Изгнание армии Наполеона из России


128

1812 г. октября 28. — Из письма М. И. Кутузова жене Е. И. Кутузовой из Ельны с сообщением о бедствиях армии Наполеона.

… 28 октября, город Ельня. Я, мой друг, хотя XI здоров, но от устали припадки; например, от поясницы разогнуться не могу; от той причины и голова временем болит. По сию пору французы еще все бегут неслыханным образом, уже более 300 верст, и какие ужасы с ими происходят! Эта участь моя, чтобы видеть неприятеля без пропитания, питающегося дохлыми лошадьми, без соли и хлеба. Турецкие пленные извлекали часто мои слезы; об французах хотя и не плачу, но не люблю видеть этой картины. Вчерась нашли в лесу двух, которые жарят и едят третьего своего товарища. А что с ими делают мужики! Кланяйся всем. Об Бенигсене говорить не хочется; он глупый и злой человек; уверили его такие же простаки, которые при нем, что он может испортить меня у государя и будет командовать всем; он, я думаю, скоро поедет. Детям благословение. Верный друг Михаила Кутузов.

Р. Ст., 1872, № 4, стр. 651–652.


129

1812 г. октября 28. — Письмо Я. Я. Коновницына жене с описанием преследования армии Наполеона.

28 октября, в 70 верстах от Смоленска.

Милый друг! Мы день и ночь гоним неприятеля, берем пушки и знамена всякий почти день и пленных пропасть. Не приятель с голоду помирает, не только ест лошадей, но видели, что людей жарят, т. е. описать нельзя их крайности. Можно ручаться, что армия их совсем пропала. Итак, мой друг, мы победители и враг погибает. Чрез 3 дня мы проходим Смоленск, а чрез две недели не быть ли нам в Минске, где, и твои клавикорды отниму? У нас зима и нам трудненько, — холодно и смерть утомились, но, благодаря бога, победно. Не бывал Бонапарт в такой беде: сам улепетывает кое-как, чуть его казаки не схватили, авось попадет еще в руки, его примечают наши. Итак, любезная родина радуется, веселится нашим победам, благодаря бога. Ежели бог даст, из Вильны попрошусь к тебе отдохнуть на месяц.

Прощай, мой друг, буди с тобою милость божья, крещу тебя, благословляю, и детей. Молю вышняго, да разрешит тебя здраво и невредимо и да спасет тебя. Я же по смерть тебе верный друг П. Коновницын.

Бумаги Щукина, ч. VIII, стр. 113.


130

1812 г. октября 29. — Приказ М. И. Кутузова войскам но поводу отступления армии Наполеона.

После таковых чрезвычайных успехов, одерживаемых нами ежедневно и повсюду над неприятелем, остается только быстро его преследовать, и тогда, может быть, земля русская, которую мечтал он поработить, усеется костьми его. Итак, мы будем преследовать неутомимо. Настают зима, вьюги и морозы; но нам ли бояться их, дети севера? Железная грудь ваша не страшится ни суровости погод, ни злости врагов, она есть надежная стена отечества, о которую все сокрушается. Вы будете уметь переносить и кратковременные недостатки, если они случатся. Добрые солдаты отличаются твердостию и терпением, старые служивые дадут пример молодым. Пусть всякий помнит Суворова, который научал сносить голод и холод, когда дело шло о победе и славе русского народа. Идем вперед! С нами бог! Пред нами разбитый неприятель, за нами да будет тишина и спокойствие.

Изображение военных действий, стр. 83–84.


131

1812 г. ноября 6. — Из «Журнала военных действий» о разгроме неприятеля под Красным.

…Около 3 ч. пополудни казаки ген.-м. Юрковского открыли корпус маршала Нея, который, действием нашей армии 5-го числа, будучи отделен от главных сил, шел от Смоленска к Красному в намерении пробиться сквозь нашу армию. Ген. Милорадович, подкрепленный 8-м корпусом, ожидал приближения его. Густой туман скрывал число неприятельских колонн, которые приблизились на малый картечный выстрел и, невзирая на жестокий огонь, с бешенством бросились на наши батареи, но на расстоянии 250 шагов встречены были жесточайшим картечным огнем со всех батарей. Между тем ген.-м. Паскевич с бригадою лейб-гвардии, лейб-гвардии Уланский с правой, Павловский гренадерский с левой сторон бросились на другой ряд колонн, шедших на подкрепление первым, и, несмотря на сильный батальонный огонь, врезались и истребили все им встретившееся. Дежурный ген. Коновницын, по приказанию ген. — фельдмаршала устроив войска на левом фланге — бригаду 1-й кирасирской дивизии и лейб-гвардии конную батарею — поставил впереди оных конвойный казачий Чернозубова 4-го полк, приказав наблюдать неприятеля от г. Красного к переправе Сырокоренья, и при случае ничего не упустить к поражению. Полковник Чсрнозубов исполнил Юное с большим успехом. Видя привлекающегося неприятеля к переправе в ночное время, быстро на него ударил и отбил 10 пушек, обратил несколько из оных на него же и наносил ему жестокий вред, причем побил и потопил довольное число и взял в плен. Неприятель, потеряв пушки; знамена и множество пленных, был сбит с поля сражения и рассеян по лесам. Кавалерия под командою ген. — адъютанта Корфа его преследовала и поражала; в 5 часов вторично показались неприятельские колонны в твердом намерении пробиться, но удачное действие 24 батарейных орудий наносило им сильное поражение, и в то же время кавалерия, заскакав, принудила прислать парламентера и просить пощады. В 12 часов пополудни весь неприятельский корпус, по ложа оружие, сдался военнопленным. В сем деле неприятель потерял пленными: штаб- и обер-офицеров 100, нижних чинов 12 тыс., пушек 27, знамен 2 и штандартов 3. А всего неприятель потерял, считая с 3-го числа по 7-е пленными: генералов 8, из коих 1 умер от ран, штаб- и обер-офицеров — 300 и нижних чинов 21 170, пушек 209, считая с теми, которые им брошены на Смоленской дороге, подходя к Красному, и 800 зарядных ящиков взорвано казаками на воздух…

Материалы, т. XXI, стр. 241.


132

1812 г. ноября 6.—Из дневника Д. Ложье об отступлении армии Наполеона

… Наступила эта страшная зима, к которой мы совсем не подготовились. С 23 октября все изменилось: и пути, и внешность людей, и наша готовность преодолевать препятствия и опасности. Армия стала молчаливой, поход стал трудным и тяжким. Император перестал работать; он взваливает все на своих помощников, а те, в свою очередь, на своих подчиненных. Бертье, верное эхо, верное зеркало Наполеона, бывало, всегда начеку, всегда ясный, всегда определенный, ночью, как и днем, теперь только передает приказы императора, но ничего уже от себя не прибавляет. Масса офицеров растеряла всё — взводы, батальоны, полки; в большей своей части больные и раненые, они присоединяются к группам одиночек, смешиваются с ними, примыкают на время то к одной колонне, то к другой и видом своих несчастий еще более обескураживают тех, кто остается еще на своем посту. Порядок не в состоянии удержаться при наличности такого беспорядка, и зараза охватывает даже полковых ветеранов, участвовавших во всех войнах революции..

Но надо сказать и то, что борьба оказывается выше сил человеческих. Солдатам, еще стоящим под ружьем, все время одним приходится стоять лицом к лицу перед неприятелем. Они мучаются от голода и часто вынуждены спорить с вышедшими из рядов, которых они презирают, из-за какого-нибудь куска павшей лошади. Они подвергнуты всем ужасам зимы, они массами падают в местах, где властная необходимость заставляет их задержаться и повернуть лицо к неприятелю. Они умирают во сне, умирают на долгих переходах. Каждый шаг, каждое движение требуют от них усилий; а, кажется, что им надо хранить все свои силы, чтобы воспользоваться ими в момент битвы.

Вечером, в полях, где приходится останавливаться для ночного отдыха, они укладываются у подножия елей, белых берез или под повозками, кавалеристы с уздой в руках, пехотинцы оставляют на спине ранец и прижимают к себе оружие; точно как в стаде, они плотно прижимаются друг к другу и обнимаются, чтобы разогреться. Сколько раз при пробуждении среди Этих обнявшихся находят уже остывший труп; его оставляют, не бросивши на него ни одного взгляда. Иные, чтобы развести огонь, вырывают с корнем деревья, иные в отчаянии поджигают дома, где расположились генералы. Иные, наконец, настолько изнурены усталостью, настолько слабы, что уже не в состоянии шевелить ногами; прямо и неподвижно, как призраки, сидят они перед кострами. Лошади грызут древесную кору, проламывают лед ударами копыт и лижут снег, чтобы утолить жажду.

Каждый бивак, каждый трудный переход, каждый сожженный дом открывает для взора кучу трупов, наполовину уже истребленных. К ним скоро подходят новые жертвы, которые, стараясь как-нибудь облегчить свои муки, устраиваются возле дымящихся остатков среди испускающих последний вздох товарищей и сами вскоре подвергаются той же участи. Что же касается тех, кто попадает в руки казаков, то слишком нетрудно отгадать, как с ними поступают. Таково положение армии при возвращении из Москвы. Большую часть этого долгого пути единственной пищей служит для нее лошадиное мясо; спиртные напитки отсутствуют, а все ночи приходится проводить на открытых биваках при двадцатиградусном морозе.

Немыслимо описать, как страдают наши несчастные раненые. Всего сказанного недостаточно, чтобы выразить, какое сострадание возбуждают они к себе даже в самых загрубелых сердцах. В беспорядке наваленные на повозки, лошади которых падают, они оказываются покинутыми посреди дорог, около биваков, без помощи, даже без надежды получить ее. Открытые всем ужасам климата, ничем не прикрытые, умирающие, они ползают между трупами, поджидая смерти с минуты на минуту; и нет никого около, кто дал бы им хоть каплю воды, чтобы емочить их уста.

Ложье, стр. 301–304.


133

Из «Дневника партизанских действии» Д. В. Давыдова о нападениях его отряда на армию Наполеона.

… 21 октября около полуночи мы прибыли за 6 верст от Смоленской дороги и скрытно остановились в лесу. За 2 часа пред рассветом мы двинулись на Ловитву. Не доходя этого села за 3 версты до большой дороги, нам начали попадаться несметное число обозов и много мародеров, которых мы подбирали без малейшего с их стороны сопротивления. Когда же мы достигли с. Рыбков, тогда увидели мы следующее: фуры, телеги, кареты, палубы, конные и пешие солдаты, офицеры, денщики и всякая сволочь, — всё двигалось беспорядочными массами. Если бы партия моя была бы вдесятеро сильнее и у каждого казака было бы по 10 рук, и тогда было бы невозможно захватить в плен десятую часть того, что следовало по-большой дороге. Предвидя это, я еще пред выступлением на поиск предупредил казаков моих и дозволил им не брать более в плен, а, как говорится, катить головнею по всей дороге. Скифы мои не требовали на это подтвердительного приказа* ния. Зато надо было видеть, как вся сия масса ужаснулась при появлении этих немирных путешественников. Надо было быть свидетелем этого странного сочетания криков отчаяния с возгласами ободрительными, выстрелов защищающихся с треском' взлетавших на воздух артиллерийских палубов. Все это покрывалось громогласным «ура!» моих казаков. Это более или менее продолжалось до времени появления французской кавалерии и за нею гвардии; тогда по данному мною сигналу, вся партия отхлынула от дорога и начала строиться.

Между тем гвардия Наполеона, посредине которой он сам находился, стала подвигаться. Вскоре часть кавалерии бросилась с дороги вперед и начала строиться, с намерением отогнать нас далее. Я был совершенно убежден, что бой мне далеко не по силе, но я горел желанием погарцовать вокруг Наполеона и с честью отдать ему прощальный поклон за посещение его. Свидание наше было весьма недолговременно. Умножение неприятельской кавалерии, которая тогда была еще в-довольно изрядном положении, принудило меня вскоре оставить большую дорогу и отступить пред громадами, валившими одна за другой. Однако во время этого перехода я успел взять с бою в плен 180 человек, при двух офицерах, и до самого вечера конвоировал с приличным почетом Наполеона…

Давыдов, стр. 88–90.


134

Из записок И. Л. Радожицкого о деятельности партизанского отряда А. С. Фигнера.

…После того, как мы расстались с Фигнером под Москвою 2 сентября, я не имел о нем никаких известий до самого Тарутинского лагеря. Тут он явился опять, к живейшей радости любивших его товарищей… По дружескому настоянию Фигнер мало-помалу рассказал нам, что, расставшись со мною, он тотчас переоделся русским мужиком и пошел в Москву, тогда как пожар стал распространяться и французы занялись грабежом. Потом из числа оставшихся в Москве разного звания людей он составлял для истребления неприятелей вооруженные партии, делал с ними, среди пламени, в улицах и в домах засады, нападал на грабителей по силам и распоряжался так, что везде французы были убиваемы, особенно по ночам. Так Фигнер начал истреблять неприятелей, с шайкою удальцов, в самом городе, среди ужасов пожара и грабежа. Французы видели в развалинах пылающей русской столицы методическую войну отважного и скрытого мстителя; тщетно они искали, даже имели его перед глазами, и не могли найти. В простой одежде мужичка он днем бродил между французскими солдатами, чем мог им прислуживал, между тем вслушивался в их разговоры, потом распоряжался с своими удальцами для ночных нападений, и к утру по всем улицам являлись тела убитых французов…

Всякому партизану предоставлено было на собственный произвол выбирать себе подчиненных по роду оружия, какое находил он приличным для своих предприятий; потому Фигнер, еще не заслуживший общего доверия, на первый раз был в затруднении. Но ему скоро пришла счастливая мысль: для истребления мародеров неприятельских обратиться к своим. Известно, что по флангам и в тылу всякой армии бывает всегда, под видом усталых и фуражиров, немалое число рассыпающихся по селениям и дорогам праздношатающихся вооруженных людей всякого рода войск, называемых мародерами или бродягами. Фигнер нашел довольно таких из легкой кавалерии; пеших посадил на крестьянских лошадей; увлекательным красноречием умел соединить их к общему участию для приобретения добычи и с двумя сотнями разнокалиберных удальцов начал производить свои набеги. Днем обыкновенно он прятал их в чащу леса, а сам. переодевшись французом, поляком или итальянцем, иногда с трубачом, а иногда один, ездил к неприятельским форпостам. Тут делал он выговор пикетному караулу за оплошность и невнимательность, давая знать, что в стороне есть партия казаков; в другом месте извещал, что русские занимают такую-то деревню, а потому для фуражирования лучше идти в противную сторону. Таким образом, высмотревши положение, силу неприятелей и расположив их по своим мыслям, он с наступлением вечера принимал настоящий вид партизана и с удальцами своими являлся, как снег на голову, там, где его вовсе не ожидали и где французы, по его уверению, почитали себя в совершенной безопасности. Таким — способом отважный Фигнер почти ежедневно присылал в лагерь главной квартиры по 200 и 300 пленных, так что стали уже затрудняться там в их помещении и советовали ему истреблять злодеев на месте.

С помощью крестьян, которых Фигнер собирал, вооружал и чрез которых узнавал о силе и положении неприятелей, увеличивая беспрестанно свою партию прибылыми удальцами, он успел недалеко от Москвы, на Можайской дороге, отбить неприятельский парк, состоявший из шести новых пушек, с зарядными палубами, со всею прислугою и упряжью, который 4 месяца шел из Италии под слабым прикрытием; с тем вместе попалась ему небольшая казна золота. Деньги роздал он сподвижникам своим, все прочее сжег, а пушки заклепал и зарыл в землю. При этом он имел неосторожность оставить из числа пленных итальянцев нескольких при себе; они после разбежались, и один унтер-офицер, заметив отважность Фигнера, с отличными способностями во вред французам, описал им все его подвиги, храбрость и хитрости. С тех пор в армии неприятельской имя Фигнера стало ужасно, и голова его была оценена.

Радожищкий, стр. 206–211.


135

1812 г. ноября 13. — Письмо М.И. Кутузова П.В.Чичагову из Попыся о предполагаемом направлении движения главных сил армии к местечку Березино.

После сильного поражения неприятеля при Красном главная неприятельская армия направилась на Оршу и, перейдя Днепр, при сем месте оставила оный город 9-го числа. Геи. Платов с пятнадцатью казачьими полками, ген.-м. Бороздин с шестью следуют по бокам отступающего неприятеля, тогда когда ген» Милорадович с главным авангардом армии, состоящим из 54 баталионов пехоты и одного корпуса кавалерии, следует но пятам его.

Без сумнений Наполеон, отступая чрез Коханов, Толочин к Бобру, присоединит к себе Сен Сира и Виктора, вследствие чего предписано от меня гр. Витгенштейну соединенно с ген. — адъютантом Голенищевым-Кутузовым, не упуская из виду неприятеля, следовать быстро за ним. Ваше высокопревосходительство усмотреть можете, что, по мере соединения сил неприятельских в направлении к Борисову, сближатся и силы наши до нанесения сильного и, может быть, и последнего удара неприятелю.

Если Борисов занят неприятелем, то, вероятно, что оный, переправясь чрез Березину, пойдет прямейшим путем к Вильне, идущим чрез Зембин, Плещеницы и Вилейку. Для предупреждения сего необходимо, чтобы ваше высокопревосходительство заняли бы отрядом дефилею при Зембине, в коей удобно удержать можно гораздо превосходнейшего неприятеля. Главная наша армия от Копыса пойдет чрез Староселье, Цифжин, к местечку Березино, во-первых, для/того чтобы найти лучше для себя продовольствие, во-вторых, чтобы упредить оного, если бы пошел от Бобра чрез Березино на Игумень, чему многие известия дают повод к заключениям. Ниже города Борисова в 8 верстах при д. Ухолоды весьма удобный брод для прохода кавалерии.

Остаюсь с истинным почтением и преданностию вашего высокопревосходительства покорный слуга. Подлинно подписал кн. Голенищев-Кутузов Смоленский.

№ 502. Ноября 13-го дня 1812 г. Главная квартира. Город Копысь.

Бумаги Щукина, ч. VI, стр. 109.


136

Из воспоминаний А. П. Ермолова о переправе через Березину.

.. Показавшаяся в 28 верстах ниже Борисова часть неприятельской кавалерии и полученные известия, что там устраивается переправа, отвлекли адмирала Чичагова к тому пункту. Отряд ген.-м. Чаплица оставался у селения Бытча, где настоящая предназначена была неприятелем переправа, закрывая собою в то же время так называемый Зембинский мост, чрез непроходимое болото построенный. Неприятель, воспользовавшись отсутствием прочих войск адмирала, приметив также, что ген.-м. Чаплиц отступает, построил 2 моста, перевел часть войск и артиллерии и предложил переправляться. Слабый отряд ген.-м. Чаплица[15], не имея довольно сил воспрепятствовать переправе, должен был уступить неприятелю. Маршалы Гувион-Сен-Сир и Виктор соединились с Наполеоном 14-го числа. Арьергард их удерживал ген. гр. Витгенштейн в далеком еще от реки расстоянии, чему способствовала сильная кавалерия, скрывавшая отсутствие самих маршалов с войсками, и гр. Витгенштейн думал, что гонит все силы неприятеля, тогда как от самой позиции у Череи неприятель выиграл у него 2 марша и очень спокойно прибыл к переправе. Я смею предполагать, что гр. Витгенштейн с намерением не теснил неприятеля, желая дать время Наполеону пройти с войсками и иметь дело с одним арьергардом маршала Виктора.

Адмирал Чичагов, приметя сделанную им важную ошибку отдалением войск своих от селения Бытча, возвратился поспешно в прежнюю позицию, но уже нашел неприятеля в таких силах, которых достаточно было для обеспечения его переправы и которые, сверх того, овладели и Зембинским мостом и дефиле. Нельзя извинить ген.-м. Чаплица, что, оставляя позицию у переправы, он не приказал сжечь сего моста: такой недостаток соображения непростителен в частном начальнике.

16-го числа вместе с рассветом началась горячая перестрелка. Войска адмирала Чичагова не все еще прибыли. Атаман Платов, за неимением моста, не мог скоро к нему переправиться и по причине лесистого местоположения был для него бесполезен. Мой отряд в 9 часов утра был уже в Борисове? но, сделавши 18 верст марша и имея еще 12 верст до места сражения, делал небольшой привал. Четыре адъютанта адмирала Чичагова присланы были ко мне с приказанием итти сколько можно поспешнее, и я пришел на занимаемую адмиралом позицию прежде прибытия многих его войск.

В Борисове я нашел ген. гр. Витгенштейна со всею его главною квартирою. Нигде не видал я столько пустого и ни на что ненужного народа, таких дерзких и пустых вралей. Почти все адъютанты и даже те существа, которым звание ординарцев дается как бы с тем, чтобы они ни мыслить, ни говорить иначе не смели, как им приказывают, все выставляли сделанные ими удачные распоряжения, и редкий из них не был причиною выигранной баталии, так что гр. Витгенштейну оставалось считать себя счастливым, что он служит под их руководством. Остатки города Борисова наполнены были отдавшеюся в плен неприятельскою конницею.

16-го числа в 10 часов утра передовые войска ген. гр. Витгенштейна показались перед позицией), которую удерживал неприятель на левом берегу реки. Прибывший авангард его начал канонаду мало весьма вредную для неприятеля, весь же его корпус не прежде собрался как к первому часу пополудни.

Между тем со стороны адмирала Чичагова сражение продолжалось с жестокостью. Местоположение, занятое неприятелем, было для него весьма невыгодным, ибо многочисленная артиллерия его и кавалерия, свежая и хорошая, оставались без действия, большая часть пехоты не иначе могла действовать, как в стрелках; артиллерия расположена была по одной большой дороге; одно свободное место в лесу, на котором могли устроиться 3 эскадрона кавалерии, занимал неприятель. Чичагов выигрывал расстояние и терял его попеременно, по превосходству сил; сражавшиеся войска переменял свежими, и одна неимоверная храбрость войск наших могла удержать место, но переправа была закрыта, и не только препятствовать ей, ниже видеть ее, было невозможно. Против войск гр. Витгенштейна по левому берегу реки неприятель занимал выгодную позицию: возвышенный берег не давал ни малейшей поверхности превосходным силам гр. Витгенштейна, и до глубокой ночи неприятель не уступил ни одного шага.

Атаман Платов употреблял все усилия сжечь мост и овладеть Зембинским дефиле, но без успеха: болотистые берега; реки Гойны, в жесточайшие зимы не замерзающей, были неприступны. Большая партия казаков была отправлена в обход, но мост, по которому можно было перейти реку Гойну, был не ближе 30 верст. Не могли укрыться от неприятеля старания истребить Зембинский мост, и потому, не ожидая присоединения оставшихся на левом берегу Березины войск, решился неприятель ими пожертвовать для спасения прочих.

17-го числа в 8 часов пополуночи неприятель из позиции своей между реками Гойною и Березиною начал отступление на Зембин. Войска его, остававшиеся на левом берегу реки Березины, видя, что армия отступает, и боясь, чтобы адмирал Чичагов не занял переправы и не лишил их единственного средства к спасению, с такою стремительностью и беспорядком бросились на мосты, что те, не сдержав тяжести, обрушились. Пехота бросилась на лед., но несколько дней оттепели ослабили его и он обломился. Река с одного берега до другого покрылась телами; артиллерия и обозы, все было в воде, но большое еще количество осталось на берегу. При сем случае потонуло не менее 6 тыс. человек; лошадей было вынуто из воды до 5 тыс.

Никогда в жизни не случится видеть столь ужасного зрелища. Несчастные, окончившие вместе с жизнию бедствия свой, оставили по себе завидовавших участи их: несравненно несчастнее были те, которые сохранили жизнь для того, чтобы от жестокости холода потерять ее, в ужаснейших мучениях. Судьба, мстившая за нас, представила нам все виды смерти, все роды отчаяния.

В сей день, после погоды довольно теплой, вдруг сделался весьма сильный мороз и поднялась вьюга. По собственному пленных признанию, потеря неприятеля простиралась до 20 тыс. человек убитыми, утонувшими и отдавшимися в плен; взято было весьма много артиллерии, взяты были почти все обозы и чрезвычайно большая добыча. Богатства Москвы не перешли Березины: за них было заплачено бегством, срамом и жизнию. Потеря в армии адмирала Чичагова была весьма чувствительна: в корпусе ген. гр. Витгенштейна малозначащая.

Убедительнейшим доказательством того, что геи. гр. Витгенштейн мало весьма участвовал в сражении при Березине и дал время корпусам маршалов Гувион-Сен-Сира и Виктора переправиться чрез реку, служат самые пленные, взятые у сих корпусов адмиралом Чичаговым на правом берегу Березины. А как известно, что прежде переправлялись неприятельские войска, пришедшие от Смоленска, то по крайней мере в том не моя^ет быть ни малейшего сомнения, что они не были теснимы гр. Витгенштейном, так как в плен они попались не его войскам и на противоположном берегу реки. Столько же неосновательно приписывает себе ген. гр. Витгенштейн и то, что он прогнал неприятеля с левого берега реки Березины, ибо до того времени, как армия начала отступать на Зембин, неприятель не оставлял своего места и хотя ничего не препятствовало ему перейти и прежде, но он потому единственно удерживался, чтобы не отдать в руки войск наших возвышенного берега, с которого артиллерия наша могла бы наносить величайший вред войскам, сражавшимся на правом берегу, который низменным положением своим давал нам большие выгоды. Армия адмирала Чичагова переправилась чрез реку Гойну, на которой неприятель, отступая, сжег мост, и пошла вслед за неприятелем…

Ермолов, стр. 270–277.


157

Из воспоминаний А. Пасторе о голоде в армии Наполеона при отступлении.

Первые дни похода после Березины мы, может быть, более чем когда-либо страдали от голода. Наши жалкие запасы вышли, а случая возобновить их нам еще не представлялось. В самый день переправы мы втроем отправились к ген. Лаборду просить ужина. Он дал нам, что было у него у самого; то был суп из вареного овса с кусками жира, плававшими в ледяной воде. На третий день, после пяти- или шестичасовой ходьбы, падая от усталости и от голода, я купил на вес золота лепешку из навоза, смешанного с небольшим количеством ячневой крупы, и положил на нее полуиспорченную свекольную кожуру. То было бы единственной моей пищей, если бы ген. Шарпантье, бывший недавно витебским губернатором, а теперь считавшийся начальником генерального штаба 1-го корпуса, не дал мне немного хлеба и притом белого хлеба, показавшегося мне тончайшим кушаньем, какое только я когда-либо пробовал. Но по мере того, как мы подвигались вперед, лишения наши начинали становиться менее жестокими, и в деревнях, через которые нам случалось проходить, мы находили все больше и больше нужного нам. Говоря мы, я разумею офицеров, принадлежавших к императорскому дому и к генеральному штабу, или тех, кто сохранил еще достаточно денег, чтобы по какой бы то ни было цене покупать все необходимое. Остальные продолжали страдать до Кенигсберга, и страдания эти были ужасны. Я сам испытал их и видел, что у других они достигали до невыносимой степени..

Р. А., 1900, № 12, стр. 538.


158

Из записок А. Ф. Ланжерона об отступлении армии Наполеона после перехода через Березину.

…Холод стал давать себя знать, начиная с Зембина, было (11 декабря) — уже 28 градусов. Снегу выпало мало, и он растаял. 17 (29) шел дождь, а затем сразу наступил мороз? и сделалась гололедица, так что лошади с большим трудом держались на йогах; большая часть потеряли подковы, и нельзя было снова подковать. Генералы, офицеры, даже солдаты, кавалеристы и артиллеристы шли пешком, ведя лошадей под уздцы, каждую минуту останавливаясь, так как лошади спотыкались. Лишь невообразимые казаки все время не» сходили с лошадей, которые не были подкованы. Между Зембином и Плющаницами, куда мы прибыли 20 ноября (2 декабря), и Иллией, которой мы достигли 21-го в полночь, после ужасного и чрезмерного по усталости перехода, мы нашли множество разломанных и оставленных экипажей, пушек, подвод, несчастных, истощенных, наполовину замерзших солдат. Но это еще ничего не значило в сравнении с тем ужасным зрелищем, которое поражало нас во время дальнейшего похода. В продолжение этих трех дней наши солдаты, еще находившиеся в отчаянии по поводу пожара Москвы, приписанного французам, и знавшие, что во время своего бегства Наполеон приказал расстреливать русских пленников, которых не мог увести (это было засвидетельствовано самими французами), убивали прикладами несчастных, попадавших в их руки, называя их сожигателями Москвы. Офицеры по мере возможности противодействовали этому ужасному мщению, которое на самом деле оказывало услугу этим несчастным, сокращая их страдания.

Вскоре жалость заместила в сердцах наших солдат эту жажду мщения, конечно, ужасную и несправедливую, но, может быть, извиняемую тем злом, которое испытала их родина вторжением, напоминавшим самые варварские времена. Вскоре они смотрели молча и равнодушно на жертвы, которых рок им предоставлял, а потом делились с ними получаемою пищею, — напрасное, даже жестокое проявление человеколюбия, так как оно лишь продолжало мучительную агонию этих несчастных.

Между Иллией иМолодечной, куда мы прибыли 21 ноября (3 декабря), дорога идет по дремучему лесу; она была до такой степени загромождена трупами, что павлогородские гусары, составлявшие авангард и шедшие пешком, были принуждены подымать трупы пиками и отбрасывать их в стороны, чтобы очистить дорогу для колонны. Здесь и во время дальнейшего шествия открылось зрелище, которого, полагаю, не было и» вероятно, не будет еще раз- Русская армия шла сомкнутою колонной по середине дороги, а по бокам шли или, вернее сказать, тащились две неприятельские безоружные колонны: и те, и другие попирали ногами мертвых, коими была усеяна земля. Ежеминутно падали сотни беглецов. Доведенные до крайнего предела сил, необходимых для борьбы со смертью, они останавливались, падали и в корчах умирали.

Среди подобного крушения, заставлявшего страдать в такой степени чувство человеколюбия, если бы можно было испытывать хоть сколько-нибудь веселости, то костюм некоторых из жертв Наполеона мог бы ее внушить. Это был полный маскарад: гренадеры с длинными усами были украшены чепцами и одеты в женские шубы, другие облечены в одеяния русских священников, иные одеты в вышитые камергерские мундиры, разграбленные из повозок. Фигура самого Наполеона, как меня уверяли некоторые очевидцы, была не менее забавна. Когда он решался совершать путь верхом (это было редко, обыкновенно он восседал в прекрасной карете, закутанный в шубы), то садился на лошадь соловой масти, облаченный в огромную зеленую, расшитую галуном шубу, похищенную в Москве, и в большом меховом чепце. Он, как и другие, представлял собою настоящую карикатуру.

После Березины несчастные французы, в коротеньком платье, в панталонах и жилетах из бумажной ткани, без шинелей, не имели никакой провизии и питались только лошадиной падалью; они резали ее кусками и жарили, нанизав на палку, но чаще ели ее сырьем, и эта ужасная пища причиняла им зачастую дизентерию, ослабляя их вместо того, чтобы подкреплять. Но выбора у них не было.

Увы, мне пришлось увидеть более страшные вещи. В лесу под Молодечною я видел только что родившую женщину, она испускала дух возле своего мертвого ребенка. Я видел мертвого человека: его зубы впились в ляжку еще трепетавшей лошади; видел мертвого в лошади: он выпотрошил ее и залез в нее, чтобы согреться. Я видел впившегося зубами в кишки мертвой лошади. Я не видел, чтобы несчастные французы пожирали друг друга, но я видел трупы с кусками мяса, вырезанными для пищи. Мы находили трупы в подводах, из которых были выброшены припасы. Ген. Башилов подобрал под Иллией молодого офицера, ослабевшего от лишений; он дал ему хлеба, надел на него шубу и посадил в свою коляску. Прибыв в Иллшо, он нашел его мертвым.

На изуродованных фигурах всех этих трупов можно было еще замечать их характер и выражение той минуты, когда они умирали: один умер, простирая руки к небу, к которому он, конечно, возносил свои моления при последнем издыхании; другой, сжав руки и в положении молящегося; третий — подняв кулак с видом отчаяния, угрозы и ярости, конечно, против Наполеона. Но так велико было обаяние его личности, что никто из всех отчаявшихся не посягнул на его жизнь и персону.

Среди всех этих ужасов кровожадный и безучастный деспот думал лишь о себе, заботился только о своей особе; закутавшись в шубы, он спал в своей карете, катившейся по трупам. Он издевался над страданиями жертв; окруженный тысячами умирающих от голода, он заботился усердно о своем обеде и сладко кушал, ни разу не лишив себя бордо и шампанского…

Р. А., 1895, № 10, стр. 154–157.


159

Из воспоминании Я. Е. Митаревското о преследовании Наполеона.

.. Не только иностранные писатели, но и наши слишком много преувеличивают морозы. Они пишут, что от Березины до Вильно были постоянные морозы от 25 до 27° и доходили до 28°. Пехота при таких морозах, идя скорым шагом по сыпкому снегу, могла бы согреваться. Пришедши на квартиры, она имела время отдохнуть по избам и у разложенных огней» ей только и было дела, что составить ружья в козлы и поставить нескольких часовых. В артиллерии же было труднее — она тянулась очень медленно по снегу. Когда не было остановок, то мы уходили в час версты четыре. Беспрестанно случалось, что орудия и ящики заседали в снежных сугробах и раскатах, случалась ломка и другие остановки. Переход в 20 или 25 верст совершали мы в течение целого дня. Поднявшись почти до света, часто приходили на ночлег часу в осьмом, а иногда и позже. Однажды даже не ночевали на своих квартирах по случаю ветра и метели. Днем давали артиллерии отдых только часа на полтора или на два. В это время нужно было доставать фураж: голодные лошади не повезли бы по такой тяжелой и ухабистой дороге. Питаясь гнилою соломою с крыш и обгрызывая хвосты одна у, другой, как пишут историки, они не далеко бы ушли. Нужно было отпречь и расставить их, подмазать колеса в артиллерии и обозах, причем приходилось иногда с трудом вытаскивать застывшие чеки у осей. Приходилось расчищать водопои в реках, а иногда поить лошадей из колодцев. Пищу варили большею частью на открытом воздухе. Наконец, нужно было запрягать лошадей и укладываться. Вставали рано, останавливались поздно. Если принять во внимание все предыдущее, то мало оставалось времени солдатам греться по избам: большую часть времени они оставались на морозе.

Упомянутые работы производились в потертых и выношенных шинелях и мундирах, в киверах, в обыкновенных солдатских сапогах, в плохих рукавичках. Да было довольно и такого дела, которое нужно было делать голыми руками, например: мазать колеса, распрягать и запрягать лошадей и прочее. Несмотря на то, замерзших у нас не было. Было несколько человек, больше молодых, с примороженными носами и пальцами на руках и ногах, но очень мало. С нашими солдатами случалось почти то же самое, что и в мирное время в зимние по-ходы, при всех выгодах. Штабс-капитан имел волчью шубу, у меня был тулупчик, но походом я так истаскал его, что были только остатки. Прочие офицеры были в мундирах, потертых легких шинелях, но, накидывая сверху плащи из крестьянского сукна, они достаточно согревались. Во всей роте было, может быть, с полдюжины тулупчиков на солдатах. Знали, что купить их было и негде и не на что, но мы не доискивались, откуда их доставали.

Что иностранные писатели все почти единодушно приписывают истребление наполеоновской армии голоду и морозам, то это неудивительно. Все почти имели там своих представителей, и не сознаться же им пред целым светом и потомством, что истребили их действия русских армий! Странно, что и наши историки истребление наполеоновской армии приписывают тем же причинам, не исследуя настоящих причин. И неужели позднейшее потомство останется навсегда того мнения, что наполеоновская армия истреблена не мужеством и терпением русских войск и распорядительностию генералов, а голодом и морозом!? Русская армия тоже страшно терпела, и даже, более, чем наполеоновская, так как шла сзади ее, а следовательно, должна была продовольствоваться остатками от нее. Неприятельская армия в бегстве бросала оружие и прочую амуницию и бежала с одними только пустыми ранцами, а часто и без них, между тем как наша шла в полной амуниции, даже не оставляя шанцевого инструмента. Правда, было много отставших и в нашей армии, но это происходило не от голода и холода, а от непомерных трудов. Большая часть офицеров были люди недостаточные и потому, при малом жалованье, были привычны ко всяким лишениям, но было довольно пожилых генералов и штаб-офицеров, имевших нужду в покое… От Тарутина же до Вильно, в продолжение двух месяцев, мы не проходили ни одного города, а потому, кроме скудных припасов у незначительного числа маркитантов, нигде не могли ничего достать ни за какие деньги. С трудом даже доставали самый простой курительный табак. И не только ни от кого не слышно было ропота и жалоб, но даже было в обыкновении хвалиться пренебрежением к удобствам..

Митаревский, стр. 174–177.


160

1812 г. декабря 31. — Из приказа М. И. Кутузова по русской армии в связи с окончанием Отечественной войны.

Храбрые и победоносные войска! наконец вы — на границах империи. Каждый из вас есть спаситель отечества. Россия приветствует вас сим именем: стремительное преследование неприятеля и необыкновенные труды, подъятые вами в сем быстром походе, изумляют все народы и приносят вам бессмертную славу. Не было еще примера столь блистательных побед. Два месяца сряду рука ваша каждодневно карала злодеев, путь их усеян трупами. Токмо в бегстве своем сам вождь их не искал иного, кроме личного спасения. Смерть носилась в рядах неприятельских; тысячи падали разом и погибали. Тако всемогущий бог изъявлял на них гнев свой и поборал своему народу. Не останавливаясь среди геройских подвигов, мы идем теперь далее. Прейдем границы и потщимся довершить поражение неприятеля на собственных полях его, но не последуем примеру врагов наших в их буйстве и неистовствах, унижающих солдата. Они жгли домы наши, ругались святынею, и вы видели, как десница вышнего праведно отмстила их нечестие. Будем великодушны: положим различие между врагом и мирным жителем. Справедливость и кротость в обхождении с обывателями покажет им ясно, что не порабощения их и не суетной славы мы желаем, но ищем освободить от бедствия и угнетений даже самые те народы, которые вооружались против России.

Материалы для истории дворянства С.-Петербургской губ., т. II, вып. I, СПб. 1912, стр. 153.



Примечания:



1

До войны часть, в которой служил автор записок, была расположена в Несвнже. — Ред.



15

Он скоро возвратился, но не было средств удержать неприятеля





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх