирали советские политработники. Один из ее бойцов был по национальности грузином, что являлось "специальным подарком для Сталина"[860]. Следует отметить, что представители некоторых национальностей — таких как чеченцы, калмыки и крымские татары — ни за что не могли быть выбраны на роль знаменосцев. Было запрещено рекомендовать к званию Героя Советского Союза представителей народов, отправленных в ссылку.

Генерал Шатилов, командир дивизии, в которую входил батальон Неустроева, в один из моментов решил, что рейхстаг уже взят, и сообщил эту ошибочную информацию вышестоящему командованию. Новость была немедленно передана в Москву. Теперь генерал всячески подгонял подчиненных, чтобы те любой ценой, но, главное, быстро водрузили знамя победы над рейхстагом. Благодаря смогу сумерки наступили гораздо раньше положенного срока. В 18 часов три полка 150-й стрелковой дивизии начали атаку на последний оплот германского сопротивления. Пехотинцев поддерживало значительное количество танков.

Советским стрелкам требовалась также и мощная артиллерийская поддержка, поскольку все окна и двери рейхстага были либо забаррикадированы, либо замурованы кирпичом. Ценой больших усилий бойцам удалось достичь главного входа, но здесь они наткнулись на сильный заградительный огонь с верхних этажей и балконов здания. В памяти старшего лейтенанта Беляева, свидетеля той атаки, навсегда остались пятна крови на его громадных колоннах[861].

Потери были большими, но советские бойцы, используя привычную тактику, прокладывали себе путь вверх по главной лестнице. Они уничтожали противника гранатами и автоматным огнем. Часть гарнизона рейхстага — сборная группа, состоящая из матросов, эсэсовцев и членов гитлерюгенда — отступила в подвал. Другая часть, отстреливаясь, отходила на верхние этажи здания. От разрывов гранат и фаустпатронов во многих коридорах и комнатах возникли пожары, и вскоре все помещения были заполнены едким дымом.

Со стороны все это могло казаться матчем по регби, только с той разницей, что неудачные игроки в нем не просто калечили себя, а погибали. Когда бой достиг апогея и все смешалось в едином хаосе, два человека из группы, несшей красное знамя, отделились от основной массы бойцов и устремились к куполу. Они сумели достичь второго этажа здания, но огонь вражеского пулемета задержал их дальнейший путь наверх. Еще одна попытка прорваться на крышу, как отмечалось в полковом донесении, была совершена в 22 часа 50 минут, и красный флаг все же оказался водружен над куполом рейхстага. Тем не менее к этому факту следует относиться с большой осторожностью, поскольку необходимо помнить, что вся советская пропагандистская машина была буквально одержима идеей объявить о захвате рейхстага именно к Первому мая — в день праздника.

Независимо от того, когда именно водрузили "Красное Знамя Победы", само это событие нисколько не повлияло на ход сражения. Даже официальные источники свидетельствуют, что жестокий бой продолжался затем всю ночь. Пока советские бойцы прокладывали себе путь наверх, немцы, засевшие в подвалах, стреляли им в спину. В какой-то момент лейтенант Клочков обнаружил, что несколько его солдат собрались в кружок и что-то разглядывают на полу. Внезапно они все разом отпрянули в сторону, и Клочков увидел, что в полу было небольшое отверстие. Его бойцы только что бросили туда гранату — прямо на головы немцев, засевших этажом ниже[862].

В центре Берлина продолжали полыхать пожары. Ночью зарево огня и полуразрушенные здания выглядели еще более зловеще. От дыма и пыли было уже почти невозможно дышать. То и дело раздавался сильный грохот — обрушивалась очередная стена какого-нибудь дома. Дополнительный эффект всей этой картине придавали лучи зенитных прожекторов, рыскающих по небу, уже свободному от самолетов люфтваффе.

Утомленная группа иностранных добровольцев СС нашла себе укрытие в подвале отеля "Континенталь". Все помещение было заполнено мирными жителями, которые смотрели на своих защитников отнюдь не по-доброму. К эсэсовцам подошел один из немцев и спросил, не хотят ли они перебраться в другое убежище, расположенное на Якобштрассе. Добровольцы были чрезвычайно обижены, что они, жертвуя своими жизнями ради берлинцев, в то же время чувствуют на себе их косые взгляды. Тем не менее эсэсовцам не оставалось ничего другого, как уйти в другое место. Они не являлись больше теми бравыми солдатами, которыми все так гордились. Напротив, теперь эсэсовцы представляли большую опасность для гражданского населения. В госпиталях немецкие медсестры первым делом отбирали у раненых военнослужащих оружие. Они очень боялись, что ворвавшиеся русские не помилуют никого, при ком окажется винтовка или автомат.

Бывший командир дивизии "Нордланд", бригаденфюрер Циглер, до этого все время находившийся вместе с Монке в рейхсканцелярии, внезапно появился в здании министерства авиации на Вильгельмштрассе. Ему не нужно было рассказывать о том, насколько безнадежной являлась ситуация. Однако спустя некоторое время сюда же пришла группа эсэсовцев из двадцати человек под командованием одного бельгийца. Все солдаты громко смеялись, будто их армия только что выиграла войну[863]. Эти эсэсовцы были истребителями танков и держали оборону в районе Ангальтского вокзала. По их словам, они превратили привокзальную площадь в "танковое кладбище". Среди иностранных добровольцев, оборонявших последнюю цитадель "третьего рейха", возникло совершенно экстраординарное боевое товарищество. В помещениях министерства авиации, которые занимали военнослужащие из дивизии "Нордланд", находились представители различных национальностей. Здесь были не только скандинавы, но и три латыша, а также "два Ивана", которые, без сомнения, являлись "хиви" бывшими военнопленными, находившимися при германских частях в качестве "добровольных помощников".

Полковник Рефиор, находящийся в Бендлерблоке, получил из рейхсканцелярии новое распоряжение. Он должен был сообщить советскому командованию о том, что генерал Кребс желает договориться с ним о времени и месте переговоров.

Процесс приостановки огня на фронте 8-й гвардейской армии занял время с 22 часов до утра следующего дня — 1 мая. Генерал Чуйков отдал приказ, чтобы Кребсу обеспечили охрану и провели его через фронт советских войск в его штаб, расположенный в Шуленбургринге, на западной окраине аэродрома Темпельхоф. В тот момент Чуйков сидел за праздничным столом в компании с писателем Всеволодом Вишневским, поэтом Долматовским и композитором Блантером, которые были посланы в Берлин для создания гимна победы.

Генерал Кребс, в сопровождении полковника фон Дуфвинга, оберштурмфюрера Найландиса и латвийского переводчика Дуфвинга подошли к линии соприкосновения войск примерно в 22 часа. Кребс, оставаясь ярым сторонником бескомпромиссного сопротивления противнику, тем не менее каждый день старался освежать в памяти свои знания русского языка. Обычно он делал это вдали от посторонних глаз, например перед зеркалом для бритья. Германские полномочные представители были приведены на командный пункт Чуйкова в 4 часа утра. Блантеру, единственному члену веселой компании, который не был одет в военную униформу, приказали спрятаться в шкафу. Одетые же в офицерские мундиры Вишневский и Долматовский, являвшиеся одновременно военными корреспондентами, остались на месте — они могли сойти за обычных штабных офицеров.

Кребс сказал Чуйкову, что собирается сообщить ему совершенно секретную информацию. Чуйков, по мнению немецкого генерала, был первым иностранцем, которому сообщали, что 30 апреля Адольф Гитлер покончил жизнь самоубийством[864]. Чуйков, однако, ответил, что советское командование знает об этом факте. Он намеренно обманул Кребса, чтобы сбить с толку своего оппонента. Затем Кребс зачитал Чуйкову текст завещания Гитлера и письмо Геббельса с предложением начать "мирные переговоры между державами, которые понесли в войне наибольшие потери". Вишневский, сидевший справа от Чуйкова, записывал в блокнот все детали разговора.

После того как Кребс удалился, Чуйков позвонил маршалу Жукову в Штраусберг и сообщил ему об этой последней новости. Жуков немедленно попросил выехать в штаб 8-й гвардейской армии своего заместителя генерала Соколовского. Он не желал, чтобы Чуйков, его главный критик, впоследствии утверждал, что именно он принял германскую капитуляцию. Затем Жуков сразу же связался с Москвой. Сталин находился на своей даче. Начальник его охраны, генерал Власик, ответил: "Сталин только что лег спать". — "Прошу разбудить его, — произнес Жуков. — Дело срочное и до утра ждать не может"[865].

Очень скоро Сталин подошел к телефону, и Жуков доложил ему о смерти Гитлера. "Доигрался подлец, — прокомментировал эту новость советский руководитель. — Жаль, что не удалось взять его живым". Затем он спросил, где находится труп Гитлера. Жуков сообщил, что, по словам Кребса, тело было сожжено. "Никаких переговоров, кроме безоговорочной капитуляции, ни с Кребсом, ни с другими гитлеровцами не вести, — подчеркнул Сталин, а потом добавил: — Если ничего не будет чрезвычайного, не звоните до утра, хочу немного отдохнуть. Сегодня у нас Первомайский парад".

Жуков совершенно забыл, что спустя несколько часов Сталин должен был участвовать в Первомайском параде на Красной площади. По этому поводу Берия даже изменил в Москве время начала и окончания комендантского часа. Жуков подумал о том, как сейчас для парада выдвигаются войска Московского гарнизона, где они должны пройти торжественным маршем перед трибуной Мавзолея Ленина, на которой будет стоять и сам Сталин.

Каждый раз, как только Чуйков возвращался к вопросу о безоговорочной капитуляции, Кребс начинал играть роль дипломата. Он говорил о том, что Советский Союз должен вначале признать правительство Дёница. Только после этого немцы могут заявить о капитуляции перед Красной Армией. В противном случае "предатель" Гиммлер способен заключить сепаратный мир с англичанами и американцами за спиной у Москвы. Но Чуйков благодаря своей крестьянской смекалке сумел быстро раскусить тактику Кребса.

Генерал Соколовский, который вскоре присоединился к переговорам, позвонил Жукову и сообщил о том, что Кребс хитрит, заявляя о том, что не имеет полномочий принимать решения о безоговорочной капитуляции. По словам Кребса, этот шаг может сделать якобы только правительство Дёница. Соколовский предложил Жукову послать всех немецких переговорщиков к чертовой матери, если те немедленно не согласятся на советские условия. Жуков согласился с этим и попросил своего заместителя передать немцам: если Геббельс и Борман не согласятся с безоговорочной капитуляцией, советские войска сотрут Берлин в порошок. После консультации со Ставкой Жуков сообщил, что советское командование дает немцам время на размышление до 10 часов 15 минут 1 мая.

Никакого ответа от германского командования к назначенному времени получено не было. Спустя еще двадцать пять минут части Красной Армии возобновили "ураганный огонь" по остаткам немецкого гарнизона.


Примечания:



8

Согласно российской историографии, этот населенный пункт имеет название Хеммерсдорф. — Примеч. ред.



83

Bark and Cress. - P. 33.



84

Life and Fate. - P. 241.



85

KОп. — P. 23.



86

Цит. по: KОп. — P. 26.



838

Шатилов. У стен рейхстага.



839

Subbotin Vasily. How Wars End. - P. 131.



840

Kardorff. - P. 175.



841

Неустроев С. Штурм рейхстага. — С. 42–45.



842

BA-MA MSg2/3448. - P. 10.



843

Беседа с Мишем. — 2000. - 8 июля.



844

Ржевская. — 1986. — С. 44.



845

О страхах Гитлера по поводу возможного захвата в плен Евы Браун см.: Leon R.W. The Making of an Intelligence Officer. - London, 1994.



846

Sereny. - P. 538.



847

РГВА-СА. — Ф. 1355. — Оп. 1. — Д. 1. — Л. 18.



848


Вадис — Берии. — 7 мая // ГАРФ. — Ф. 9401. - On 2 — Д. 96. — Л. 175-182



849

Sereny. — Р. 539; Беседа с Мишем. — 2000. - 8 июля.




850

Беседа с Мишем.



851

Ржевская. — 1986. — С. 36.



852

Там же. — С. 31.



853

Вадис — Берии. — 7 мая.



854

ЦАМО. — Ф. 236. — Оп. 2675. — Д. 149. — Л. 274.



855

Цит. по: Ramm. - 1994. — Р. 309.



856

Ржевская. — 1986. — С. 31.



857

Цит. по: Gilbert Martin. The Day the War Ended. - London, 1995. - P. 41.



858

NA 740.0011 EW/4-2445.



859

NARG 338 R-79. - P. 11.



860

Беседа с Клочковым. — 2000. - 25 июля.



861

Беседа с Беляевым. — 2000. - 25 июля.



862

Беседа с Клочковым. — 2000. - 25 июля.



863

Цит. по: Ramm. - 1994. — Р. 120.



864

Вишневский Вс. Берлинский дневник // Как кончаются войны (на англ. яз.).

— С. 162–193.



865

Жуков. — Т. IV. — С. 269–270





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх