Наполеон в Москве


75

1812 г. сентября 2–3. — Ив дневника Ц. Ложье о вступлении армии Наполеона в Москву.

… В виду Москвы, 2 сентября. Сегодня утром за деревней Черепово, при нашем приближении к Хорошеву, пока саперы перекидывали мост через Москву-реку для третьего перехода через нее, несколько человек из наших разведчиков успели взобраться еще на один холм… последний! Новый мир, так буквально говорят они, открылся им. Прекрасная столица под лучами яркого солнца горела тысячами цветов: группы золоченых куполов, высокие колокольни, невиданные памятники. Обезумевшие от радости, хлопая в ладоши, наши, задыхаясь, кричат: «Москва! Москва!»

При имени Москвы, передаваемом из уст в уста, все толпой бросаются вперед, карабкаются на холм, откуда мы услышали этот громкий крик. Каждому хочется первому увидеть Москву. Лица осветились радостью. Солдаты преобразились. Мы обнимаемся и подымаем с благодарностью руки к небу; многие плачут от радости, и отовсюду слышишь: «Наконец-то! Наконец-то Москва!» Мы не устаем смотреть на огромный город с его разнообразными и причудливыми формами, с куполами, крытыми свинцом или аспидом. Дворцы с цветущими террасами, островерхие башни, бесчисленные колокольни заставляют нас думать, что мы на границе Азии.

От нетерпения войти в Москву мы, не дождавшись постройки моста, вброд переходим Москву-реку. Вице-король, видя настроение войск, дает своей кавалерии приказ тронуться;, пехота следует за ней. Наше сердце разрывается от радости по мере приближения; но нас изумляет то, что все окрестные дома покинуты, как и везде, где мы только проходили. Мы всматриваемся в огромный город и не решаемся верить, что он так же пуст, как и его окрестности. Мы скорее склонны думать, что жители предместий, устрашенные нашим приближением, массами укрылись в столицу. Всякого, высказывающего предположение, что Москва покинута, сейчас же поднимают насмех товарищи. И, действительно, можно ли предположить, что столько роскошных дворцов, великолепных церквей, богатых магазинов покинуты своими обитателями?

Беседуя так, дошли мы до деревни Хорошево, находящейся в расстоянии 1½ мили от Москвы. Колонна остановилась, чтобы привести себя в порядок, надеть парадную форму и подождать возвращения адъютанта вице-короля с приказаниями от императора. Приказания эти жестоко нас разочаровали. Наше вступление в столицу царей было отложено на завтра.

Москва, 3 сентября. С зарею мы покинули это скверное Хорошево и в парадной форме двинулись к Москве. Приближаясь, мы заметили, что город открыт. Простой земляной вал служит ему единственной защитой. В то же время мы не замечаем ни одного дымка над домами, — это плохой знак. Дорога наша идет прямо в город: мы нигде не видим ни одного русского и ни одного французского солдата. Страх наш возрастает с каждым шагом; он доходит до высшей точки, когда мы видим вдали, над центром города, густой столб дыма. Сначала мы все думали, что горит какой-нибудь магазин; русские приучили нас к таким пожарам. Мы уверены, что огонь скоро будет потушен солдатами и жителями. Мы приписываем казакам все эти ненужные разрушения и опустошения. У Звенигородской заставы вместо того, чтобы итти прямо в город, мы получаем приказ двинуться вдоль окраины; мы пересекаем другую, идущую в город, дорогу и начинаем уже думать, что опять наши ожидания будут обмануты; но, наконец, дойдя до С.-Петербургского шоссе, королевская гвардия получает приказ войти в город через эти ворота..

Вице-король во главе королевской гвардии въезжает в Москву по прекрасной дороге, ведущей от предместья Петровского-Разумовского. Этот квартал, один из наиболее богатых в городе, назначен для квартирования итальянской армии. Дома, хотя большею частью и деревянные, поражают нас своей величиной и необычайной пышностью. Но все двери и окна закрыты, улицы пусты, везде молчание, молчание, нагоняющее страх. Молча, в порядке, проходим мы по длинным, пустьгн-" ным улицам: глухим эхо отдается барабанный бой от стен пустых домов. Мы тщетно стараемся казаться спокойными, но на душе у нас неспокойно: нам кажется, что должно случиться что-то необыкновенное. Москва представляется нам огромным трупом; это — царство молчания: сказочный город, где всездания, дома воздвигнуты как бы чарами для нас одних! Я думаю о впечатлении, производимом развалинами Помпеи и Геркуланума на задумавшегося путешественника; но здесь впечатление еще более гробовое.

Мы выходим на красивую и широкую площадь и выстраиваемся в боевом порядке в ожидании новых приказов. Они скоро приходят, и мы одновременно узнаем о вступлении императора в Москву и о пожарах, начавшихся со всех сторон. При таких обстоятельствах решено, что, не имея возможности обратиться к местным властям, мы разместимся по-военному. Вице-король дает приказ полкам, и назначенные для этого офицеры пишут углем на наружных дверях каждого дома указание постоя, а также новые названия улиц и площадей, так что теперь улицы будут называться только «улицей такой-то роты», будут еще «кварталы такого-то баталиона», площади Сбора, Парада, Смотра, Гвардии и т. д. Это странное распределение дает какому-нибудь офицеру возможность занять для себя одного великолепный дворец. Он размещается, как ему заблагорассудится в этих богатых покоях, с их пышной обстановкой, не встречая никого, кто бы оспаривал его права на обладание им или объявил бы себя хозяином.

Ложье, стр. 160–765.


76

1812 г. сентября 2. — Обращение А. Бертье (кн. Невшательского) к жителям Москвы.

Войско его императорского и королевского величества, занявши город Москву, приказано (sic!) обывателям нижеследующее:

1) Поднесть рапорт ген. гр. Дюронелю, командующему в городе, о всех русских, находящихся у них, как р раненых, так и здоровых.

2) Объявить через сутки о всех вещах, принадлежащих казне, которые унесены или о которых имеют какое сведение.

3) Объявить, где находятся мучные, ржаные и питейные припасы, как у них, так и в магазинах русского правительства находящиеся.

4) Они объявят и возвратно обратят г. ген. гр. Дюронелю все оружия, как пики, ружья, сабли и прочие, находящиеся у них.

5) Впрочем, спокойные жители города Москвы должны быть без никакого сомнения о сохранении им имущества и о собственных их особах, ежели они будут свято следовать сему положению.

По указу его императорского и королевского величества подписал кн. Невшательский Александр.

Дубровин, стр. 120.


77

1812 т. сентября 4. — Приказ А. Бертье об истреблении русских солдат, обнаруженных в Москве.

Москва, 4 сентября 1812 г.

Приказ

Прокламацией от 2-го числа сего месяца предписывалось всякому русскому офицеру или солдату явиться в течение 24 часов к коменданту города Москвы. Сегодня, 4-го, в 3-й день после объявления прокламации, было арестовано несколько русских солдат, расхаживающих по улицам и поджигавших дома. Вследствие сего, с получением сего приказа, всякий русский солдат, встреченный на улице, должен быть убит.

Беляев, стр. 107.


78

1812 г. сентября 24. — Объявление Лессепса об обязанностях Московского муниципалитета.

Временные должности предварительной московской муниципальности.

Они будут заниматься:

1) расположением квартирования войск;

2) продовольствием города;

3) надзором за госпиталями;

4) помощью, даваемою бедным;

5) содержанием улиц, дорог и мостов;

6) общею безопасностью и спокойствием;

7) наказательною полицией и мирным содействием;

8) составлением дважды в неделю муниципального совета, в котором занимательно будет средствами обеспечить продовольствие жителей, облегчить их страдание и дать оным помощь, также заниматься будет обо всем касательно администрации, безопасности общей и внутренней города;

9) собранием мастеровых, какой бы нации ни были, назначением им места, где бы им можно было вольно заниматься их рукоделием, работой и платежом за их труды;

10) имением надсмотра, чтобы церкви были почитаемы я чтобы богослужение не было чем-либо обеспокоиваемо;

11) ознаменованием средств, какие город еще иметь может для своего содержания, равномерно как и для теперешнего и будущего содержания жителей оного;

12) укротить беспокойствие обывателей, ободрять их на предбудущее время и возвратить всеобщее доверие, которое есть единственное средство, чтоб усладить их участь.

Возвращение порядка и спокойствия зависит единственно от старания, ревности и деятельности оной отечественной администрации, если муниципальность хорошо вникнет в общую пользу и свои обязанности, тогда исполнит волю его величества императора и короля. Москва, 24 сентября 1812 г. Подписано: управляющий городом и провинциею Московскою Лессепс. Одобрил московский ген. — губ-р маршал дюк де-Тревиз.

Бумаги Щукина, ч. VIII, стр. 425–426.


79

Из воспоминании А. Домерга о деятельности Московского муниципалитета.

…По возвращении в Москву первою заботою императора было помочь бедствию, не терпящему отлагательств. Он занялся организацией) гражданского и военного управления. Герцог Тревизский был назначен губернатором Москвы, ген. Дюронель — командующим войсками, Лессепс — генеральным интендантом или провинциальным префектом. Сами москвичи, движимые чувством человеколюбия или привлеченные выгодным содержанием, поступали в канцелярии новой администрации. Городское управление встретило, однако, некоторые затруднения в своем образовании, вследствие отказов многих лиц, призванных в состав его.

Официальное заявление о том, что муниципальное правление не имеет никакой другой цели, кроме восстановления общественного порядка и безопасности, и, быть может, страх За последствия, какие могло повлечь дальнейшее упорство, заставили некоторых из московских жителей принять новую должность. Это были по большей части купцы. Головою выбрали некоего Никотина[10]. Поведение его в этих обстоятельствах заслуживает упоминания. Представляясь в первый раз Лессепсу, Никотин явился довольно смело во главе первого муниципального собрания' и прямо обратился к начальнику с следующими словами, сказанными по-русски:. «Ваше превосходительство! Прежде чем вступить в исполнение своих обязанностей, я должен официально объявить, что ничего не стану делать против веры и моего государя. Иначе мы скорее все умрем, чем не исполним долга, который в наших глазах есть первый и священный». Несколько удивленный неожиданною речью, Лессепс отвечал им мягко: «Вас, господа, нисколько не касается борьба императора Наполеона с императором Александром. От вас требуется, от вашей гуманности и филантропии ожидают только восстановления порядка и обеспечения частной собственности; вы должны восстановить доверие между жителями деревень и города. Таковы, охотно повторяю, ваши единственные обязанности, господа».

На таких условиях муниципалитет состоялся. Сверх того, в каждом квартале были учреждены полицейские комиссары. Первым делом новых чиновников было собрать несчастных, бродивших по улицам Москвы без одежды и пищи, и приютить их.

Ист. Вести., 1881, № V, стр. 883.


80

Из записки Г. Я. Комьчутина, адресованной неизвестному лицу, о его участии в Московском муниципалитете.

…Французским начальством чрез печатные листы объявлено, что грабеж прекращается и, если кто из французов или русских в том изобличен будет, таковому положена смертная казнь. В сих обстоятельствах напечатано было и о учреждении временного городского правления или муниципалитета и полиции. На первый возложено попечение восстановить в церквах богослужение и чтоб оное было уважаемо, продовольствие оставшимся в городе» жителям съестными припасами и прочее. А на последнюю — восстановление спокойствия, тишины и очищение города от мертвых тел человеческих и скотских, лежащих по улицам. В первом назначен интендантом француз Лессепс, а в последней комендантом таковой же, но имя его нам неизвестно. Приказано ими, чтоб русские избрали из себя в муниципалитет голову с четырьмя помощниками и 20 человек в товарищи или члены, а в полицию комиссаров. Выбор сей происходил мимо нас, следовательно, мы и были покойны. Но в один день пришел в дом наш французский офицер с двумя рядовыми, по записке, у него имевшейся, спросил меня и приказал итти с собою к интенданту Лессепсу…

Представили меня Лессепсу, который объявил мне, что я избран в муниципалитет и занял бы свое место. Я, выслушавши приказание, просил его об увольнении, представя ему, что имею престарелых родителей, жену и осмерых детей малолетных и что дом наш частию выгорел и весь разграблен. Лессепс сказал мне, что он отменить меня не может, потому что выбран я не им, а «вашими русскими и собственно для вас русских». Я стал усиливаться просьбою. Он, долго слушав и осердясь, сказал: «Что ж вы много разговорились? Разве хочете, чтоб я об вас, как об упрямце, донес моему императору, который в пример другим прикажет вас расстрелять?» После сего я не нашелся и не осмелился сказать уже ни слова. Лессепс, походя по комнате, приказал мне итти за собою, ввел в одну отдельную из комнат, где уже голова с прочими муниципальными заседали, приказал им, чтоб показали мне место, а мне оное занять, что я и принужден был исполнить. Перевязали мне на левой руке алую ленточку ь знак, что я муниципал, о каковых знаках припечатано было и в объявлениях. Тут сказано мне особенно головою, в извинение выбора моего, что я, по знанию моему французского и немецкого языков, могу быть верным переводчиком. А на иностранцев, хотя оные и в подданстве, не во всем полагались. Он приказал мне замечать из разговоров их о делах и движениях неприятельских.

В муниципалитете тогда было первое присутствие, в котором имели суждение: кому какую часть назначить и ею заниматься. Мне с некоторыми из членов назначено восстановить в церквах богослужение и чтоб оное было уважаемо и иметь надзор за больными. Сей только один журнал мною и подписан. Окончивши присутствие, взявши себе один экземпляр печатного о муниципалитете и полиции постановления, пришел в дом, рассмотря оные, посоветовавшись с родителем, положили избегать присутствия, чтоб никаких журналов не подписывать, а чтоб являться перед присутствием или после оного и давать о себе знать, что пошел в такой-то приход или в такую-то часть к больным или был там-то, чего однако ж в самом деле выполнить было не можно, потому что церкви были разграблены и осквернены, а больных совокупно нигде не было, что и оставалось без исполнения. Но предлог продолжается по нашему расположению.

За неделю же, или около того, до выхода французов по требованию Лессепса муниципалитет назначил меня в командировку переводчиком при конвое, который французы намерены были отправить для закупки хлеба или фуражировки по селениям, около Москвы находящимся. Один, хорошо мне знакомый из муниципалов, зашел к нам в дом, о сем назначении предуведомил. Первый ужас представился нам: если сей конвой повстречается с русскими, то должно произойти сражение. А пули и картечи не разбирают, что русский по воле или по неволе взят. Второй ужас: участвовать в продовольствии неприятеля было бы против присяги государю, отечеству и совести. Уйти, если бы и нашелся случай: представлялось оставленное семейство, которому мстить могут.

А потому я в необходимости нашелся обвязать себе голову платком, намочив оный уксусом, лечь в постель и не жалеть теплой воды, дабы, сделав испарину, показаться больным. Лицо мое по бескровию вам известно. Оно послужило удостоверением. Мы ожидали ежеминутно присылки, которою и не умедлили. Присланный нашел меня в таковом состоянии. Просьба родителей, жены и представленных восьми человек малолетных детей убедили офицера отрапортовать, что я болен и ехать не могу. Дня через 3 мы узнали, что посылка сего конвоя отменена. Неприятели, как видно, узнав о поражении их корпусов, пришли в приметное движение. Городское правление уже не собиралось, и каждый из русских трепетал о своей участи, о могущих произойти при выходе неистовствах..

По выходе неприятелей, стали вступать российские войска, казаки, гусары и московский эскадрон. Начальник оного г. Гельман, по данному ему предписанию, принял на себя должность временного обер- или просто полицеймейстера. А между тем казаки, объезжая везде по городу, спрашивали у обывателей, не осталось ли в котором доме французов, и, буде где находили, брали пленными. Г. Гельманом поставлен на всех заставах караул, чтоб из города никакового имения и товаров не выпускать, потому что из ближних к Москве селений крестьяне, со вступления французов в Кремль, оставшееся в домах, лавках и гостиных дворах, где бы что ни было, все увозили. Потом г. Гельман, собрав всех, составлявших муниципалитет и полицию, взяв от каждого допрос или показание, обязав подписками о невыезде из Москвы, сделал свободными.

Впоследствии приехал обер-полицеймейстер Ивашкин. Вступя в должность, он приказал собрать всех показанных бывших временными чиновниками и оставил под стражею. Потом прибыл главнокомандующий и донес о сем государю императору, на каковое донесение его и последовало высочайшее повеление, которым утверждена следственная комиссия. Назначены в оную главнокомандующий и сенаторы Модерах и Болотников. По приезде сих последних открыто присутствие, в которое приводимы подсудимые, допрашиваны, рассматривай© существо дела, кто какие исправлял должности или препоручения, а между тем кто какого напред сего поведения был. Собраны повальные обыски, а о купцах, сверх оных, истребовано от дому градского общества сведение, на которое, по предписанию градского головы, собрано было Московское купеческое сословие. Оно приговором своим в честной и похвальной жизни и поведении и меня одобрило. Комиссия, сделав свое заключение, при закрытии своем, многих приказала освободить с роспискою, в том числе и меня, а некоторых оставила под арестом. Сенаторы по таковой же комиссии отправились в Смоленск…

Р. А., 1879, № 9, стр. 49–52.


81

Из воспоминаний д'Изарна о Москве во время французской оккупации.

Вскоре после сражения при Можайске (при Бородине), мы узнали, что армия (русская) отступает; но тем не менее продолжались уверения, что французы не войдут в Москву, уверения, основанные на предположении (так часто повторявшемся) о вторичном сражении в 10 верстах от Москвы, в позиции, прикрывающей город. Говорили, что в случае отбития этой позиции остается еще защищать город, о чем было объявлено заранее и что подтверждалось раздачею оружия жителям и публичными выговорами тем из них, которые покидали город безо всякой надежды на возвращение.

Весь день 1 сентября я провел в том, что несколько раз ходил пешком в Немецкую слободу. Вечером я рано вернулся домой, измученный усталостью и решившись на следующий день рано утром итти разузнать о приближении французов. 2-го, в 8 часов утра, я вышел из дому и, придя в эту часть города, увидал там множество уезжающих. Передо мной без перерыва тянулась целая вереница карет, дрожек, телег и пешеходов, несущих свои пожитки. Видны были женщины из простого народа, обремененные ношею сверх силы и со вздохами уносившие все до последней вещи своего хозяйства. Это стечение отъезжающих продолжалось от 8 часов почти до 12 и так как вследствие разных причин стало не совсем безопасно выходить на улицу, то жители по большей части сидели дома и со страхом ожидали, что будет дальше. Известно было, что кн. Кутузов проехал по городу в 9 часов утра, в сопровождении нескольких отрядов, но это была не армия. Тишина, которая настала после шумного утра, давала нам досуг обдумать свое положение. Все ждали прохода войск или начала враждебных действий. Из моих окон видно было, как по валу проезжали казаки, а за их лошадьми спокойно следовало несколько отрядов пехоты.

Наконец звуки труб заставили нас обратить внимание на эти отряды: то были французы. Какое смущение овладело нами! Они вошли в город по словесному договору, заключенному у Смоленской заставы одним казацким офицером и начальником французского авангарда, между которыми было условлено, что если французы не будут мешать русским войскам очистить город, то они выйдут оттуда без сопротивления. Во время этих переговоров авангард французской армии мирно подвигался в город, по мере выхода оттуда русской армии, и, если бы несколько выстрелов не дало нам знать, что произошла стычка, мы попали бы в руки французов совершенно незаметно. Отряд французского авангарда, под командою ген. Себастьяни, принадлежавший к корпусу короля Неаполитанского, направился в Кремль. Проходя в ворота Кремля, выходящие к Никольской улице, генерал увидел около двухсот вооруженных граждан, которые собрались толпою в Кремле. Он обратился к какому-то любопытному, находившемуся вместе с ним под воротами, и сказал ему: «Вы говорите по-французски? Подите и скажите этим людям, чтобы они положили оружие, — иначе я велю стрелять по ним». Любопытный, очень смутившись этим поручением (он очень мало знал по-русски), но побуждаемый чувством сострадания, которое его приглашали доказать на деле, отправился к русским с переговорами, чтобы предупредить слишком неравный бой. Несмотря на это, французы, все подвигаясь вперед, были встречены несколькими ружейными выстрелами, на которые они ответили двумя пушечными, но, благодаря переговорщику, сражение остановилось на этом. Русские побросали ружья и мирно разошлись.

Между тем как французы занимали таким образом город, на улицах и в окнах показалось лишь несколько иностранцев; все остальные жители заперлись в домах и никому не отворяли дверей. Такая пустота Москвы действительно имела вид засады, тем более опасной, что все дома предполагались наполненными жителями. Таково было положение дел, когда Бонапарте находился у Смоленской заставы в предместье и ожидал прибытия властей или городского магистрата. Но с 12 до 2 часов никто не являлся. Тогда решили послать одного польского генерала вызвать эту депутацию. Генерал встретился с Виллерсом, и тот водил его в Губернское правление, в Думу, в Полицию, к ген. — губернатору, словом, всюду, где была малейшая надежда встретить какой-нибудь остаток чиновников. Эта-то прискорбная встреча доставила Виллерсу место полицеймейстера. После многих бесполезных поисков польский генерал вернулся к Бонапарте, чтоб донести ему, что в Москве не осталось никого из властей и что город был покинут всеми, исключая некоторых оставшихся там иностранцев. Вследствие этого Бонапарте отсрочил свой въезд. Для его гордости было очень больно, что нельзя было составить газетной статьи о вступлении в столицу России. Может быть, и воспоминание о Смоленске внушало ему некоторые опасения. Во всяком случае он все еще рассчитывал, что к следующему дню жители соберут депутацию или что, по крайней мере, его подданные французы, итальянцы, немцы, явятся к нему от своего имени. Ничего подобного не исполнилось. Бонапарте ночевал перед заставой в доме трактирщика, а во вторник в 2 часа двинулся в Кремль, без барабанов и труб, рассерженный тем, что офицеры его свиты называли дерзостью, беспримерным позором.

В ночь с понедельника 2 сентября на вторник вспыхнул пожар — сначала на Солянке, у ворот Воспитательного дома, но был потушен через несколько часов. В то же время загорелось в городе, в особенности в домах правой стороны улицы, идущей по ту сторону каменного Яузского моста. Уже совсем рассвело, когда эти два пожара начали быстро разгораться; в городе не удалось затушить совсем; Яузский же пожар был окончательно прекращен по приказанию Неаполитанского короля, который поместился в доме Баташева и желал обезопасить себя там.

В среду утром опять вспыхнул огонь в городе, на Покровке в доме кн. Трубецкого и на большой Арбатской улице но всему пути, ведущему к Смоленской заставе. Жители смотрели, как горят их дома, с полным хладнокровием, которое могло быть внушено только верой или фатализмом. Некоторые выносили из домов образа, ставили их перед дверью и уходили, другие, когда их спрашивали, почему они не препятствуют распространению пожара, отговаривались страхом, что французы убьют их, если они будут тушить. Понятно, что при таком настроении жителей только благодаря тишине в воздухе и отсутствию ветра не весь город сразу был охвачен огнем. Французы, с своей стороны, видя нежелание жителей спасать свои собственные дома, не давали себе труда положить этому конец; пожар все более и более разрастался, а в частях города, удаленных от поясарища, говорили о нем так, как в Петербурге стали бы говорить о пожаре в Стокгольме. Так прошел весь вторник и ночь под среду. Французских войск в городе было немного; они почти везде устроили биваки, в особенности около разных застав, где они расположились лагерем; жители, просившие караула для своих домов, получали его без замедления; пока беспорядков еще не было.

В среду утром, к 9 часам, поднялся со страшной силой северный ураган. Вот когда начался большой пожар! Из моих окон видно было, как сперва огонь вспыхнул на той стороне реки, гораздо позади Комиссариата, и потом начал распространяться мало-помалу по направлению ветра; в один час огонь разнесся в десять различных мест, так что все огромное пространство по ту сторону реки, застроенное домами, превратилось в море пламени, волны которого бушевали в воздухе, разнося повсюду опустошение и ужас. В то же время пожар снова вспыхнул в городе, еще с большею силой, чем в первые дни. Особенно там, где были лавки, огонь нашел себе обильную пищу в товарах, которые были заперты там. Это обстоятельство, а также сильная буря, теснота места и множество горевших пунктов города делали всякое противодействие огню невозможным, так что несчастные хозяева спешили только захватить с собою самые ценные вещи и бежать. Вот когда начался грабеж, и все, что уцелело от пламени, попадало в руки солдат.

Пока пожар превращал в пепел город, остальные части Москвы также пылали: Пречистенка, Арбат, вся Тверская, затем по направлению вала через Красные ворота и Воронцово поле до самой Яузы, по ту сторону Яузы и Яузке (sic!) — все было в пламени. Вся полоса воздуха над городом превратилась в огненную массу, которая изрыгала горящие головешки; а вследствие расширения воздуха от теплоты буря еще более усиливалась; никогда небо в своем гневе не являло людям зрелища ужаснее этого: огонь решительно всюду, грабители преследуют своих жертв, а бежать некуда. Тогда-то многие иностранцы искали убеяшща в различных лагерях французов, расположенных у городских ворот; как кажется, они были там приняты.

На улицах московских можно было встретить только военных, которые слонялись по тротуарам, разбивая окна, двери, погреба и магазины; все жители прятались по самым сокровенным местам и позволяли себя грабить первому нападавшему на них. Но что в этом грабеже было ужасно, — это систематический порядок, который наблюдали при дозволении грабить, давая его последовательно всем полкам армии. Первый день принадлежал старой императорской гвардии; следующий день — молодой гвардии; за нею следовал корпус генерала Даву и т. д. Все войска, стоявшие лагерем около города, по очереди, приходили обыскивать нас, и, можете судить, как трудно было удовлетворить являвшихся последними. Этот порядок продолжался 8 дней почти без перерыва; нельзя себе объяснить жадность этих негодяев иначе, как зная их собственное бедственное положение. Без панталон, без башмаков, в лохмотьях — вот каковы были солдаты армии, не принадлежавшие к императорской гвардии. Когда они возвращались в свой лагерь, переодетые в самые разнообразные одежды, их можно было узнать разве только по оружию. Что было еще ужаснее, так это то, что офицеры подобно солдатам ходили из дома в дом и грабили; другие, менее бесстыдные, довольствовались грабежами в собственных квартирах. Даже генералы под предлогом розысков по обязанностям службы заставляли уносить всюду, где находили, вещи, которые для них годились, или переменяли квартиры, чтобы грабить в своих новых жилищах…

Между тем предложений мира все еще не было. Русская армия передвигалась с места на место, казаки и крестьяне еильно затрудняли фуражировку; нужно было на что-нибудь решиться. Очень хорошо знали, что ничего не выиграешь, освободив крестьян; попытались заманить их' хорошею платою, чтобы побудить везти в Москву съестные припасы. Но все было напрасно и не привело ни к чему; напротив, те же крестьяне вызвали против себя жестокие меры: в одной деревне стреляли по французам; виновные были расстреляны при входе в церковь; выслушав приговор, они перекрестились и встретили смерть, не моргнув глазом.

Тогда корсиканская тактика принялась за средства более серьезные; начали старательно разыскивать всевозможные сведения о Пугачевском бунте; особенно желали добыть одно из его последних воззваний, где рассчитывали найти указания о той фамилии или фамилиях, которые бы можно было возвести на престол. В этих розысках обращались за советом к кому попало; обращались даже к одному эмигранту, которого под разными предлогами вызывали к одной знатной особе; он с первого слова прямо объявил себя эмигрантом. «Этим не хвастаются и не обвиняют себя», — отвечали ему. Когда ему сказали, в чем дело, эмигрант, как и все другие, отвечал, что ничего не знает о воззваниях, про которые ему говорили. Увидев, что этим не возьмешь, учение Пугачева бросили и тотчас же схватились за великие начала санкюлотиэма. Татарам было предложено итти в Казань призывать своих соотечественников к независимости, обещая им, что, как только они поднимутся, их тотчас поддержат. Но и здесь промахнулись. Оставался еще один путь — переговоры. Послали ген. Лористона к кн. Кутузову под предлогом обмена пленных. Эта поездка была представлена, как последствие предыдущих переговоров, на которые Бонапарте ответил самым умеренным ультиматумом: уступкой всех прежних польских провинций. Лористон вернулся назад, с чем поехал.

Р. А., 1869, стлб. 1405–1430.


82

1812 г. ноября 16. — Из письма чиновника Московского воспитательного дома И. Иванова неизвестному лицу о грабежах в Москве армии Наполеона.

Французы вступили сентября 2 пополудни в 6-м часу с музыкою и барабанным боем. Наполеон остановился в Кремле, во дворце; поставили пикеты по всем заставам и по улицам и по набережной рассыпалась конница, начали стрелять, кто им попадется; наши вооруженные метали ружья и тесаки, а кто бросит, того кололи. Не прошло часа их вступления, как зажгли сначала гостиный двор от Варварки. Главный надзиратель Воспитательного дома, видя опасность, взял с собою архитектора Жилярдия и экономского помощника Зейпеля, пошел просить от них караула для охранения дома. Отпустили жандарм, т. е. конной гвардии 12 человек и при них капитан; главный надзиратель их с собою привел и тотчас приказал дать овса и сена лошадям, а жандармам приготовить стол; после сего у Рождества на Стрелке зажгли попов дом. Мы все бросились на пожар и жандармы с нами; труб в Москве не было, кроме наших четырех, ибо вся полиция и с трубами уехала во Владимир. Мы пробыли на пожаре вск> ночь и главный надзиратель с нами; жандармы с нами заливали трубами. 2 дома сгорели, а прочие отстояли.

На другой день начали грабить как в домах, так и святые церкви, в среду и четверток зажгли все ряды, Зарядье, гимназию, аптеку Воспитательного дома, церкви и все домы вокруг Воспитательного дома, так что рамы в квадрате несколько разов загорались, но поспешили затушить, и Дом воспитательный от пожару избавлен. Потом прислали в Воспитательный дом 80 человек гвардии, с полковником и тремя капитанами, четырьмя поручиками и двумя прапорщиками и доктором, и требовали квартир; потом приехал губернатор и: многие с ним чиновники, пошли по всем покоям и кладовым, в Совет, в церковь и в алтарь в шляпах и с собаками. В комнатах Совета назначено стоять жандармам; тотчас начали рубить столы, конторки, ящики, двери отбивать, выбрасывать, в архиве тюки с делами пороли, книги портили; больницу у жандармов сделали в комнатах, где бухгалтерия. Полковник их, увидя в кладовой медную посуду, велел к себе несколько оной принесть. Москва так обругана, что смотреть на нее сердце замирает. В церквах ставили лошадей, святые иконы кололи и жгли; которая церковь не сгорела, так вся ограблена; ризыу плащеницы жгли на выжигу, венцы, склады плавили в слитки. Потом привезли в Дом воспитательный раненых и больных. Отняли все окружное строение и половину квадрата и двор оного перегородили. Больных было до 3 тыс., из коих до 2 тыс. померло; хоронили в доме у кузницы, к стене города Китая лежащей, а других кидали в колодцы; по прибытии в Москву полиции приказано ямы разрывать и тела возить в заставу в кучу и жечь, чтоб не было на весну заразы. Теперь в Воспитательном доме раненых и больных 10 офицеров и 10 денщиков на содержании Дома, при них доктор и лекарь.

Французы выехали из Дома в Кремль 10 октября в 3 часа пополудни, а из Кремля выехали в 7 часов. Оставили зажигателен, кои зажгли сначала дворец, потом Грановитую палату, Арсенал; потом начали рвать подкопы; взорвало на воздух пристройку к Ивановской колокольне с большими колоколами, потом взорвало новую угольную башню водовзводную, потом Арсенал от Троицких ворот: так были сильны удары, что в Воспитательном доме рамы из окон выскочили, множество истрескалось стекол и трещины по дому показались. В окружном строении и везде в Доме, где стояли французы, перегородки выломали и выбросили за окошки, мебель всю кололи и жгли; киоты, образа, все выбросали; мука, крупа — все разграблено французами… Крест с Ивана Великого сняли и с собой увезли. При французах не пущали в Кремль никого, и ворота были кругом затворены и завалены; по вступлении наших они остались также, никого не пущают и что там делается, не знаем. 2 раза был я ранен от французов, штыком в ногу и саблей по левой руке, а бит от них был без счету. Сей народ суть варвары злонравные, хуже зверей, народ презлой, хитрый и лукавый. Французы навезли из города разных сокровищ, мехов дорогих, разных вин бочками, рому, шампанского, цимлянского, нагнали овец, телят и праздничали у нас в доме. Комиссар Рухнн был посылан в Петербург к государыне; подорожная дана ему от Наполеона, за его подписанием; он там пробыл более трех недель, жандармы его провожали до Черной Грязи; государыня ему пожаловала 150 руб. Наши войска вступили в Москву — сначала казаки, 12 октября был в доме караул из казаков, казаков сменили гусары, а потом прибыли пехотные полки.

Бумаги Щукина, ч. У, стр. 161–163.


83

Из воспоминаний В. А. Перовского о пребывании в плену у французов.

…На 11-й или 12-й день нашего заточения [13] вошел к нам французский пехотный офицер и объявил, что ему поручено на другой день вести нас в Смоленск, и чтобы мы рано поутру были готовы к походу. Предупреждение почти лишнее: нам готовиться к походу было нечего. Платье, которое было на нас, было единственным нашим имуществом, но выступлению из Москвы почти все мы были рады. Всякая перемена в положении нашем казалась улучшением. В тот же день ввечеру пришел опять офицер для составления нам списка по чинам: все штатские чиновники внесены были в список соответствующими военными чинами, а потому и сделался я, прапорщик, младшим из всего общества. На другой день, 16 или 17 сентября, на рассвете пришел тот же офицер. Провожая нас, сделали перекличку и роздали хлеба каждому фунта по 3, сказав прежде в предосторожность, что так как неизвестно, где и когда раздадут нам опять хлеб, то чтобы мы его берегли..

Тотчас по выходе из Москвы, которую покинул я с чувством прискорбия и сожаления, хотя некоторым образом и рад был от нее удалиться, за заставой дожидалась нас колонна пленных солдат с сильным конвоем. Утешительно и вместе больно было встретиться с пленными воинами нашими. Вся колонна состояла слишком из тысячи человек, но и тут, как между офицерами, не все были военные и понапрасну делили с нами горькую участь. В солдатской колонне много было купцов и крестьян. Французы, ссылаясь на их бороды, уверяли меня, что это казаки. Тут были и дворовые люди и даже лакеи в ливреях, которые, по мнению провожающих нас, были также переодетыми солдатами. Один из конвойных солдат требовал моих сапог, показывая мне свои разодранные. Я разулся и отдал ему их добровольно, избежав тем грубости или насилия. Идучи босыми ногами по крепко замерзшей грязи, я скоро почувствовал сильную боль в ногах, которая постоянно увеличивалась вместе с опухолью. Несколько верст за Москвою встретились нам 2 мужика. Один из них нес за спиной запасные лапти, и уступил их мне за кусок хлеба. Счастливый приобретением сим, догнал я голову колонны и шел некоторое время близ французского офицера.

Вдруг за несколько шагов позади нас раздался ружейный выстрел, на который не обратил я сначала внимания, думая., что причиною тому неосторожность какого-нибудь конвойного солдата. Вслед за выстрелом подошел к офицеру унтер-офицер, донес, что пристрелил одного из пленных, и возвратился в свое место. Я не верил ушам своим и просил офицера объяснить мне слышанное мною: «Я имею письменное повеление, — сказал он мне с вежливостью, — пристреливать пленных, которые от усталости или по другой причине отстанут от хвоста гюлонны более пятидесяти шагов. На это дано конвойным приказание однажды навсегда. Касательно же офицеров, — прибавил он, — так как число их не слишком значительно, то велено мне их, пристреливши, хоронить». Сии последние слова были, кажется, им сказаны из какой-то странной учтивости и, некоторым образом, мне лично в утешение. Я отвечал ему, что, судя о товарищах своих по себе, не думаю я, чтобы кто-нибудь из нас стал настаивать на исполнении той части его обязанности, которая относилась до похорон, и объявил ему от имени всех, что мы избавляем его от лишнего сего труда. Признаюсь, что открытие, им мне сделанное, не совсем мне нравилось, ибо боль в ногах напоминала мне о возможности быть расстрелянным. «Что могло быть причиною жестокого повеления, вами исполняемого? — спросил я офицера. — Не лучше ли не брать в плен, чем, взявши, расстреливать? И как хотите вы требовать от людей голодных, чтоб они шли, не отставая один от другого?» — «Все это правда, — отвечал он, — но начальство приняло сию меру для избежания того, чтобы отставшие пленные, отдохнув, не стали тревожить нас. Впрочем, вы сами тому причиною: больных оставлять негде, госпиталей нет, вы сожгли и города и деревни».

После похода, продолжавшегося несколько часов, был сделан привал, несхожий на привалы, делаемые войсками: веселых разговоров не было слышно, ни варить, ни есть было нам нечего, всякий берег свой хлеб до последней минуты, а огня развести также не хотел никто — для этого надлежало бы итти за дровами, силы были для нас еще дороже пищи, жизнь зависела от ног, и всякий шаг мог для будущего времени пригодиться. В молчании полежали мы на голой, мерзлой земле, и когда встали, чтобы итти далее, то на месте привала остались из солдат двое мертвых, которых однако же для верности все-таки велено было пристрелить.

Хотя мы шли целый день, но переход сделали небольшой, ибо тащились весьма тихо, и где застала нас ночь, там и остановились, своротив с дороги на ноле. В продолжение дня пристрелено было 6 или 7 человек, в числе которых один из штатских чиновников. Собравши пленных в толпу или кучу, развели французы для себя огни и расставили вокруг нас довольное число часовых; а мы должны были согреваться, ложась один к другому как можно ближе. Я боялся спать, чтобы во время сна не отморозить ног, часто вставал и ходил, стараясь разогреться.

Рано утром пошли мы опять в поход. Не могу описывать странствования нашего по дням; тогда не вел я журнала и помню только главные из происшествий. Так как ночью удавалось нам хотя немного отдыхать, то утром шли мы довольно хорошо, и обыкновенно только по прошествии нескольких часов ходьбы начинали раздаваться ужасные выстрелы, лишавшие нас товарищей. Иногда слышали мы их до пятнадцати в день и более. Конвой переменялся почти через день, но образ обхождения с нами был всегда одинаков. Сменяющийся офицер давал нужные на то наставления своему преемнику, и мы не примечали даже перемены наших спутников. День ото дня становился поход от холода и голода тяжелее, и число умирающих и пристреливаемых значительнее…

Р. А., 1865, стлб. 1047–1053.


84

1812 т. июля 13. — Объявление, изданное в Митаве командующим прусским корпусом Гравертом, о необходимости повиновения крестьян помещикам.

Объявление.

Ходят слухи, что среди тягловых сельских жителей здешней провинции стало распространяться ложное мнение, будто наступившее военное положение и присутствие прусских войск должно избавить поселян от обязанностей по отношению к их помещикам.

Чтобы опровергнуть это ложное мнение, я Сим объявляю, что — впредь до высшего приказания — не предполагается никакой перемены как в устройстве означенной провинции, так и в отношениях между господами и подданными, и что прусский корпус, вместо того, чтобы нарушить эти отношения, намерен, напротив, энергично поддержать таковые, а равно и порядок, и строго наказать всякого, позволяющего себе их нарушение.

Главная квартира в Петергофе, 13(25) июля 1812 г. фон-Граверт, королевско-прусский ген. — от-инф., командующий прусским вспомогательным корпусом.

Сб. РИО, т. 133, стр. 173.


85

1812 г. июля 17 и 18. — Предписания Отделения главной полиции в Минске Уездной Борисовской комиссии о мерах подавления крестьянских волнений.

Конфиденциально.

I

Уездной Борисовской комиссии из Отделения главной полиции.

В силу поручения его высокопревосходительства Минского губ-ра и кавалера Брониковского Отделение главной полиции доводит до сведения уездных комиссий, что в городах Минске, Вилейке, Игумнове, Борисове учреждены плац-коменданты с соответственной воинской стражей для поддержания порядка в уездах, каковым его высокопревосходительством дана для этого инструкция. Поэтому, если бы, паче чаяния, где-нибудь случилось, что крестьяне, живущие у помещика, оказались бы небрежными и непослушными в выполнении повинностей, практикуемых по обычаю края, такому помещику комиссия должна указать, чтобы он обратился к илац-коменданту, находящемуся в уездном городе, а он имеет уже предписанные ему правила, как в этом случае поступать. Уездной комиссии не следует этого разглашать, а частным образом известить об этом как подкомиссаров, так и помещиков, и о каждом случае такого рода давать нам знать, как и о иолучении этого письма. 1812 г. июля 17-го дня. Минск.

Подписали собственноручно Людвиг Каменский. Ксаверий гр. Липский, Винцент Володкович. Секретарь И. Жилинский.

Верно: Адам Жемойтель.

II

Согласно заявлению В. Флорента Янковского, жалующегося на то, что в деревне Кузевичах, находящейся в Борисовском у., местные крестьяне, взбунтовавшись, не пошли на обычную барщину, не хотят слушать и, сверх того, якобы даже угрожают личным оскорблением Янковскому. Отделение полиции, рассмотрев жалобу, постановило передать ее Уездной Борисовской полиции с поручением, чтобы комиссия, откомандировав из своей среды члена и взяв одного из подкомиссаров, выслала их на место и, произведя надлежащий розыск, доставила виновных под воинской охраной для выполнения наказания. Для безопасности проезда и выполнения розыска комиссии надлежит обратиться к местному плац-коменданту за предоставлением офицера и воинской охраны. Года 1812 июля 18-го дня. Ксаверий гр. Липский. Секретарь Адам Жемойтель.

Акты, стр. 204–205, 206.


86

1812 г. не позднее августа 5.— Из объявления Комиссии временного управления великого княжества Литовского о необходимости повиновения крестьян помещикам

.. Комиссия, исполняя важнейшую обязанность управления поддерживать порядок и безопасность сельского хозяйства в крае, сим доводит до сведения и приказывает всем поветовым, дворовым и крестьянским учреждениям и властям следующее: 1) Все крестьяне, жители городов и деревень, которые, в виду прохождения войск, оставили свои дома, должны возвратиться к своим земледельческим занятиям и исполнять свои обязанности. 2), До опубликования новых общих распоряжений все землепашцы и крестьяне должны повиноваться своим господам, арендаторам и землевладельцам или их заместителям, обязаны ничем не нарушать господской собственности, отбывать работы и исполнять все те повинности, которые предписаны им инвентарями и какие они до сих пор исполняли. 3) Не исполняющие этого и ведущие себя дурно, по заявлению управителей имения, должны быть увещеваемы, наказываемы и принуждаемы поветовыми властями к исполнению своих обязанностей с употреблением даже военной силы, если в том будет надобность. 4) Поветовые власти и учреждения, заботясь о водворении порядка и спокойствия среди населения, обязаны немедленно разбирать жалобы об обидах, причиненных крестьянам требованием повинностей сверх положенного или отказом им в помощи, взыскивая с виновных и вознаграждение в пользу обиженных.

Краснянскии, стр. 51.


87

Из записок А. Дедема о подавлении Наполеоном крестьянских волнений.

… Император созвал совет, на котором обсуждался вопрос о том, куда итти — на Петербург или на Москву, или же остановиться, организоваться в Польше, устроить продовольственные магазины и прежде, нежели итти далее, уничтожить русскую армию, возвращавшуюся с турецкой границы. Была сделана попытка войти в сношение с казаками, которым подали надежду на образование независимого государства. [14] Ответ получился неопределенный, уклончивый, даже отрицательный. Казаки дали понять, что они не видели никакой выгоды уйти из-под русского владычества, чтобы попасть под власть Наполеона, от которого они могли ожидать не столько свободы, сколько деспотизма.

В окрестностях Витебска население проявило революционные чувства. Помещики со всех сторон стали обращаться к витебскому губернатору ген. Шарпантье с просьбою прислать охрану для их защиты от крестьян, которые грабили помещичьи дома и дурно обходились с самими помещиками (я сам видел, как многие семейства переехали в Витебск, заботясь о своей безопасности). Я полагаю, что император мог бы возбудить восстание в русских губерниях, если бы он хотел дать волю народу, так как народ этого ожидал, но Наполеон был уже в то время не ген. Бонапарт, командовавший республиканскими войсками. Для него было слишком важно упрочить монархизм во Франции, и ему трудно про-поводывать революцию в России.

Р. Ст., 1900, № 7, стр. 126.


88

Из воспоминаний Пюнбюска о помощи армии Наполеона русским помещикам.

…Наш провиантский совет положил совершенно противное предписаниям, сделанным насчет завоеванных земель. Войска, отделенные в наше распоряжение для фуражирований или, лучше сказать, для грабежей, получили от нас совсем другое направление, и мы собираем уже счастливые плоды нашего распорядка: все найденные по лесам помещики, где они укрывались от армии, отсылаются в свои владения, их семейства возвращаются под прикрытием к нам, им отдают опять в управление крестьян, и таким образом задобренные пленники обещают нам, что, если они будут охраняемы от мародеров, то и мы, по возможности, будем получать от них муку, вино, скот и фураж..

Пюнбюск, стр. 54–55.


89

Из записок А. Пасторе о личном участии Наполеона в редактировании прокламации к крестьянам Витебской губ.

…Было тогда два довольно значительных препятствия, которые должны были помешать всем начинаемым предприятиям. Во-первых, в стране царил самый крайний беспорядок, распространяемый восстанием крестьян, убежденных тайными агентами революции, что свобода, о которой шла речь, состоит именно в безудержном произволе. Во-вторых, денежных.

— средств не было вовсе, а без них обойтись было чрезвычайно трудно. Власть государя в силах была уничтожить первое препятствие, и оно было уничтожено.

Дворяне Витебской губ. по собственному побуждению обратились к императору, надеясь, что ему удастся подавить эти беспорядки, наконец раздражавшие их, так как они посягали уже на их права. Император принял их просьбу и приказал мне обнародовать вместе с комиссией и от ее имени прокламацию, которую он лично поправил и в которой несколько строк продиктовано им самим. Губернатору было поручено послать по деревням летучие отряды, которые должны были выполнить двоякое назначение: подавить крестьянское восстание и перехватить мародеров. Благодаря ужасу, повсюду внушаемому этими войсками и благодаря суровости некоторых дворян, может быть, получивших на то приказ, скоро было подавлено это мимолетное восстание, которым наши враги не сумели воспользоваться, после того как возбудили его.

Р. А., 1900, № 12, стр. 492.


90

Из книги В. Г. Краснянского «Минский департамент великого княжества Литовского» о подавлении ген. Барб-Негром крестьянских восстаний в Борисовскому.

…Крестьяне деревень Борисовского повета: Староселья, Можан, Клевки, Есьмон, удалившись в леса, составили несколько отрядов и организовали правильные нападения на хлебные магазины, амбары, овины и кладовые окрестных помещиков, а затем стали грабить и жечь помещичьи дома и фольварки. Помещики и их управляющие ничего не могли поделать с возмутившимися крестьянами, которые не только вышли из повиновения, но даже угрожали жизни своих панов. Перепуганные помещики обратились за помощью к военному губернатору г. Борисова, ген. Барб-Негру. Придавая серьезное значение волнению среди крестьян, Барб-Негр в конце июля выслал в Есьмонскую волость экзекуционный отряд, который, кроме прямой своей задачи — усмирения крестьян, должен был заняться поимкою французских мародеров и отсталых солдат, в значительном количестве находившихся в той местности. Все обвиненные в возмущении крестьяне были арестованы и доставлены в Борисов; борисовская военно-следственная комиссия, сняв допрос, передала дело в Минский главный суд. Подобное же возмущение крестьян произошло в начале августа в имении кн. Радзивилла в деревне Смолевичах. Только благодаря присутствию в имении французских солдат, арендатору удалось арестовать виновных.

Краснянский, стр. 48–49.


Примечания:



1

До войны часть, в которой служил автор записок, была расположена в Несвнже. — Ред.



10

Находкина. — Ред.



13

в Москве



14

1





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх