Оставление Смоленска


41

Из воспоминаний Н. И. Андреева об отступлении 2-й армии к Смоленску.

Мы присоединились к армии под названием второй. Нолки сии большею частию были вышедшие из Турции, где недавно Кутузов заключил мир с турками. Были 12-я, 24-я и 2-я гренадерские дивизии. Сия последняя была отличная, старые солдаты-усачи, их можно сравнить с гвардией 1805 и 1807 гг., уже после я по сие время подобных полков не видал ни одной роты и в гвардии. Были у нас: Ахтырский гусарский, Александровский, Литовский уланский; первым командовал Ларион Васильевич Васильчиков, а последним — Тутолмин; и Владимирский уланский, весьма дурной полк. Мы шли так скоро, что нередко делали 70 верст в сутки, не имея времени сварить кашицы солдатам, часто навешивали котлы, разводили огни и в мгновение варку сию убирали, выливали наземь и продолжали ретироваться. Было начало июня, жар нестерпимый. Мы несколько раз переправлялись через Неман в Могилевской губ. В больших лесах бывали пожары, зрелище ужасное, для нас трудное и опасное для артиллерии. По дороге обе стороны были в огне. Как нас бог пронес, это непостижимо. Ретирада наша была изнурительная, но за тем отсталыми нашими не пользовались неприятели. Всякий спасал себя и не отставал. Я, частный офицер, не зная плана похода, не мог видеть, почему мы одну и ту же реку Неман переходили на понтонных мостах довольно часто и иногда с трудом, но о сем известно было князю, — нашему главнокомандующему. Под местечком Миром была первая свалка у кавалеристов; начали казаки и кончили Александровский и Ахтырский гусарские полки, где последний — отличился храбростью. После сего мы почти бежали, получа известие, что наши дерутся в Могилеве на Днепре: корпус ген. — от-кав. Николая Николаевича Раевского, где отличился дивизионный начальник ген.-м. Паскевич (ныне фельдмаршал, кн. Эриванский). Мы, хотя и прошли 70 верст в сутки и, подходя к Могилеву, слышали близко выстрелы, но они уже были последние, и мы не поспели в дело. Мы или армия наша была отрезана от 1-й Барклая де-Толли сильнейшим противу нас неприятелем, но гений ученика Суворова, незабвенного кн. Петра Ивановича Багратиона вывел нас из беды и, по трудной ретираде, окруженный со всех сторон, он вывел армию свою и соединился под Смоленском с 1-й армией. Хвала, тебе, герой бессмертный!.

Р. А., 1879, № 10, стр. 181–182.


42

1812 г. августа 7. — Из дневника Ц. Ложье о вступлении армии Наполеона в Смоленск

…Единственными свидетелями хшшого вступления в опустошенный Смоленск являются дымящиеся развалины домов и лежащие вперемешку трупы своих и врагов, которые засыпают в общей ямс. В особенно мрачном и ужасном виде предстала перед нами внутренность этого несчастного города. Город кажется покинутым. Немногие оставшиеся жители укрылись в церквах, где они, полные ужаса, ждут дальнейшей своей участи. На улицах встречаем в живых только французских или союзных солдат, уже водворившихся в городе. Они отправляются шарить по улицам, надеясь отыскать что-нибудь пощаженное огнем. Потушенный теперь пожар истребил половину зданий: базар, магазины, большую часть домов, так что почти ничего нельзя найти. Что касается военной добычи, то она сводится к нескольким плохим железным пушкам. И вот среди этих груд пепла и трупов мы готовимся провести ночь с 7-го на 8-е.

Ложье, стр. 101–102.


43

Из воспоминаний П. А. Тучкова о разговоре с ним Наполеона в Смоленске по поводу возможности заключении мира.

…Наполеон спросил меня: как я полагаю, дадим ли мы скоро генеральное сражение, или будем все «ретироваться». Я ему отвечал, что' мне не известно намерение главнокомандующего. Тут он начал отзываться об нем очень невыгодно, говоря, что немецкая его тактика ни к чему хорошему нас не доведет, что россияне нация храбрая, благородная, усердная к: государю, которая создана драться благородным образом, на чистоту, а не немецкой глупой тактике следовать. «Да и к чему хорошему она может довести? Вы видели пример Пруссии (сказал он мне); она с тактикою своею кончилась в 3 дни. Что эа отступление? Почему ж вы вместо того, если уже расположены были иметь войну, не заняли Польши и далее, что вы легко могли сделать, и тогда, вместо войны в границах ваших, вы бы перенесли ее в неприятельскую землю? Да и пруссаки, которые теперь против вас, тогда были бы с вами. Почему же главнокомандующий ваш ничего этого не умел сделать? А теперь, отступая беспрестанно, опустошает только свою собственную землю. Зачем оставил он Смоленск? Зачем довел этот прекрасный город до такого несчастного положения? Если он хотел его защищать, то для чего же не защищал его далее? Он бы мог его удерживать еще очень долго. Если же он намерения этого не имел, то зачем же останавливался и дрался в нем разве только для того, чтоб разорить город до основания? За это бы его во всяком другом государстве расстреляли. Да и зачем было разорять Смоленск, такой прекрасный город? Он для меня лучше всей Польши. Он был всегда русским и останется русским. Императора вашего я люблю, он мне друг, несмотря на войну. Война ничего не значит. Государственные выгоды часто могут разделять и родных братьев. Александр был мне другом и будет». Потом, помолчав несколько, как будто думая о чем-то, оборотясь ко мне, сказал: «Со всем тем, что я его очень люблю, понять однако же никак не могу, какое у него странное пристрастие к иностранцам. Что за страсть окружать себя подобными людьми, каковы например: Фуль, Армфельд и т. п., людьми без всякой нравственности, признанными во всей Европе за самых последних людей всех наций? Как, неужели бы он не мог из столь храброй, приверженной к государю своему нации, какова ваша, выбрать людей достойных, кои, окружив его, доставили бы честь и уважение престолу?»

Мне весьма странно показалось сие рассуждение Наполеона, а потому, поклонясь, сказал я ему: «Ваше величество, я подданный моего государя, и судить о поступках его, а еще менее осуждать поведение его, никогда не осмеливаюсь. Я солдат и, кроме слепого повиновения власти, ничего другого не знаю». Слова сии, как я мог заметить, не только его не рассердили, но даже, как бы с некоторою ласкою, он, дотронувшись слегка рукою до плеча моего, сказал: «О, вы совершенно правы! Я очень далек от того, чтобы порицать ваш образ мыслей, но я сказал только мое мнение, и то потому, что мы теперь с глазу на глаз, и это далее не пойдет. Император ваш Знает ли вас лично?» — «Надеюсь, — отвечал я, — ибо некогда имел счастие служить в гвардии его». — «Можете ли вы писать к нему?» — «Никак нет, ибо я никогда не осмелюсь утруждать его моими письмами, а особливо в теперешнем моем положении». — «Но если вы не смеете писать к императору, то можете написать к брату вашему, что я вам теперь скажу?» — «К брату — дело другое: я к нему все могу писать». — '«Итак, вы мне сделаете удовольствие, если вы напишете брату вашему, что вот вы теперь видели меня и что я препоручил вам написать к нему, что он мне сделает большое удовольствие, если сам, или чрез великого князя, или главнокомандующего, как ему лучше покажется, доведет до сведения государя, что я ничего более не желаю, как прекратить миром военные наши действия. Мы уже довольно сожгли пороху, и довольно пролито крови, и что когда же-нибудь надобно кончить. За что мы деремся? Я против России ничего не имею. О, еслиб это были англичане! Говорите мне об эхом! Это было бы другое дело». При сих словах, сжавши кулак, он поднял его вверх. «Но русские мне ничего не сделали. Бы хотите иметь-кофе и сахар, ну, очень хорошо, и это все можно будет устроить, так что вы и это иметь будете. Но если у вас думают, что меня легко разбить, то я предлагаю: пусть из генералов ваших, которые более других имеют у вас уважение, как то: Багратион, Дохтуров, Остерман, брат ваш и прочие (я не говорю о Барклае: он и не стоит того, чтоб об нем говорили), пусть из них составят военный совет и рассмотрят положение и силы мои и ваши, и если найдут, что па стороне вашей более шансов к выигрышу и что можно легко меня разбить, то пускай назначат, где и когда им угодно будет драться. Я на все готов. Если же они найдут, напротив того, что все шансы в выгоду мою, так как сие и действительно есть, то зачем же нам по-пустому еще более проливать кровь? Не лучше ли трактовать о мире, прежде потери баталии, чем после? Да и какие последствия будут, если сражение вами проиграно будет? Последствия те, что я займу Москву, и какие б я меры не принимал к сбережению ее от разорения, никаких достаточно не будет: завоеванная провинция, или занятая неприятелем столица похожа на девку, потерявшую честь свою. Что хочешь после делай, но чести возвратить уже невозможно. Я знаю, у вас говорят, что Россия еще не в Москве, но это же самое говорили и австрийцы, когда я шел в Вену, но когда я занял столицу, то совсем другое заговорили. И с вами то же случится. Столица ваша Москва, а не Петербург. Петербург не что иное, как резиденция, настоящая же столица России — Москва».

Я все сие слушал в молчании, он же, говоря беспрестанно, ходил по комнате взад и вперед. Наконец, подошел ко мне и, смотря на меня пристально, сказал мне: «Вы лифляндец?» — «Нет, я настоящий россиянин». — «Из какой же вы провинции России?» — «Из окрестностей Москвы», отвечал я. — «А, вы из Москвы, — сказал он мне каким-то особенным тоном, — вы из Москвы. Это вы-то, господа московские жители, хотите вести войну со мною?» — «Не думаю, — сказал я, — чтоб московские жители особенно хотели иметь войну с вами, а особливо у себя в земле, но если они делают большие пожертвования, то это для защиты отечества и угождая тем воле государя своего». — «Меня право уверяли, что этой войны хотят московские господа, но как вы думаете, если б государь ваш Захотел сделать мир со мною, может ли он сие сделать?» — <'Кто же оное может ему воспрепятствовать?» — отвечал я. — «А Сенат, например?» — «Сенат у нас никакой другой власти не имеет, как только ту, которую угодно государю ему предоставить.» [6]

Р. А., 1873, № 10, стлб. 1959–1964.


44

1812 г. августа 7. — Письмо П. И. Багратиона А. А. Аракчееву с жалобами на М. Б. Барклая де-Толли.

М. г. Алексей Андреевич!

Я думаю, что министр уже рапортовал об оставлении неприятелю Смоленска. Больно, грустно, и вся армия в отчаянии, что самое важное место понапрасну бросили- Я, с моей стороны, просил лично его убедительнейшим образом, наконец, и писал, но ничто его не согласило. Я клянусь вам моею честью, что Наполеон был в таком мешке, как никогда, и он бы мог потерять половину армии, но не взять Смоленска. Войска наши так дрались и так дерутся, как никогда. Я удержал с 15 тыс. более 35 часов и бил их, но он не хотел остаться и 14 часов. Это стыдно и пятно армии нашей, а ему самому, мне кажется, и жить на свете не должно. Ежели он доносит, что потеря велика, — неправда. Может быть, около 4 тыс. не более, но и того нет. Хотя бы и 10, как быть — война. Но зато неприятель потерял бездну. Наполеон, как ни старался и как жестоко ни форсировал и даже давал и обещал большие суммы награждения начальникам только ворваться, но везде опрокинуты были. Артиллерия наша, кавалерия моя истинно так действовали, что неприятель стал в пень. Что стоило еще оставаться 2 дня? По крайней мере они бы сами ушли, ибо не имели воды напоить людей и лошадей. Он дал слово мне, что не отступит, но вдруг прислал диспозицию, что он в ночь уходит. Таким образом воевать неможно, и мы можем неприятеля скоро привести в Москву. В таком случае не надо медлить государю. Где что есть нового войска, тотчас собирать в Москву, как из Калуги, Тулы, Орла, Нижнего, Твери, где оно только есть, и быть московским в готовности. Я уверен, что Наполеон не пойдет в Москву скоро, ибо он устал, кавалерия его тоже, и продовольствие его не хорошо, но на сие смотреть не должно, а надо спешить непременно, готовить людей, по крайней мере 100 тыс. с тем, что если он приближится к столице, всем народом на него навалиться, или побить, или у стен отечества лечь. Вот как я сужу, иначе нет способа.

Слух носится, что вы думаете о мире. Чтобы помириться, боже сохрани! После всех пожертвований и после таких сумасбродных отступлений мириться! Вы поставите всю Россию против себя, и всякий из нас за стыд поставит носить мундир. Ежели уже так пошло, надо драться, пока Россия может и пока люди на ногах, ибо война теперь не обыкновенная, а национальная, и надо поддержать честь свою и всю славу манифеста и приказов данных. Надо командовать одному, а не двум. Ваш министр, может, хороший но министерству, но генерал но то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего отечества. Я право с ума схожу от досады, простите мне, что дерзко пишу. Видно, тот не любит государя и желает гибели нам всем, кто советует заключить мир и командовать армиею министру. И так я пишу вам правду: готовьтесь ополчением, ибо министр самым мастерским образом ведет в столицу за собою гостя. Большое подозрение подает всей армии г. флигель-адъютант Вольцоген. Он, говорят, более Наполеона, нежели наш, и он советует министру. Министр на меня жаловаться не может. Я не токмо учтив против него, но повинуюсь как капрал, хотя и старее его. Это больно, но любя моего благодетеля и государя, повинуюсь. Только жаль государя, что вверяет таким славную армию. Вообразите, что нашею ретирадою мы потеряли людей от усталости и в гошпиталях более 15 тыс., а ежели бы наступали, того бы не было. Скажите, ради бога, что наша Россия — мать наша — скажет, что так страшимся и за что такое доброе и усердное отечество отдаем сволочам и вселяем в каждого подданного ненависть и посрамление? Чего трусить и кого бояться. Я не виноват, что министр нерешим, трус, бестолков, медлителен и все имеет худые качества. Вся армия плачет совершенно, и ругают его насмерть. Ох грустно, больно! Никогда мы так обижены и огорчены не были, как теперь. Вся надежда на бога. Я лучше пойду солдатом в суме воевать, нежели быть главнокомандующим и с Барклаем. Вот, вашему сиятельству всю правду описал, яко старому министру, а ныне дежурному генералу, и всегдашнему доброму приятелю. Прочтите и в камин бросьте.

Материалы, г. XVI, стр. 224–226.


Примечания:



6

Письмо П. А. Тучкова его брату с изложением беседы его с Наполеоном было доставлено Александру I, но осталось без ответа. — Ред.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх