Глава семнадцатая

Последний день рождения фюрера

20 апреля в Берлине стояла ясная и теплая погода. В этот день Гитлеру предстояло отметить свой пятьдесят шестой день рождения. Однако теперь только закоренелые нацисты, причем находящиеся в нетрезвом состоянии, могли говорить о чудесах, творимых природой в столь знаменательный день. Большинство берлинцев уже не верили в сверхчеловеческие способности вождя. Тем не менее оставалось еще немало твердолобых бюрократов, которые развешивали на руинах города нацистские флаги и плакаты с поздравлениями: "Сражающийся Берлин поздравляет своего фюрера!"

В прошлые годы день рождения фюрера становился событием экстраординарным. Рейхсканцелярия всегда заполнялась многочисленными подарками, присланными из разных концов Германии. В 1939 году профессор Лутц Хек из Берлинского зоопарка подарил фюреру "с выражением самых сердечных поздравлений" страусиное яйцо весом в тысячу двести тридцать граммов для того, чтобы тот сделал себе яичницу[616]. Но в 1945 году писем и подарков было уже совсем немного, и не только потому, что система почтовой связи почти полностью бездействовала. Кстати говоря, зоопарк к тому времени оказался уже наполовину разрушен, а многие животные, обитавшие в нем, погибли.

Командование британских и американских ВВС было хорошо осведомлено о том, что представляет собой дата 20 апреля. В день рождения Гитлера они приготовили ему свой собственный подарок. С самого раннего утра над городом завыли сирены, возвещающие начало массированного воздушного удара. Интенсивность атаки на Берлин ВВС США и Великобритании в этот день была особенно высокой. Количество сброшенных бомб почти в два раза превысило среднемесячные показатели. Поскольку советские войска уже приближались к городу, эта бомбардировка стала предпоследней в истории налетов союзной авиации на германскую столицу.

Утренний грохот канонады перешедшего в наступление фронта Рокоссовского застал Геринга в Каринхолле — в своем поместье, расположенном к северу от Берлина. У подъезда рейхсмаршала уже поджидал целый конвой автомобилей, забитых награбленным имуществом. В пути его должен был сопровождать эскорт мотоциклистов. Геринг сказал несколько напутственных слов офицерам люфтваффе и проследил за отправкой автомобилей. Вскоре к нему подошел сапер, ответственный за минирование здания, и сообщил, что все готово для взрыва. Геринг захотел сам повернуть рычаг, приводящий механизм в действие. Взрыв потряс воздух и обрушил на землю роскошный памятник тщеславия одного из нацистских лидеров. Не оборачиваясь, рейхсмаршал прошагал к своему лимузину и приказал везти себя в Берлин. Он должен был попасть в рейхсканцелярию ровно в полдень, чтобы успеть поздравить фюрера с днем рождения.

Тем временем Гиммлер возвратился в санаторий в Хохенлихене. В ночь на 20 апреля он приказал подать ему в палату бутылку шампанского. Ровно в полночь Гиммлер поднял бокал за здоровье Гитлера. Однако последний еще не знал, что рейхсфюрер СС уже договорился о встрече с графом Фольке Бернадоттом, представителем Красного Креста, и Норбертом Мазуром, сотрудником Всемирного еврейского конгресса, которые только что тайно прибыли на аэродром Темпельхоф. Бернадотт и Мазур уяснили для себя, что Гиммлер готов вести дискуссию об освобождении заключенных, хотя на самом деле истинной целью рейхсфюрера было установить линию связи с западными союзниками. Оставаясь на словах лояльным своему боссу, Гиммлер считал, что способен в скором времени занять его место. Он убедил себя, что принадлежит к числу тех людей, с которыми западные союзники будут иметь дело. Все, что от него требуется, — это сказать евреям, что он, Гиммлер, не поддерживает "окончательное решение" их вопроса и может приступить к обсуждению с ними более насущных проблем.

Геббельс был единственным нацистским лидером, который действительно решил остаться с Гитлером до самого конца. Утром он выступил по радио и произнес праздничную речь по случаю дня рождения фюрера. Геббельс призвал всех немецких граждан продолжать слепо верить своему великому вождю, который, несмотря на все трудности, приведет Германию к своему будущему. "Был ли он сумасшедшим, — писала Урсула фон Кардорф в дневнике о министре пропаганды, — либо играл в какую-то свою игру?"[617]

В полдень в рейхсканцелярии появились Геринг, Риббентроп, Дёниц, Гиммлер, Кальтенбруннер, Шпеер, Кейтель, Йодль и Кребс. Их провели через многочисленные отделанные мрамором комнаты, входные двери которых поднимались почти до самого потолка. Полупустые помещения этого огромного строения, призванного символизировать силу и могущество "третьего рейха", теперь казались еще более безвкусными. Однако они по-прежнему нагнетали на посетителей мрачные мысли.

Многим поздравившим в этот день Гитлера показалось, что последний выглядит как минимум на двадцать лет старше своего возраста. Ближайшее окружение убеждало его немедленно выехать в Баварию, пока еще не поздно. Со своей стороны, фюрер заявил, что уверен в поражении русских войск у стен германской столицы. Особое внимание он уделил адмиралу Дёницу, который был назначен командовать боевыми операциями на севере Германии. К Герингу, который объявил, что собирается организовать оборону в Баварии, фюрер, напротив, отнесся с прохладой. Согласно свидетельству Шпеера, Гитлера "обескуражила трусость Геринга и других присутствующих лиц"[618]. Ранее он был убежден, что все его последователи — люди честные и мужественные.

Во время оперативного совещания, состоявшегося в тот же день, главным являлся вопрос о том, как скоро союзники разделят Германию на две части, соединившись друг с другом к югу от Берлина. Неоккупированная территория "третьего рейха" с каждым днем становилась все меньше и меньше. Британские войска уже достигли Люнебургской пустоши и угрожали Гамбургу. Американцы же вышли к среднему течению Эльбы. Они находились неподалеку от границы Чехословакии и уже вторглись на территорию Баварии. Французская 1-я армия наступала в Южной Германии. Части Красной Армии продвинулись западнее Вены, а войска союзников, действующие в Италии, вышли в долину реки По.

Нацистская бюрократия думала теперь только о том, как поскорее эвакуироваться из Берлина. Поэтому для партийных лидеров и эсэсовцев самым неожиданным образом прозвучали слова Гитлера, что он "останется в Берлине и только в самый последний момент вылетит из него в южном направлении". После совещания ведущие представители нацистской партии стали искать любой официальный предлог, чтобы покинуть столицу рейха. Гиммлер, Риббентроп и Кальтенбруннер — все они устремились из города в разных направлениях. Некоторые сотрудники рейхсканцелярии получили предписание на следующий же день отправиться в Бергхоф. "День рождения фюрера. Но, к сожалению, нет никакого праздничного настроения, — записал Борман в своем дневнике. Первой партии приказано лететь в Зальцбург"[619].

Во второй половине дня, в разрушенном саду рейхсканцелярии, Гитлер обходил почетный караул членов гитлерюгенда; некоторые из них получили Железные кресты за уничтоженные советские танки. Гитлер не мог самостоятельно вручать награды. Для того чтобы было не так заметно, как трясется его левая рука, он постоянно держал ее за спиной, придерживая правой ладонью. Он отпускал левую руку лишь на несколько кратких мгновений. Со стороны Гитлер мог показаться педофилом. Задерживаясь возле какого-нибудь подростка, он трепал того по щеке или щипал за ухо. Улыбка на лице фюрера напоминала скорее злобную ухмылку.

После беседы со своим ближайшим окружением Гитлер отправился в постель раньше обычного для себя времени. Ева Браун провела собравшихся в столовую. Праздничный ужин выглядел довольно странно. Среди приглашенных были Борман и доктор Морель. Был накрыт большой круглый стол, который сервировал сам Шпеер. Гости пили шампанское и даже пытались танцевать. На патефоне крутилась всего одна пластинка с мелодией "Кроваво-красных роз", которая рассказывала людям о счастье. Как вспоминала секретарша Гитлера Траудл Юнге, разговоры гостей часто прерывались истерическим смехом. Все это выглядело настолько ужасным, что она больше не могла оставаться в помещении и отправилась спать[620].

Вопрос об эвакуации действительно стал самым насущным среди окружения фюрера. Еще в воскресенье, 15 апреля, Ева Браун рассказала Гитлеру, что его личный врач, доктор Карл Брандт, отправил свою семью в Тюрингию. К ужасу Евы, эти слова вызвали у фюрера взрыв негодования. Он сказал, что врач выбрал именно то место, которое скоро будет захвачено войсками западных союзников. По его мнению, это являлось предательством. Борман получил задание расследовать дело. Он побеседовал с Евой Браун и доктором Штумпфеггером[621], эсэсовским врачом, заменившим доктора Брандта. В письме к своей лучшей подруге, Герте Остермайер, Ева объясняла, что произошла какая-то "непонятная глупость"[622]. Находясь среди самых влиятельных нацистских лидеров, она так и не смогла разобраться в механизме, который приводил в действие гигантскую машину национал-социалистской диктатуры.

На следующий день Брандт был обвинен в пораженчестве. На организованном против него судебном процессе председательствовал Аксман. Приговор оказался вполне предсказуем — смертная казнь. Однако приведение его в исполнение было отложено, и в этом немалую роль сыграли противники Бормана, включая самого Гиммлера. Рейхсфюрер СС остался также доволен, что Борман замарал свое имя участием в этом процессе. На этот раз Брандту повезло, однако смертный приговор все же настиг его. И случилось это уже после того, как он попал в руки союзников.

(В октябре 1944 года Брандт обвинил доктора Мореля в том, что тот снабжает Гитлера опасными лекарствами. После этого Брандт был назначен рейхскомиссаром здравоохранения и санитарии. После поражения Германии союзники признали Брандта ответственным за проведение актов эвтаназии и медицинских экспериментов над заключенными. Его оправдания в том, что он не осуществлял контроль над учреждениями, где все это происходило, не были приняты во внимание.)

Уже находясь в заключении в лагере "Ашкан", Брандт, считавшийся ранее доверенным членом оберзальцбергского кружка, написал для своих американских следователей целый труд под названием "Женщины в окружении Гитлера". В частности, он отмечал, что Гитлер никогда не женился по причине того, что он хотел "сохранить в сердцах миллионов германских женщин мистическую легенду". "У них должна была сохраняться надежда на то, — продолжал Брандт, — что имеется шанс в один из дней стать его возлюбленной, поскольку фюрер все еще остается холостяком". Очевидно, эту проблему Гитлер обсуждал и с Евой Браун. В 1934 году он, в частности, заметил в ее присутствии: "Чем величественнее мужчина, тем незначительней для него должна являться женщина"[623].

Брандт полагал, что характер взаимоотношений в этой паре более точно определяет сочетание "отец — дочь", чем "учитель — студентка". Вопрос о том, был ли он прав в этом или нет, — остается открытым. Ясно другое, любовница фюрера совсем не походила на госпожу Помпадур. Она никогда не организовывала интриг в окружении своего сюзерена. Однако, исполняя долгое время роль служанки при Гитлере и поддерживая миф о его обете безбрачия, совсем неудивительно, что Ева время от времени все же пыталась предстать перед окружающими ее людьми в качестве некоей придворной дамы. Согласно свидетельству Брандта, она относилась к младшей сестре Гретл, которую выдала замуж за Фегеляйна, почти как к своей "личной прислуге".

Совсем недавно вопрос о сексуальных пристрастиях Гитлера вновь стал предметом различных спекуляций. Вполне очевидно, что фюрер подавлял в себе сексуальные желания в интересах сохранения своего имиджа как мужественного и великого фюрера. Во многом именно этим объясняются многочисленные мифы о его безудержной, маниакальной энергии. Некоторые персоны из ближайшего окружения Гитлера утверждают, что он никогда не занимался любовью с Евой Браун. Но ее служанка была убеждена, что это неправда, поскольку во время своих визитов в Бергхоф Ева использовала специальные таблетки, чтобы прервать менструальный цикл. Ужасающее физическое состояние Гитлера под конец войны сделало его еще менее привлекательным в сексуальном смысле, однако Ева, как и большинство особ женского пола из гитлеровского окружения, была буквально помешана на нем. Вряд ли сегодня удастся найти твердые доказательства того, что отношения между Гитлером и Евой Браун являлись более близкими, чем это официально признано. Но тот страстный поцелуй, которым он наградил свою подругу в момент, когда она отказалась покинуть его в бункере и уехать в Баварию, свидетельствует в пользу версии, что некая форма сексуального контакта между ними все-таки была.

На Еву Браун, равно как и на самого Гитлера, неизгладимое впечатление оказывали художественные фильмы. Обсуждение различных картин стало основным предметом их разговоров между собой. Еву всегда расстраивал тот факт, что она не может участвовать вместе со звездами экрана в официальных приемах, устраиваемых доктором Геббельсом. Возможно также, что под влиянием кинокартин она определила для себя и свой жизненный финал, который должен был свершиться рядом с любимым человеком. Последние письма Евы навеяны мелодраматическими настроениями. Более того, в них чувствуется, что она приписывает себе роль героини, которая долгое время оставалась в тени любимого человека. Однако подходит час, когда ее истинное предназначение станет очевидным для всех.

15 апреля личные вещи и мебель Евы Браун были перенесены в комнату, располагавшуюся по соседству с апартаментами самого фюрера. Здесь Ева оставалась и на ночь. "Она всегда выглядела просто безупречно, — вспоминал адъютант Гитлера по люфтваффе Николаус фон Белов. — Она была очаровательна и до самого конца не показала ни единого признака слабости"[624]. Боязнь оказаться в руках русских заставила Еву и секретаря Гитлера начать тренировки в стрельбе из пистолета. Занятия, которые очень понравились женщинам, происходили во дворе полуразрушенного здания министерства иностранных дел. Они даже вызывали на соревнование офицеров, которые работали в бункере фюрера.

"Мы уже можем слышать гром канонады, — писала Ева своей подруге Герте Остермайер. — Вся моя жизнь проходит сейчас в бункере. Как ты можешь себе представить, поспать удается совсем немного. Но я так счастлива сейчас, что нахожусь рядом с ним… Вчера я позвонила Гретл, вероятно, в последний раз. Сегодня это сделать уже невозможно. Но у меня сохраняется непоколебимая вера в то, что все еще изменится в лучшую сторону, и он также полон надежд"[625].

После отбоя воздушной тревоги берлинские женщины вновь выстраивались в очереди перед продовольственными магазинами. Отдаленный гул артиллерийской канонады напоминал им, что, может быть, это их последняя возможность пополнить запасы питания. Несмотря на все невзгоды, теплое весеннее солнце поднимало настроение горожан. "Неожиданно люди вспомнили, что на дворе весна, — писала одна молодая девушка. — Сквозь смрад дымящихся руин до нас доносился душистый запах сирени, распускавшейся в соседнем саду"[626].

Последние новости с фронта сделались столь же необходимыми для берлинцев, как и продукты питания. Толпы народа уже заранее собирались у газетного киоска, ожидая прибытия разносчика газет. "Газета" теперь представляла собой всего один листок бумаги, заполненный с обеих сторон скорее не информацией, а пропагандистским материалом. Единственно полезным разделом в ней являлась ежедневная сводка событий, представленная командованием вермахта. Несмотря на свою витиеватую многословность, сводка тем не менее содержала названия населенных пунктов, захваченных противником. Именно исходя из этих названий берлинцы судили о том, как скоро можно ожидать прихода к ним русских войск. На сей раз в сводке был упомянут город Мюнхеберг, лежащий уже в семнадцати километрах к западу от Зеелова. Это означало, что фронт на Одере окончательно прорван.

Однако первоочередной заботой горожан оставалась еда. До них уже дошли слухи о том, что жители, уехавшие из Берлина в Силезию, доведены до скотского состояния. Они вынуждены питаться корнями деревьев и травой. Нередко в очередях слышались высказывания, что русские обязательно будут морить немцев голодом. Люди буквально помешались на пище. Она стала представлять для них основную заботу.

Следом за продуктами питания приоритетами для берлинцев являлись те вещи, которые можно поменять на еду. В этот день было объявлено, что горожане начнут получать так называемый "кризисный рацион". Он состоял из порций колбасы или бекона, риса, сушеного гороха, бобов или чечевицы, нескольких кусков сахара и небольшого количества жиров. Выдача этого "рациона" стала косвенным признанием властей, что город находится уже на осадном положении.

Подача газа, воды и электричества прерывалась за день по нескольку раз. Все это снижало жизненные условия существования берлинцев почти до примитивного уровня. Многие из них уже были вынуждены варить картофель на своем балконе на маленьком костре, обложенном тремя кирпичами. Предусмотрительные хозяйки паковали чемоданы с необходимой провизией и спускали их в подвалы, где предстояло прятаться во время боев в самом городе.

С начала февраля на город уже было совершено восемьдесят три авиационных налета. Подобие нормальной жизни, которую берлинцы пытались поддерживать, несмотря на все невзгоды, разрушилось в прах.

Маршал Жуков вспоминал, что во второй половине дня 20 апреля дальнобойная артиллерия 79-го стрелкового корпуса 3-й ударной армии уже открыла огонь по самому Берлину[627]. Однако мало кто из берлинцев слышал об этом ударе. Жуков не знал, что 20 апреля являлось днем рождения Гитлера. Его основной целью было во что бы то ни стало открыть огонь по столице "третьего рейха" раньше войск Конева. Орудия стреляли с предельной дистанции, и снаряды могли долететь лишь до северо-восточных окраин города.

Когда Жуков получил подтверждение о том, что танки Конева в быстром темпе продвигаются к Берлину с южного направления, он отдал срочный приказ генералам Катукову и Богданову, командующим 1-й и 2-й гвардейскими танковыми армиями. Маршал поставил перед ними "историческую задачу" — первыми ворваться в столицу Германии и водрузить над ней знамя Победы[628]. Генералам необходимо было выделить в каждом корпусе по одной лучшей бригаде и послать их на прорыв позиций противника. К 4 часам утра следующего дня Жуков ждал их доклада о выходе на окраины Берлина. Этот доклад предстояло немедленно послать Сталину и информировать о нем прессу. Однако первые танки Жукова появились на окраинах Берлина лишь вечером 21 апреля.

Тем временем юго-восточнее немецкой столицы танки Конева быстро продвигались в районе Шпреевальда. Основное внимание маршала было приковано теперь к 3-й танковой армии, приближающейся к южным окраинам столицы. Еще днем передовые соединения генерала Рыбалко попытались с ходу взять город Барут, расположенный в двадцати километрах к югу от Цоссена. Но первая попытка оказалась неудачной. Конев был недоволен. Он отругал Рыбалко за то, что генерал "двигается со скоростью червяка" и воюет всего лишь одной бригадой, тогда как вся армия стоит на месте[629]. Маршал приказал танкистам прорваться через линию Барут — Лукенвальде сквозь болота, используя те несколько дорог, которые проходили в этом районе. Приказ оканчивался словами "об исполнении донести". Барут взяли всего через два часа.

Вектор наступления 4-й гвардейской танковой армии Лелюшенко был направлено через Ютербог на Потсдам. Сталин все еще опасался, что западные союзники могут неожиданно появиться на юго-западных окраинах Берлина. В тот же день Ставка предупредила Жукова, Конева и Рокоссовского о возможной скорой встрече с англо-американскими войсками и необходимости в этой связи иметь опознавательные сигналы[630]. Однако ни Ставку, ни самого Конева, казалось, не беспокоил тот факт, что войска 1-го Украинского фронта могут еще наткнуться на части немецкой 9-й армии Буссе, отходящие на запад по дорогам, расположенным южнее Берлина. Все мысли Конева, равно как и Жукова, были сосредоточены только на скорейшем прорыве к Берлину. Ночью Конев послал новый приказ своим командующим танковыми армиями Рыбалко и Лелюшенко, в котором категорически требовал уже днем ворваться в германскую столицу[631].

* * *

Отступление германских частей с Зееловских высот 19 и 20 апреля, по сути дела, означало крушение всего фронта обороны Берлина. Истощенные немецкие войска отступали так быстро, как только могли, и пытались защищаться только в том случае, если им угрожала непосредственная опасность со стороны прорвавшихся советских частей. Штаб немецкой 9-й армии еще информировал генерала Хейнрици об узлах германской обороны[632]. Однако эта оборона представляла собой не более чем карандашную отметку на карте попытку штабных офицеров сохранить хоть какой-то порядок в развернувшемся вокруг них хаосе.

Вечером 19 апреля 5-я ударная армия генерала Берзарина достигла окраин Штраусберга. Перед отступающими германскими войсками стояла непростая задача. Все дороги, ведущие в западном направлении, были переполнены беженцами. Когда советские танки Т-34 прорвались к аэродрому Вернойхен, немецкое командование приказало развернуть против них 88-миллиметровые зенитные орудия. Бой развернулся восточнее Берлина. Но, как вспоминал один из германских участников тех событий, "было абсолютно ясно, что этот бой не мог продолжаться долго"[633].

В течение всего утра 19 апреля дивизия СС "Нордланд" вела оборону северо-западнее Мюнхеберга. Штаб генерала Вейдлинга покинул этот район лишь накануне. Полк "Норвегия" был вынужден в срочном порядке отступить от Притцхагена, а полк "Дания" — в направлении лесного массива у Букова. Там в состав этой части влились подразделения гитлерюгенда и остатки 18-й моторизованной дивизии.

Вейдлинг приказал немедленно организовать контратаку против наступающих советских частей. Но она окончилась неудачей. Разведывательный батальон дивизии "Нордланд" был практически окружен и вновь понес тяжелые потери. В еще худшее положение попали подразделения гитлерюгенда, которые оказались отрезаны от остальных немецких частей и попали под жестокий огонь советской артиллерии. Красноармейские танки предусмотрительно не приближались к немецким позициям, боясь выстрелов из

фаустпатронов. "Затем они стали стрелять по верхушкам деревьев, — как отмечалось в докладе командира подразделения Бекера. — Летящие сверху осколки поражали солдат, находящихся внизу"[634].

Оставшиеся в живых немцы были вынуждены срочно отступить в направлении Штраусберга по дороге, ведущей через сосновый лес. Русская пехота, при поддержке огня из танковых орудий, начала быстрое преследование. Входящие в дивизию "Нордланд" скандинавские части СС имели на вооружении лишь стрелковое оружие и всего несколько минометов. Брошенная им на поддержку самоходная артиллерийская установка была почти сразу же уничтожена советскими танками. К счастью, вскоре подошел "королевский тигр", который поджег два танка Т-34 и в конце концов спас ситуацию.

Остатки разведывательного батальона сосредоточились в лесу возле Штраусберга. Солдаты перевязывали раны, ремонтировали транспорт и чистили оружие. Плачевный вид военнослужащих ничуть не смутил штурмбаннфюрера СС Заальбаха, и он произнес перед ними торжественную речь, посвященную дню рождения фюрера и историческому значению битвы против большевиков, происходившей в настоящий момент.

Получивший ранение оберштурмбаннфюрер Лангендорф был отправлен в эсэсовский полевой госпиталь. Трансляция выступления Геббельса началась как раз в тот момент, когда его положили на операционный стол. Он успел услышать, как склонившийся над ним хирург проворчал: "Что хотели, то и получили"[635]. Медсестры, работавшие в госпитале, добровольно приехали в Германию из Голландии, Фландрии, Дании и Норвегии. Одна из норвежек, вспоминал Лангендорф, неожиданно обнаружила, что среди тяжелораненых солдат, только что привезенных в госпиталь, находится и ее возлюбленный. Она обняла его и положила руку раненого себе на колени. "Девушка оставалась вместе с ним до тех пор, пока он не умер". Как и большинство иностранных фашистов и национал-социалистов, скандинавские эсэсовцы, потеряв вначале свою родину, теряли теперь и весь смысл собственного существования. Этот. факт, помноженный на дикую ненависть эсэсовцев к большевизму, делал их грозными противниками Красной Армии в период битвы за Берлин.

Большую часть дня полки "Дания" и "Норвегия" обороняли подходы к аэродрому в Штраусберге против наступающих танков генерала Катукова. Оберштурмбаннфюрер Клоц, командир полка "Дания", был убит прямым попаданием в его автомобиль советского снаряда. Останки своего командира эсэсовские солдаты отнесли в небольшую часовню на близлежащем кладбище. У них не было времени нормально похоронить его. Вскоре они получили приказ о дальнейшем отступлении в юго-западном направлении — к кольцевой дороге вокруг Берлина.

Командование дивизии "Нордланд" избегало при отходе передвижения по большим дорогам. Шоссе Райхсштрассе-1 было забито беженцами, в районе Рюдерсдорфа движение и вовсе напоминало хаос. Колонны автомобилей постоянно застревали в пробках, создаваемых повозками мирных жителей. Все они становились прекрасными мишенями для атак советских штурмовиков. Германские солдаты, не получавшие нормального питания уже в течение целых пяти дней, не задумываясь, врывались в дома, оставленные своими хозяевами. Некоторые из них оказались настолько истощены, что валились с ног и засыпали, едва наполнив желудок какой-нибудь едой. Они даже не снимали шинелей, на которых все еще была окопная грязь. Солдаты могли спать столько времени, сколько им позволял противник. Многие просыпались, лишь заслышав звуки стрельбы. Один член гитлерюгенда провалился в сон настолько глубоко, что очнулся лишь тогда, когда бой шел уже вокруг дома, где он находился.

Германские офицеры старались навести порядок всеми возможными способами. Однако применять для этой цели личное оружие теперь было опасно. Один майор остановил самоходное зенитное орудие, на борту которого находились раненые военнослужащие. Он приказал водителю разворачиваться и двигаться в сторону фронта. В ответ ему сказали, что орудие выведено из строя и в бою все равно будет бесполезным. Тем не менее майор продолжал настаивать на своем и распорядился, чтобы раненые были сняты на землю. Неожиданно послышался громкий крик фольксштурмовца, стоявшего неподалеку: "Да пристрелите вы его! Убейте его!" Майору пришлось срочно ретироваться. Авторитет офицера, если он не поддерживался автоматами полевой жандармерии, уже не оказывал на отступающих солдат большого эффекта.

Хаос, творящийся на дорогах, усиливался всевозможными паническими слухами. Информация о том, что "Иван уже здесь!" (фальшивая либо достоверная), то и дело распространялась в колоннах немецких солдат. Германские военнослужащие утверждали, что часто видели "предателей Зейдлица", которые говорили, что имеют приказ отступать до Потсдама, расположенного к юго-западу от Берлина. Возможно, что эти утверждения являлись сущей правдой, поскольку 7-е отделы политуправлений советских армий посылали "антифашистски настроенных" военнопленных для выполнения специальных заданий на германской стороне. Причем рисковали в этом случае только сами военнопленные.

Некоторые бойцы, все еще одетые в шапки-ушанки и телогрейки, испытывали большую зависть к тем, кто уже перешел на летнюю форму одежды. Зато во время боев в лесных массивах у восточных окраин немецкой столицы красноармейцы чувствовали себя почти как дома. "Чем ближе мы подходили к воротам Берлина, — отмечал один из русских солдат, — тем больше окружающая местность напоминала окраины Москвы"[636]. Вспоминали красноармейцы и свои привычки. Так, 20 апреля, как отмечалось в одном из донесений, город Мюнхеберг подвергся разграблению солдатами и офицерами в основном специальных (танковых и артиллерийских) частей. Более чем пятьдесят военнослужащих пришлось арестовать, некоторые из них затем были переведены в стрелковые подразделения. Они воровали одежду, ботинки и другие вещи практически на глазах у местного населения. Свои поступки советские солдаты объясняли желанием послать что-нибудь к себе домой[637].

Пока войска 56-го корпуса Вейдлинга отходили под напором противника к западным окраинам Берлина, остатки 101-го корпуса отступали севернее столицы. Часть сил этого объединения в ночь на 19 апреля вышла в район Бернау. Поскольку в распоряжении командования оставалось все меньше исправных автомобилей, раненых приходилось оставлять прямо у дорог. Большинство из них, по всей видимости, вскоре погибли от огня советской артиллерии и авиации.

Войска, прибывающие в Бернау, являлись в основном либо учебными частями, либо разношерстными подразделениями, состоящими из военнослужащих различных родов войск. Как только солдаты добирались до места отдыха — школы или жилого дома, — они тотчас же валились спать. Одна группа связистов нашла себе убежище в заброшенном сарае. Но с рассветом 20 апреля немцы были вновь атакованы частями 125-го стрелкового корпуса 47-й армии. Унтер-офицер растолкал спящих германских военнослужащих и приказал занять оборону. "Все это было уже бесполезно"[638], - комментировал позднее события того дня один из бывших офицеров вермахта. Однако солдаты поднимались и вновь шли в бой, поскольку никто им пока не отдавал другого приказа.

Бой за Бернау — последняя сколько-нибудь значительная оборонительная акция перед началом сражений в самом Берлине — был чрезвычайно кровопролитным, хаотичным и коротким. Немецкие офицеры, командовавшие молодыми солдатами, довольно быстро осознали, что не в силах предотвратить возникшей паники. Вслед за ней началось массовое бегство в тыл. Как только Бернау взяли войска советской 47-й армии, батарея 30-й гвардейской артиллерийской бригады была развернута в сторону Берлина и открыла огонь по столице Германии[639]. Тем временем части 2-й гвардейской танковой армии генерала Богданова вышли к северо-восточным пригородам города в район кольцевой автодороги. О ней ходили слухи как о выдающемся шедевре инженерной мысли, однако те из советских бойцов, кто был знаком с достижениями сталинского режима, отнеслись к ней достаточно презрительно.

7-е отделы все в большем количестве стали использовать для пропаганды плененных солдат противника. Так, 20 апреля на фронте 3-й ударной армии обратно к своим товарищам было послано сразу пять пленных фольксштурмовцев. Согласно донесению, все они возвратились на следующий день, приведя с собой почти целый батальон[640]. Однако, несмотря на все уверения советской пропаганды в хорошем отношении к сдающемся в плен вражеским солдатам, многие красноармейцы упорно продолжали искать среди немцев военнослужащих частей СС. Они еще не утолили свое чувство мести. "Ты — эсэсовец!" — то и дело кричали они какому-нибудь солдату противника. Те немцы, которые в ответ на это удивленно улыбались, подвергали себя большой опасности быть избитыми. Некоторые из германских военнослужащих, захваченные частями НКВД, были обвинены в участии в организации "Вервольф". Их вынуждали признаваться в том, что они имели задание отравлять колодцы и реки[641].

Штаб генерала Буссе и основные силы его 9-й армии (11-й танковый корпус СС, 5-й горнострелковый корпус и гарнизон, оборонявший Франкфурт-на-Одере) начали отступление в юго-западном направлении. Их путь лежал теперь к Шпреевальде, хотя из гитлеровского бункера следовали приказы, что фронт на Одере не должен быть сдан ни при каких обстоятельствах.

Вечером 20 апреля у фюрера вновь возникло желание любой ценой продолжить контратаки. В то время как маршалы Жуков и Конев стали поторапливать свои армии, Гитлер приказал генералу Кребсу организовать удар из района западнее Берлина против войск 1-го Украинского фронта, стремящихся окружить город[642]. Группировка, которая должна была опрокинуть 3-ю и 4-ю гвардейские танковые армии, состояла из дивизии "Фридрих Людвиг Ян", набранной из служащих рабочих батальонов, и так называемого "Танкового отряда Вюнсдорфа", в котором едва насчитывалось полдюжины танков из учебного центра, располагавшегося в этом городе.

В тот же день в район Штраусберга был послан полицейский батальон, перед которым стояла задача "вылавливать и судить дезертиров, расстреливать любого солдата, который покинул свою позицию без приказа сверху"[643]. Но теперь в разразившемся всеобщем хаосе эти полицейские бежали порой впереди самих дезертиров. Один из немецких солдат, добровольно сдавшийся в русский плен, рассказал на допросе, что "еще до того, как советские войска начали наступление, в Берлине было повешено до сорока тысяч военнослужащих, обвиненных в дезертирстве". По мнению этого солдата, число казней значительно возросло после начала операции, хотя полиция и гестапо все равно не могли держать ситуацию под контролем.


Примечания:



6

Loewe. Беседа. — 2001. - 9 октября.



61

Гроссман // Красная звезда. — 9 февраля.



62

"Ярость благородная" — слова из известной песни "Священная война".



63

Эренбург. — С. 100.



64

РГАЛИ. — Ф. 1710. — Оп. 3. — Д. 47.



616

РГВА-СА. — Ф. 1355. — Оп. 4. — Д. 11. — Л. 54.



617

Kardorff. — Р. 307.



618

Speer interrogation. - 22 May // NA 740.0011 EW/5-145.



619

ГАРФ. — Ф. 9401. — Оп. 2. — Д. 97. — Л. 32–48.



620

Цит. по: Sereny. - P. 512.



621

Дневник Бормана. — Л. 32–48.



622

Цит. по: Gun. — Р. 247.



623

Архив Брандта // NA RG3I9/22/XE 23 11 00.



624

Below. — Р. 407–408.



625

Цит. по: Gun. — Р. 252.



626

Anonymous. — Р. 9.



627

Жуков. — Т. IV. — С. 250.



628

ЦАМО. — Ф. 233. — Оп. 2307. — Д. 193. — Л. 88.



629

ЦАМО. — Ф. 236. — Оп. 2712. — Д. 359. — Л. 35.



630

ЦАМО. — Ф. 132а. — Оп. 2642. — Д. 38. — Л. 14–15.



631

Цит. по: Erickson. — Р. 578,



632

BA-MA RH 19/XV/24. — Р. 119.



633

BA-MA MSgl/976. — Р. 18.



634

Цит. по: Ramm. - 1994. — Р. 96.



635

Ibid. — Р. 97.



636

Архив Гроссмана. — Л. 240.



637

ЦАМО. — Ф. 233. — Оп. 2374. — Д. 92. — Л. 47.



638

Беседа с Вузом. — 1999. - 10 октября.



639

Клочков. — С. 77.



640

ЦАМО. — Ф. 233. — Оп. 2374. — Д. 93. — Л. 722.



641

РГВА. — Ф. 32891. — Оп. 1. — Д. 125. — Л. 289.



642

BA-MA MSgl/976. — Р. 20.



643

ЦАМО. — Ф. 233. — Оп. 2374. — Д. 93. — Л. 412.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх