Глава 25

СКОЛЬКО НОВЫХ ГОДОВ ВПЕРЕДИ? — «ПОКАРАЙ БАБРАКА ГРОМ НЕБЕСНЫЙ». — МОДЖАХЕДЫ УМИРАЮТ ЗА АМЕРИКУ. — КТО БУДЕТ ВЯЗАТЬ КОТА? — ЛЕНА ЖЕЛТИКОВА ПРИНИМАЕТ БОЙ. — СМЕРТЬ «АФГАНЦА НОМЕР ОДИН».

1 января 1980 года. Кабул.

Бабрак Кармаль с товарищами праздновал победу. В первый день года были изданы первые указы нового руководства страны, а раз есть указы, значит, есть и законное правительство.

Брежнев и Косыгин в этот день отправили две поздравительные телеграммы: одну, в честь победы кубинской революции, — Фиделю Кастро — истинному кумиру Амина, чьей отваге и всемирной известности бесконечно завидовал Хафизулла, и вторую, с избранием на высшие государственные и партийные посты, — Кармалю Бабраку (перепутав в спешке имя с фамилией), свергнувшему почитателя Фиделя, всесильного афганского Сталина.

Сороковая армия праздновала Новый год в слякоти, стылости, при кострах — и то это только там, где запасливые тыловики захватили с собой на всякий случай в неизвестную дорогу дровишек. А где нет — шли командиры на поклон к артиллеристам: постреляйте побольше, освободите ящики для огонька.

В недостроенных афганских офицерских казармах сидел и «мусульманский» батальон, уже переодетый в советскую форму, подсчитавший свои потери и теперь просто мечтавший обсушиться и выспаться в тепле. Рядом, в нескольких метрах, высился разбитый, в черных дымных подтеках, но по-прежнему величавый и красивый Дворец Амина. Афганцы растаскивала из него последние ковры, кондиционеры, люстры, шторы, стулья. Во Дворце гуляли ветры, но зато там было сухо. Бабрак Кармаль отдавал здание под штаб армии, а пока он не подошел из Термеза, предлагал занять любому советскому подразделению. Однако Москва категорическизапретила занимать не только какие бы то ни было помещения, но и пригодные для посевов поля. И врастала, вгрызалась, пласталась почти стотысячная армия на неудобьях, лепилась ласточкиными гнездами на склонах гор, втискивалась в ущелья.[39]

Единственным, кому не определяли места и не ставила никаких задач, был опять же «мусульманский» батальон.

— Вы свою задачу здесь выполнили. Готовьтесь домой, — отдали приказ Халбаеву. — Приготовьте списки награжденных, а пока каждый пусть напишет что-то типа воспоминаний из боевого опыта при штурме Дворца.[40]

Что ж, стыдиться военным было нечего: как войсковая операция ввод войск и штурм Дворца прошли вполне нормально, практически без потерь. Словом, военное ведомство свою часть программы отработало достаточно слаженно и организованно, теперь дело оставалось за Сусловым и Громыко: объясняйте стране и миру, что же все-таки и зачем мы сделали в Афганистане. «А славою сочтемся, ведь мы свои же люди…»[41]

От написания воспоминаний «мусульман» отвлек фотокорреспондент «Красной звезды» Алексей Ефимов, единственный журналист из центральной прессы, прорвавшийся в Афган в то время. Еще сам ничего не зная об обстановке, тем не менее по профессиональному наитию выделил именно этот батальон и предложил всем сфотографироваться. Особистов рядом не оказалось, и у Ефимова получился единственный снимок всего батальона — правда, уже без погибших и раненых. Да еще комбата нигде не смогли найти.

Халбаев же в это время получал приказ на возвращение в Союз, в родной Ташкент. Улететь быстро, тихо, незаметно.

И родилось после этого известия среди солдат и офицеров какое-то нехорошее предчувствие. Оно витало от солдата к солдату, от офицера к офицеру; представилось «мусульманам», что не долетит их самолет до Ташкента: слишком много они знают. Взорвется в воздухе — и исчезнет тайна батальона и штурма Дворца, развеется прахом: ничего не было, а что было — привиделось. И сразу до другого додумались: если бы операция не удалась и Амин ушел из ловушки, ударила бы по батальону Витебская дивизия. И тогда вообще на двести процентов был бы оправдан ввод войск: взбунтовавшийся афганский батальон охраны хотел сместить законное правительство, а Советская Армия, откликаясь на просьбы о военной помощи, защитила Хафизуллу Амина, разбив бунтарей до основания.

Роились слухи, предположения, но тем не менее сел 8 января в чрево Ан-22 «мусульманский» батальон. Задрожав, начала закрываться рампа самолета, отсекая людей от бетонки аэродрома — кусочка неба меж гор. Прощай, Кабул. Здравствуй, Родина?..

Необходимее послесловие. Батальон благополучно приземлится на военном аэродроме Ташкента. Прошел ровно месяц, как улетел он отсюда на юг, а опытный глаз уже замечал, что Ташкент стал, по сути, прифронтовым городом. Не оставляя пауз, беспрерывно гудело небо над городом — налаживался воздушный мост в Кабул, где 40-я армия требовала боеприпасы, технику, дрова, спички, гвозди, проволоку, водяные насосы, «буржуйки», комнатные тапочки, рукомойники и миллион других предметов для пусть пока и не нормальной, но хотя бы сносной жизни. На улицах Ташкента появилось значительно больше военных. В ворота военного госпиталя зачастили «санитарки».

Василий Васильевич Колесов из Ташкента прямым рейсом был переправлен в Москву. С аэродрома — к начальнику ГРУ, затем два часа на приведение себя в порядок — и к министру обороны.

Устинов усадил полковника напротив себя:

— Ну, сынок, рассказывай все с самого начала. Как действовали солдаты, как вело себя оружие? И вообще, что, на твой взгляд, положительного в действиях батальона, что отрицательного.

Во время доклада Устинов обратил внимание, что на плане штурма Дворца нет росписей Магометова и Бориса Ивановича.

— А почему не утвержден план? Вы что, действовали без согласования с ними?

Колесов перевернул бумагу.

— «План утвержден, от подписи отказались», — вслух прочел министр обороны надпись полковника. — Они знают об этом?

— Так точно, я написал это при них.

— Молодец, сынок. — Устинов встал, обнял Колесова, поцеловал. — Наше счастье, что оказался хоть кто-то решительным, а то наломали бы дров.

Когда через полтора часа Василий Васильевич вышел от министра, в приемной уже сидели несколько генералов.

— Ну, полковник, по стольку времени даже нас министр не держит.

— Извините, не по своей воле.

Впоследствии Василий Васильевич станет Героем Советского Союза, генерал-майором. Истинную его фамилию, к сожалению, я не могу назвать даже сейчас…

На базе «мусульманского» батальона будет сформирована десантно-штурмовая бригада, которая в 1982 году войдет в Афганистан и станет лагерем около Джелалабада, около эвкалиптовой рощи, которую, как сказали комбригу, в свое время посадил какой-то русский дипломат. Комбат Халбаев примет должность райвоенкома в Ташкенте.

Первого января Сухоруков Дмитрий Семенович для своих десантников передал с самолетами несколько елок, и Гуськов, обходя палатки и поздравляя солдат с Новым годом, говорил:

— Я вас сюда привез, я вас отсюда с собой и заберу.

— А когда вы возвращаетесь, товарищ генерал-лейтенант?

— Неделю-полторы, может, еще и пробуду, — накидывал на всякий случай несколько дней Николай Никитович, сам веря в более раннее возвращение.

Домой — это хорошо. И где за фляжкой спирта на десятерых, где просто за воспоминаниями, о доме сидела хуже всех обустроенная «десантура». А зачем колготиться-разворачиваться, если на днях — домой. Да и по логике: ВДВ — они для первого прыжка, сделать основное дело. А остальное разгребать — на это есть «соляра».[42]

Но Бабрак Кармаль уже говорил советникам:

— Вы меня привезли, вы меня и охраняйте.

Везли главу нового правительства из Баграма десантники, они же в первые минуты переворота взяли под охрану Дворец Народов, десантникам и сказали: поохраняйте пока, ребята, раз такое дело, а потом разберемся. Тем более что Афганистан буквально наводнился за считанные дни песнями против новой власти. Одну из них, записанную на магнитофонную пленку, передали прямо Бабраку.

Кармаль, ты сгинешь, как Амин и Тараки,

Народ тебя повесит!

Кармаль, плохо твое дело,

Дорога твоя ведет в ад.

Кармаль, Аллах проклинает тебя,

Да сгинут все твои друзья.

Афганцы ведут священную войну,

Они освободят родину.

Бабрак, нет тебе места на земле,

Бабрак, тесно тебе уже в Москве.

Афганцы знают, что ты чужак среди них?

Ишак и предатель родного народа.

И твой «Парчам» — сборище ишаков и изменников.

Покарай Бабрака гром небесный.

Ты совсем не человек, Бабрак,

Ты — бабрай[43] на привязи у русских.

После этого Бабрак уговорил Советское правительство: перед тем как вывести основные части, помогите разбить две самые крупные группировки душманов. Иначе все зря, ведь если они объединятся, то сметут власть в Кабуле.

После успешного ввода помочь правительственным войскам в разгроме двух банд представлялось делом не таким уж и сложным. Советские подразделения вошли в горы и… остались там на девять лет: началась цепная реакция взаимных ударов.

Улетая в Москву в начале февраля один, Гуськов тем не менее вновь пообещал десантникам: «Встречу вас 23 февраля».

Потом не обещал, а просто планировал встретить на 2августа — День ВДВ, 1 сентября — детей повести в школу, 7 Ноября к параду, на Новый год. Потом уволился в запас, а «десантура» все мерила горные склоны Афгана, не зная своей судьбы. И лишь в сентябре 1981 года, когда заменили комдива (Рябченко ушел в Академию Генерального штаба с орденом Ленина), прибывший на его смену генерал-майор Слюсарь Альберт Евдокимович (впоследствии Герой Советского Союза, генерал-лейтенант, начальник Рязанского высшего воздушно-десантного командного училища) потребовал карту-схему расположения городка. Сутки изучал ее, сверял с местностью, а потом, отменив все боевые операция, засады и рейды, объявил десятидневку строительства дорог и обустройства лагеря. Стало ясно — Афган надолго.

Хотя, знай мир все подводные течения в афганской ситуации, это можно было сказать и раньше.

А именно: в связи с вводом войск в Афганистан нашлось немало стран, которые, закричав «держите вора», на самом деле начали спешно греть руки на советско-афганском костре, поставив главной задачей не выпустить СССР из ДРА. Соединенные Штаты первыми выделили 30 миллиардов долларов для закупки оружия моджахедам. «Извозчика» для его переправки долго искать тоже не пришлось — предложил свои услуги Пакистан с его 1400-мильной границей с Афганистаном. Тут же были определены так называемые «Особые правила» во взаимодействии тех, кому была выгодна война:

1. Страны, поставляющие оружие, делают это тайно, избегая публичности.

2. Осуществление контроля за дозированным распределением этого оружия возлагается на Пакистан. Дозировка оружия необходима для более долгой войны. То же самое распространяется и на финансовые средства.

3. Оружие, поставляемое афганским мятежникам, должно быть советского производства. Это должно показать миру, что мятежники действуют успешно и сами добывают себе оружие.

4. Оружие прибывает в Пакистан под видом обычного груза на самолетах, опознавательные знаки которых постоянно меняются.

Удачно распределились и выгоды. Пакистан за услуги «извозчика» получал долгосрочные кредиты на сумму 3 миллиарда долларов. Саудовская Аравия взяла на себя рола банкира с неизбежными процентами. Израиль, Египет и Китай поставляли оружие советского производства. Кроме того, Анвару Садату после сделки в Кэмп-Дэвиде важно было показать себя защитником ислама, в то же время угодить США и выгодно продать советское оружие, которое до этого почти за бесценок Египет приобрел в СССР. Израиль вообще влезал на коня: чем больше мусульман убивало друг друга, тем сильнее становилось сионистское образование в середине арабского мира. К тому же СССР переносил центр своего внимания из региона интересов Израиля в Афганистан.

Не оставались внакладе и США, давшие деньги на раскрутку этой пружины. В администрации Рейгана выработалось три подхода к событиям в Афганистане.

1. «Вьетнам Москвы». Превратить Афганистан в советский Вьетнам. Обескровить СССР путем увеличения издержек его пребывания там и удерживать там его как можно дольше, расстраивая ресурсы, подрывая внутреннюю стабильность СССР и международный престиж.

2. «Боковой эффект». Афганистан должен стать отвлекающим эффектом, главное — не он. Действительный вопрос — отработка баланса между США и СССР в пользу США. Согласно этому пункту жизненно важные интересы США должны сосредоточиться в другом регионе, куда СССР, увязнув в Афганистане, не сможет дотянуться. Чем дольше Советский Союз поведет войну на афганской земле, тем прочнее утвердятся США в необходимых регионах.

3. «Торговля по кусочкам». США должны торговаться с СССР: мы уменьшаем свою помощь моджахедам, СССР — в Латинской Америке или в том регионе, который выгоден сейчас США. К тому же помощь моджахедам позволяет привлекательно выглядеть на международной арене.

Вот и все «беспокойство» «друзей» Афганистана. Да только знать бы обо всем этом моджахедам, знать, что дается им строго дозированное количество оружия с определенным количеством боеприпасов. Знать в конечном итоге, за чьи интересы они идут воевать с винтовкой против танков. Знать, как подло и грубо о них вытирают ноги новые «друзья».[44] Шурави хоть воевали открыто. Но тем не менее пелись песни, газели:

Нет звания выше моджахеда,
Так было всегда и так будет.
Начинается песнь о газавате —
О священной войне правоверных.
Бог всегда был другом моджахедов.
Когда мы идем в бой,
В панике бегут с поля битвы
Войска трусливых шурави.
Даже мертвый моджахед не закрывает глаз,
Не опускает их перед врагом.
Тела мертвых залиты кровью,
Но от нее захлебнутся все русские,
Шурави ходят как нищие бедняки,
Ломятся в каждую деревню.
Да сгинут все они,
Нищие грабители и разбойники.
Я, Али Мухаммад, поэт из Локари,
Я иду в бой вместе с моджахедами.
Они бьют врагов под звуки моих песен.
Смерть проклятым шурави!

Так войну продолжала политика…

Документ (справка отдела Среднего Востока МИД СССР в ЦК КПСС):

«8 февраля 1980 года.

При этом направляю материалы с высказываниями А. Банисадра, избранного 25 января с. г. на пост президента Исламской Республики Иран.

21 января, выступая в Исфахане, Банисадр заявил: «Я считаю Афганистан частью Ирана. Советское нападение на Афганистан я рассматриваю как нападение на Иран».

5 января 1980 года. Нью-Йорк.

Зал заседаний Совета Безопасности заполнялся медленно, и Михаил Аверкиевич Харламов, даже не глядя на часы, понял: заседание, как всегда, начнется с опозданием. Это было первое недоразумение, с которым он столкнулся, приехав работать в Нью-Йорк: переносы, опоздания были в Совете Безопасности делом обычным, словно заседал не высший совет ООН, а профком отстающего завода.

А казалось, сегодня уж точно все начнется минута в минуту. ООН гудит в связи с вводом ограниченного контингента советских войск в Афганистан. 52 страны, почти треть состава ООН, направили позавчера Генеральному секретарю Организации письмо с настоятельной просьбой собрать Совет Безопасности по этому вопросу.

Вчера из Кабула прилетел новый министр иностранных дел Шах Мухаммед Дост и, как говорили в кулуарах, еще на трапе самолета выразил свой протест против вмешательства во внутренние дела Афганистана. Тем не менее Курт Вальдхайм заседание Совета назначил, и через несколько минут всё определится. Хотя что — «всё»?

Харламов оглядел зал. Трояновский уже занял свое место и записывал что-то в свои листочки. Он пожелал выступать первым, Москва порекомендовала сразу идти в бой, категорически настаивая на отмене повестки дня. События в Афганистане — дело двух стран, между которыми заключен Договор о взаимопомощи, в том числе и в военной области, и которые свои обязательства выполнили. И больше это никого не касается.

Касается. Еще как касается. Вот занял свое место Макгенри, представитель США. По алфавиту в наименовании стран он и Трояновский сидят практически рядом, и однажды, когда в зал заседаний каким-то образом — еще одно удивление для Харламова — проникли американские молодчики одной из антисоветских группировок и вылили на Макгенри банку красной краски, видимо считая, что чернокожий представитель Соединенных Штатов «покраснел» и проводит недостаточно жесткую политику в отношении социалистических стран, алые брызги в тот раз попали и на костюм Трояновского. Еще тогда подумалось: как же близко мы все находимся друг от друга. Да только ошиблись молодчики: не думал «краснеть» Макгенри и, вероятнее всего, сегодня докажет это.

Хотя, судя по письму, Соединенные Штаты желают одного: показать, что главными действующими лицами здесь являются развивающиеся страны. Вперед будут выставляться они, создавая фон всемирного осуждения ввода войск, а это уже политика. Американцы никогда не забывают о политике, вернее, они всегда сначала думают о ней, чего не скажешь, к сожалению, о наших. Войска в Афганистане уже десять дней, а кроме бесконечных ссылок на 51-ю статью и просьбы добиваться отмены повестки дня Москва порекомендовать ничего не может. Да что рекомендации, дали хотя бы просто информацию, а здесь сами бы уж разобрались, о чем и как говорить. Неужели за Родину болеют только в Москве?

Гул постепенно начал стихать — занял центральное место председателя Жак Лепретт. Сегодня он проводит первое свое заседание в качестве председателя, значит, начнет с новогодних поздравлений. Надо полагать, что основная часть выступлений тоже пройдет в реверансах: сначала Чэнь Чу за прекрасное руководство Советом в декабре, затем Лепретту — уже в качестве аванса. Без подобных любезностей не обходится ни одно заседание, приходящееся на начало месяца. А может, так и надо, если хочешь достичь своих целей? Эх политика, шлюха истории…

Наконец Жак Лепретт начал поздравления с Новым, 1980 годом. Объявил повестку дня — письмо 52 стран. Долго перечислял их. Первые — Австралия, Багамские Острова, Бангладеш, Бахрейн… Но это первые опять же по алфавиту, за него всегда очень удобно прятаться. Центральные фигуры здесь — США, Китай и Великобритания. Трояновский в своем первом слове должен отметить это сразу же, чтобы ни у кого не оставалось иллюзий, будто советская делегация ничего не ведает и не смыслит в дипломатических вариациях на тему Афганистана. Выступление Олега Александровича планируется где-то минут на десять, он должен налегать на сознательность и самостоятельность государств в решении вопросов, касающихся только двух стран. Следом обещал выступить Флорин и от имени ГДР тоже потребовать снять с повестки, дня данный вопрос…

— И какова позиция в нашей партии? — Трояновский, разложив вчера вечером аргументы своего доклада с учетом мнения Флорина, пристально посмотрел на своего заместителя. Он явно намекал на то, что в свое время Харламов возглавлял Шахматную федерацию СССР, имел первый разряд, а сложившаяся ситуация как раз и требовала просчитать ходы еще в дебюте. В конце концов, Трояновскому нужна была просто поддержка, хотя бы моральная: было ясно, что ему предстоит практически в одиночку отстаивать интересы страны в сеансе одновременной игры с пятьюдесятью двумя соперниками.

— Надо исходить из того, что повестка дня все равно будет утверждена, — сделал несколько ходов вперед Харламов. — На мой взгляд, после ее утверждения вам надо будет выступить где-то в середине дискуссии. Пусть сначала изольют желчь западники и те, кто отрабатывает у них свой хлеб. После вас, видимо, неплохо было бы послушать Доста — это стало бы хорошей связкой. Судьба партии решается главным ходом, а не в эндшпиле, — перешел и он на язык шахмат.

Они до полуночи колдовали над текстами, пытались предугадать мнения противников, подсчитывали голоса поддержки. И убеждались вновь и вновь: да, нужно атаковать, лучший вид обороны — это наступление.

…Когда слово взял Трояновский, Михаил Аверкиевич, устроив поудобнее покалеченную ногу, замер. Олег Александрович поприветствовал Лепретта на посту председателя, тот благодарно кивнул. Но это все прелюдия, все ждут главного. Вот Трояновский подвинул к себе листочки, все замерли… Нет, он просто выражает озабоченность, что в результате закулисных маневров США до сих пор не принята в Совет Безопасности Куба как представитель от латиноамериканских стран. Макгенри усмехнулся, он понимает, что это только пристрелка, но все равно ему неприятно: для битья выставлялись вроде бы другие.

— Делегация Советского Союза решительно возражает против рассмотрения в Совете Безопасности так называемого вопроса о положении в Афганистане, как это предлагается в письме от третьего января представителями США, Соединенного Королевства, Китая и поддерживающих их стран, — перешел наконец к главному Олег Александрович.

Сказал затем о неоднократных обращениях афганского руководства оказать помощь, о засылке банд на территорию республики. Интонацией выделил — как все же умело надо пользоваться интонацией, — что рассмотрение сегодняшнего вопроса на руку тем кругам, которые как раз и осуществляют вооруженное вмешательство во внутренние дела Афганистана.

— Советская делегация призывает членов Совета Безопасности проявить благоразумие и осмотрительность, с тем чтобы не допустить использования Совета Безопасности в неблаговидных целях.

Закончив выступление, Трояновский оглядел «подкову» — сидевших за столом членов Совета. Это хорошо, что он не опустил голову, а вот под его взглядом некоторые уткнулись в бумаги. Хорошо, пока хорошо. А вот берет слово и Флорин.

— От Афганистана не исходит никакой опасности ни миру, ни соседним государствам. Тем более те, которые расположены от него на расстоянии в тысячи километров, и подписали данное письмо.

Трояновский этого не подчеркивал, здесь важно не повторяться, не делать пустые ходы. Так, кто следующий?

По минуте, не больше, выступили представители Бангладеш и Норвегии, настаивая на обсуждении вопроса. «Пока психологический перевес в нашу пользу», — «вел партию» Харламов. И тут же подобрался: слово предоставили Чэнь Чу.

— Массовое вторжение Советского Союза в Афганистан является неприкрытым актом агрессии. Китайская делегация решительно отвергает абсурдное заявление советского представителя и считает, что Совет Безопасности должен устранить замешательство, вызванное выступлением советского представителя.

Ага, замешательство, значит, есть. Если его почувствовал один из самых ярых противников, значит, у остальных более благоприятное чувство. Идем дальше.

Жак Лепретт, словно послушавшись Михаила Аверкиевича, оглядел членов Совета, приглашая к продолжению разговора. Однако больше желающих выступить не оказалось. Инициатива переходила к председательствующему. Как-то он ею воспользуется?

Начал витиевато — про предварительные консультации, сопоставление точек зрения. Значит, повестка будет утверждена. А это что за список? Ого, еще четырнадцать стран просят принять участие в прениях. Итого — двадцать восемь государств, включая Афганистан. Дост и Сахак входят в зал по отдельности, садятся на свободные места. Бисмеллах пока никак не выразил своего отношения к происходящим событиям, но чувствуется, что он подавлен и растерян. Будет ли Дост менять его здесь, в ООН? И как выступит сам? Его выступления ждут, оно много будет значить. Если по уму, то даже Трояновскому, может быть, не стоит спешить. Надо, чтобы сами афганцы стали выразителями воли своего государства, надо дать всем понять, что это они в первую очередь заинтересованы в присутствии наших войск. От того, насколько им это удастся, во многом будет зависеть позиция других делегаций. Кто же первым начнет разговор? Ах, англичанин, господин Антони Парсонс. Что ж, приготовимся…

Нет, разговор опять о другом. Антони Парсонс лишь желает подчеркнуть, что присутствие на заседании нового министра иностранных дел Афганистана вовсе не означает, будто Соединенное Королевство признало новое руководство в Кабуле.

Это же самое, словно эхо, повторили португалец, Макгенри, активные сегодня представители Бангладеш, Китая, Норвегии. А вот Трояновский, наоборот, поблагодарил Совет, что пригласили Доста принять участие в сегодняшней работе. Последнюю фразу вновь выделил: да-да, идет обычная работа Совета, ничего сверхъестественного не происходит.

Михаил Аверкиевич сделал пометки в блокнотике о первых впечатлениях, И хотя стенограмма заседания через день-два появится в секретариате и можно будет получить личный экземпляр, журналистская привычка самому записывать события срабатывала безукоризненно: порой важнее ведь знать не что говорится, а как говорится.

Наконец начались прения по повестке дня. Слово взял Янго, представитель Филиппин. «Как будто больше всех озабочен вводом войск», — не смог сдержать ехидства Харламов. Да, события сегодняшнего дня будут развиваться скорее всего как раз вопреки логике. Тяжелая артиллерия вступит в бой в самый критический момент.

Все верно. Филиппинец не осуждал и не поддерживал ввод войск, он только потребовал фактов и обстоятельств всех событий, которые произошли в Афганистане. «Эх, дорогой, нам бы самим эти факты», — забыв, что мгновение назад он иронизировал над Янго, теперь почти дружелюбно посмотрел на выступающего Харламов. Вновь возникло ощущение шахматной игры: партия играется с закрытыми глазами да еще в зачет кому-то неизвестному.

Следующее слово — Пакистану. Сейчас, конечно, будут слезы. Сладкие слезы — от переизбытка лжи и лицемерия.

— Народ и правительство Пакистана испытывают чувства братства к народу Афганистана…

Господи, говорил бы это кому-нибудь другому. Ах-ах, отношение Пакистана к соседу не изменилось даже со сменой правительства. А засылка банд? А снабжение беженцев оружием и создание лагерей? Что? Приток беженцев создал тяжелое бремя для и без того скудных запасов страны? Так кого жалеть надо? Хорошо, что хоть цифру назвал: на 1 января 1980 года в Пакистане находится 387 575 беженцев. Хоть какая-то польза от выступления.

Слово — Досту. Наконец-то. Пока тот шел к свободному месту за «подковой», Харламов следил за Бисмеллахом. Сахак, опустив голову, обхватив ее руками, сидел, чуть раскачиваясь. Да, положению афганского посла не позавидуешь. Американцы начнут давить на него, уговаривать, чтобы он действовал только от правительства Амина. С Кампучией им это удалось. Поддастся ли Сахак? Совсем недавно они с ним вспоминали Джелалабад: Харламов дважды был в Афганистане, а во время последней поездки посадил в Джелалабаде на берегу арыка два эвкалипта. Потом спрашивал у бывавших там: эвкалипты не только принялись, но вокруг них посадили новые деревья, и теперь можно говорить, что на берегу арыка растет целая роща. Сахак обещал в очередной отпуск сфотографировать ее…

Дост начал свою речь негромко, но без растерянности, словно всю жизнь был министром и только и делал, что выступал в ООН.

— В период правления Амина некоторые западные страны выражали озабоченность по поводу убийств и массовых репрессий ни в чем не повинных афганцев. Сегодня, когда этот диктатор не избежал своей участи, они проливают по нему слезы. Это — явно двуличная позиция.

Ну что ж, позиция Афганистана тоже окончательно стала для всех ясна. Друзья и враги тоже определились. Разведка боем закончилась. Впрочем, и первое заседание тоже.

Во время обеденного перерыва Олег Александрович подошел к Харламову:

— Может, вам лучше побыть на рабочем месте?

И стало ясно, что все это время Трояновский надеялся получить хоть какую-то дополнительную информацию. Неужели Москва не понимает, что сейчас важно выстоять? Или она надеется на право вето? Так это легче всего. Кто-то очень дальновидно продумал это право. Впрочем, почему кто-то? Пять великих держав — США, Китай, Великобритания, Франция и Советский Союз, формулируя Устав ООН, оставили за собой два главных права: постоянное представительство в высшем органе Организации — Совете Безопасности и право вето — отклонение любого проекта решения вне зависимости от результатов голосования. Конечно, есть еще Генеральная Ассамблея, где принимают участие в работе все члены ООН, а не только пятнадцать, как в Совете Безопасности. Но если решения Совета обязательны к выполнению любой страной, то это же самое решение, принятое Генассамблеей, имеет лишь рекомендательные функции. Пожелание, и не более того.

Поэтому как бы ни повернулись события сейчас, у Олега Александровича в запасе беспроигрышный козырь. Все это знают, поэтому разговор будет рассчитан на эмоции. Телеграфные агентства разнесут выступления каждого участника заседания по всей планете, и именно сейчас, здесь формируется отношение к акции Советского Союза по поводу ввода войск. Информацию! Полцарства за информацию!

— Я позвоню, Олег Александрович. Если что-то есть дополнительно, я тут же сообщу, — согласился Харламов.

Однако Москва молчала. И Харламов впервые, наверное, осознал, как это губительно — иметь право вето. Иметь более сильное оружие, чем у других. Когда можно не утруждать себя в выборе выражений, друзей, а в конечном счете и в выборе политики и средств ее проведения. И уже не только о себе думал, но и о Штатах, вовсю размахивающих этим правом, о Китае, о любой страде, хоть мало-мальски приподнявшейся над другими. Эх, двадцатый век… А ведь не будь права вето, Москва бы крутилась, она бы думала, советовалась, анализировала, поминутно выходила на связь, — она, а не они здесь, в Нью-Йорке.

Через два часа, когда зал стал заполняться после перерыва, Харламов с порога покачал головой на вопросительный взгляд Трояновского — ничего нового.

Трояновскому, снова первому, предоставили слово. Пересказывать тому ход событий в Афганистане, который стал известен после выступления того же пакистанца, — это заведомо было проигрывать в информационной насыщенности и давать повод для все новых и новых вопросов, требующих конкретных ответов. Трояновский пошел на параллели: когда африканцы сражаются за свою независимость, когда палестинцы воюют против Израиля на оккупированных землях, то США и их союзники не выбирают слов, заявляя о недопустимости применения оружия. Когда же банды мятежников в Афганистане поднимают восстания против своих правительств, то их тут же берут под защиту.

— Мы думали, что империалистические силы, убедившись в необратимости процессов в Афганистане, оставят его в покое, будут считаться с реальностями, — продолжал Трояновский.

Вообще-то, несмотря на кажущуюся лояльность, мягкость советского посла, здесь уже многие испытали на себе его точные, жесткие эмоциональные удары. Олег Александрович в лучших традициях дипломатии мог после витиеватых фраз вдруг взорваться, компенсируя недостаток информации именно эмоциональностью, умением заглянуть в такие уголки вопроса, о которых никто и не догадывался.

Он и сейчас, собственно, намекал, что, предоставь вдруг возможность тем же Штатам войти в Афганистан, они бы сделали это не моргнув глазом.[45] И никого бы не предупреждали, а тем более не слушали бы советы. А мы вот обсуждаем, делимся впечатлениями…

— СССР не намеревался и не намерен вмешиваться в вопросы, касающиеся государственного и общественного устройства Афганистана. Советская помощь Афганистану не направлена ни на одну из соседних стран. СССР подчеркивает, что желает поддерживать с ними нормальные, дружеские отношения.

И затем вновь — о концентрации американского флота в Персидском заливе: а что это он делает в такой дали от родных берегов? О лицемерии Пекина, последние два десятилетия постоянно прибегающего к военным авантюрам против соседей.

— Нельзя не обратить внимание еще на одно обстоятельство. — Трояновский сделал небольшую паузу, привлекая внимание. — В числе стран, которые поддержали США в их попытках раздуть вопрос, оказалось семнадцать государств, на территории которых находятся американские войска. Может, мы и этот вопрос начнем рассматривать? И позволительно спросить, почему правительства этих стран рассматривают это положение как нормальное. Когда же другое государство, в данном случае Афганистан, приглашает к себе на помощь войска дружественной ему страны, то они считают это противозаконным и видят в этом угрозу международному миру. Нам кажется, что тем развивающимся странам, которые оказались втянутыми в нынешнюю кампанию по так называемому афганскому вопросу, не мешало бы призадуматься, кому на руку они играют.

Трояновский кивнул, благодаря слушателей. Харламов не успел почувствовать реакции зала, как руку мгновенно поднял китайский представитель. Сегодня в его адрес раздалось множество пусть и дежурных, но благодарностей за мудрое руководство Советом Безопасности в декабре месяце, психологически он сейчас в выгодном положении: раз я мудр, то слушайте.

Михаил Аверкиевич попытался было записывать за Чэнь Чу, но вскоре стал помечать только эпитеты, которыми изобиловала речь китайца. И чего здесь только не было — и «бессмысленная и безрассудная политика СССР», и «массированное вопиющее вооруженное вторжение», и «отвратительная советская агрессия», «наглая провокация против народов всего мира», и что «Советские Вооруженные Силы продолжают прибывать в Афганистан нескончаемым потоком, вопиющим образом грабя, жестоко подавляя афганское население»!

— Советский Союз помимо наращивания передовых военных сил в Европе ускорил продвижение на юг в попытке выйти к Индийскому океану, осуществить контроль над морскими путями транспортировки нефти, захватить нефтепроизводящие районы, выйти во фланг Европе, поставить под непосредственную угрозу Южную Азию и тем самым господствовать в мире, — закончил на высокой и трагической ноте Чэнь Чу.

Кажется, улыбнулись все присутствующие, даже Макгенри: операцию по захвату мирового господства Советским Союзом китаец разработал блестяще. «Надо бы передать это в Генштаб», — не стал скрывать улыбки и Харламов. Это хорошо, что Чэнь Чу выступил. Что так выступил. «Мудрого» вице-председателя всерьез никто не воспринял, несмотря на всю цветастость речи. О, а он еще и не закончил, только перевел дух. Что еще?

— СССР по сути дела является самым злобным врагом и «третьего мира», и всех народов.

Браво. Еще что-нибудь бы в этом же духе!

— СССР показал себя как самый большой агрессор и гегемонист нашего времени, — добавил посол.

Молодец. Умница, Чэнь Чу. Только неужели так сильна злоба на Советский Союз, что уже не видит, как наступает обратный эффект от выступления? А Трояновский, кстати, как-то говорил, что всю жизнь мечтал поработать в Китае, что влюблен в эту страну, ее традиции, культуру. Вот, работайте, Олег Александрович, все в ваших руках.

Остальные выступления этого дня ничего нового не принесли, они только раздвигали два берега, две позиции. Болгары и поляки вполне аргументировано показали, что обсуждение афганского вопроса юридически не обосновано, политически неправильно и непродуктивно по сути. Захлебывались в гневе Колумбия, Кампучия, Саудовская Аравия и Новая Зеландия. Очень сдержанно, на удивление корректно выступили сэр Антони Парсонс и Эральп — Великобритания и Турция однозначно заявили, что не желали бы терять дружественных связей с СССР из-за Афганистана.

— Ну, что скажете? — возвращаясь вечером в резиденцию, спросил Трояновский. Он выглядел усталым. Да что выглядел — так оно и было на самом деле. Руки его недвижимо лежали на коленях, плечи были опущены, он не поворачивал головы и не реагировал на проносящиеся мимо машины.

— Думаю, ничего страшного. По крайней мере, партия не проиграна, — искренне поделился впечатлениями Харламов.

— Но и не выиграна. Надо подготовиться к завтрашнему дню. Займитесь-ка, пожалуйста, своим вторым любимым делом — просмотрите подшивки газет за последний два года: что писали об Афганистане и в каких красках. Надо их подловить на их же высказываниях.

— Добро. Макгенри будет выступать, — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Михаил Аверкиевич.

— Завтра первым.

— Из наших кто? — Харламов имел в виду представителей социалистических стран. На развивающиеся страны надежды практически не было. Как однажды выразился господин Табмен из Либерии, «когда сражаются слоны, гибнет трава». А то, что на заседании идет борьба блока НАТО и Варшавского Договора, всем яснее ясного.

— Венгрия. Холлаи уже подходил.

— А чехи? Вьетнам?

— Холлаи хочет выступить в первой половине дня. Затем, если обсуждение не закончим, а мы точно не закончим, выступят Флорин, Гулинский и Ха Ван Лау. Боюсь, как бы Ван Лау не начал сводить счеты с Чэнь Чу. Он сказал, что в его выступлении околичностей не будет, он прямо заявит: именно потому, что Пекин и США теряют в связи с Афганистаном в этом регионе свои козыри, и теряют их безвозвратно, они и подняли весь этот шум и гам. А вы завтра все же побудьте на связи, хорошо?

«Все еще надеется, — подумал Михаил Аверкиевич, устраиваясь удобнее на сиденье — и в самом деле усталость обволакивала все тело. — Корреспонденты уже передают информацию о сегодняшнем дне, должны же в МИД почувствовать, что мы не на курорте здесь».

…Но ни на следующий, ни на третий день работы Совета больше того, что уже знала советская делегация из различных источников, Москва не сообщала. Спасибо Макгенри, он разложил ввод войск по часам, и хоть что-то прояснилось. Значит, ЦРУ не дремало. Что же наши?

Седьмого января Совет Безопасности принял решение голосовать по повестке дня. Трояновский в последний раз подчеркнул, что 51-я статья Устава не дает права государствам на индивидуальную или коллективную самооборону, она лишь подтверждает это право. При голосовании он и Флорин подняли руки против принятия резолюции, осуждающей ввод войск и требующей немедленного вывода ограниченного контингента с территории ДРА. Сработало право вето, и Советский Союз, можно сказать, на законном основании мог теперь держать войска в Афганистане.

Однако ни Трояновский, ни Харламов не сомневались, что афганский вопрос на этом не будет закрыт. То, что его вынесут на рассмотрение Генеральной Ассамблеи, чтобы уязвить СССР хотя бы морально, — в этом сомневаться не приходилось, и единственное, чего приходилось ждать, — это даты обсуждения.

Но прошло 7 января, заканчивалось восьмое число, а сообщений о заседании Генассамблеи все не поступало. Трояновский, не выдержав, подошел к канадцу, спросил вроде бы шуткой:

— Что-то вы задерживаетесь, пора вроде бы… — Олег Александрович не смог подобрать слова: то ли в атаку, то ли на растерзание, но господин Бартон понял. Дотронулся до плеча:

— Можно анекдот? Собрались однажды на совет мыши и стали думать, почему им так плохо, неспокойно живется. И пришли к естественному выводу, что все их беды — от кота. Постановили, что кота надо вязать. Но вот кому вязать — все боятся. — Господин Бартон посмотрел на советского посла и, убедившись, что Трояновский прекрасно понял его английскую речь, отошел.

«Значит, ищут смелых. Кого же найдут?» — Олег Александрович стал пристальнее всматриваться в лица встречавшихся послов. В знак приветствия все кивали головой, здоровались, никто не переходил на другую сторону, не отводил взгляда. Значит, особого рвения выступить инициатором созыва Генассамблеи нет. Может, и не соберут? Нет-нет, этим себя тешить не стоит.

И 9 января вечером, в 19.30, Лепретт созвал совещание Совета Безопасности.

— Я хочу представить документ, в котором содержится текст проекта резолюции, представленной Мексикой и Филиппинами.

Значит, Мексика и Филиппины. Нашлись, которые не боятся кота. Или которых просто заставили идти вязать кота.

— Делегация моей страны весьма сожалеет о том, что она выступила с этой инициативой, — первое, что сделал, это покаялся представитель Филиппин.

Что Мексика?

— Мы опасаемся движения вспять, поэтому просим созвать срочную специальную сессию для рассмотрения вопроса об Афганистане.

Не густо. Впрочем, все уже выговорились за три дня. Но последнее слово Трояновский все же решил оставить за собой.

— Как известно, правительство ДРА заявило свой решительный протест против какого-либо рассмотрения в ООН этой мелочной американо-китайской кляузы и требует покончить с этим недопустимым вмешательством во внутренние дела Афганистана. — Олег Александрович, забыв, что накануне сам опасался за несдержанность вьетнамца, сказал это резко, с вызовом.

— Голосуем. — Жак Лепретт выдержал некоторую паузу после Трояновского и вернулся к роли председателя. — Кто за то, чтобы передать вопрос по Афганистану на рассмотрение Генеральной Ассамблеи?

Здесь право вето уже не действовало, и процедура голосования повторилась: СССР и ГДР против. Правда, воздержалась Замбия.

— И то хлеб, — сказал Михаил Аверкиевич, когда разбирали с Трояновским прошедший день.

А наутро, перед началом Генассамблеи, к нему подошел Сахак.

— Мне предложили освободить квартиру, — отводя взгляд, словно это он был виноват в том, что не может противостоять закулисной игре США, сообщил Бисмеллах. Значит, молчание афганца не устроило американцев. Травля началась, она всегда начинается с выселения из квартиры, и не надо сто лет жить в Америке, чтобы понять, кто здесь проиграет. — Я хотел бы попросить: пусть Москва даст разрешение приехать мне с семьей в СССР. Я хочу там переждать все… это.

Посол никак не назвал ввод войск в свою страну, он никак не прокомментировал события, которые происходят на его родине. Или не хочет обидеть, или до конца так и не определился в своем отношении к ним? Да и кто определился? Если честно, то все, что происходит в ООН, — это не забота о народе Афганистана, именем которого прикрываются все выступающие, это продолжение той политики, которая проводится странами, это в конечном итоге сведение счетов и проталкивание своих интересов. «Когда дерутся слоны, гибнет трава»…

— Хорошо, я сегодня же передам вашу просьбу.

Через два дня — небывало короткий срок для Москвы — пришло разрешение Бисмеллаху Сахаку приехать с семьей в СССР. Харламов, боясь провокаций, проводил афганского посла до самолета. Обнялись. И Михаил Аверкиевич вдруг увидел на глазах у Сахака слезы. И понял, что тот прощается не с работой, не с Нью-Йорком, — он прощается с чем-то большим. Он вступал в новую, неведомую ему жизнь и четко знал, что граница этого нового проходит по этому аэродрому в эту минуту…

Необходимое послесловие. Семья Сахака поселилась в Воронеже, а приехавший на место Бисмеллаха в ООН Фарак переметнулся к американцам уже через полтора месяца. Харламов, через год тоже вернувшийся в Союз, некоторое время поработал в Госкомиздате. Выйдя на пенсию, серьезно взялся за дневники. Но однажды, когда лежал на обследовании в больнице, они исчезли из его тумбочки. Взялся было за их восстановление, но смерть прервала работу…

Олег Александрович Трояновский получил-таки назначение в Китай. При его непосредственном участии готовились поездка М. С. Горбачева в КНР и ответный визит в Москву Ли Пэна — железный занавес между двумя великими странами был раздвинут. Вскоре после этих визитов фамилия Олега Александровича промелькнет в списках награжденных орденом Трудового Красного Знамени.

Вопрос по Афганистану поднимался практически на каждой сессии Генеральной Ассамблеи — вплоть до вывода наших войск. Число противников ввода постоянно колебалось, но ниже ста никогда не опускалось. И хотя Трояновский в свой приезд в Москву летом 1980 года скажет Громыко, что мы проиграли Афганистан в первую очередь пропагандистски, министр иностранных дел не согласится с этим утверждением и заявит, что Москва все делала правильно.

А. Н. Шевченко, до побега три года работавший на ЦРУ, все же напишет книгу «Разрыв с Москвой», потом выступит в советской прессе: «Я не хочу, чтобы меня считали иудой». Свое предательство станет оправдывать тем, что таким образом якобы боролся с «тоталитарным режимом» в СССР: мол, после его побега А. А. Громыко, В. В. Кузнецов и другие высокопоставленные лица в советском руководстве будут сняты со своих постов, наступит политический кризис и… к власти придет демократия. В период перестройки таких радетелей за народ отыщется немало. Сам же «борец за демократию» устроится в конце концов преподавать курс внешней политики СССР в Гарвардском университете.

Да, а в Джелалабаде, рядом с рощей, начало которой положили саженцы Харламова, восемь лет располагалась наша десантно-штурмовая бригада, та, которая была сформирована на базе «мусульманского» батальона. Однако во время одного из обстрелов лагеря снаряды «духов» попадут в два самых старых и высоких эвкалипта. Пострадает много других деревьев, и станет ясно, что рощу придется сажать заново…

Лето 1980 года. ДРА. Район Ханнешин.

Автобус протиснулся по узеньким улочкам провинциального центра, обдал пылью висящие около дуканов, облепленные мухами тушки баранов, миновал дровяной базар и вырвался к горячащему ветерку простора.

Сумки с фруктами можно теперь было не держать, и Лена, оставив на коленях лишь пакет с деньгами, стала смотреть в запыленное окно. Рядом с автобусом неслись, дальше бежали, еще далее плелись и вдалеке совсем замирали плантации верблюжьей колючки. Ближе к городу их пыльные желтые шары собирали дети, сгоняя их в большие копны. По горизонту в полуденном мареве колыхалось пятно кочевой отары.

Еще вчера, да что вчера — сегодня утром, все это просто лишний раз напомнило бы Лене о доме, родив смертную тоску и тысячное проклятье судьбе за такую долю, но сегодня… Сегодня у нее в сумочке лежит адрес Бориса. Его полевая почта — пять цифр и буква «Ж» после них. Интересно, почему «Ж»? Напоминала ли она Боре ее фамилию? А может, эту букву он взял себе сам? Он же командир, ему, наверное, можно это делать. Вот было бы здорово, если это так!

Лена открыла сумочку, вытащила сложенный вчетверо тетрадный листок. Полюбовалась корявым почерком партийного советника, который наконец-то достал для нее этот адрес. А уж она правдами-неправдами, но добилась у начальника партии съездить за листком в провинциальный центр.

— Хорошо, езжай, только я тебя не посылал.

— Пал Палыч, миленький, не волнуйтесь, я же с Махмудом, а он лучший водитель в округе. А я и деньги постараюсь получить на бригаду, неделя какая-то осталась. Просто… просто меня новости там хорошие ждут.

Новость воистину прекрасна. Теперь если все удачно сложится, то в следующем месяце она выберется в Кабул, а там, зная полевую почту, она…

Автобус вдруг так резко затормозил, что Лену подбросило с места. Теряя листок, ухватилась за сиденье впереди. Наскочившая сзади пыль окутала автобус, и Лена на ощупь начала отыскивать бумажку: не дай Бог унесет, закрутит, а она помнит из полевой почты только букву «Ж». Надо выучить, обязательно выучить, там пятерка была, даже нет, две. Кажется, еще тройка.

Адрес оказался под ногой, Лена с облегчением выпрямилась и тут же увидела над собой царандоевца. Вернее, увидела вначале его усмешку, потом услышала за занавеской водителя крик Махмуда и ужаснулась страшной догадке. Словно подтверждая ее, вошедший в автобус царандоевец потянулся к сумочке с деньгами. Лена задвинулась в угол сиденья, но длинные узловатые пальцы с широким перстнем дотянулись, замерли перед самым лицом. И Лена, словно под гипнозом, разжала пальцы, сама протянула деньги.

В дверях автобуса показалось еще несколько афганцев, уже без формы. Они втащили, бросили на пол автобуса окровавленного водителя и, улыбаясь Лене, расселись на сиденьях. Автобус плавно, умело тронулся, и Лена подалась к двери: высадите меня. Однако перед лицом вновь возник перстень, она успела даже различить на нем гравировку какого-то цветка. Отпрянула: цветок каким-то образом — цветочная поляна! — напомнил о Борисе, и Лена спрятала за спину листок, словно в адресе было теперь ее единственное спасение.

…Капитан Ледогоров в это время подшивал подворотничок.

— Товарищ капитан, — заглянул, придерживая панаму, в палатку дневальный. — Вас срочно к командиру полка.

— Кого еще? — успел остановить Борис солдата. По фамилиям других офицеров можно было хоть предположить, ради чего командиру потребовался саперный ротный.

— У него сидят начальник разведки дивизии и авианаводчик. Из наших — вас и комбата-два, — выдал необходимую информацию дневальный и исчез.

Значит, в горы. А если уже прибыл и авианаводчик, то — прямо сейчас. Комбат-2 считается самым опытным и толковым — выходит, дело сложное, если дернули его. Расклад не в пользу свежих подворотничков.

Борис двумя широкими стежками прихватил оставшуюся полоску материи, дотянулся до кровати, на которой, укрывшись марлей от мух, спал Сергей Буланов.

— Серега, подъем.

— Уже не сплю, — отозвался тот из белого кокона. Потянулся, распугивая мух и комкая марлю.

— Готовь на всякий случай людей.

— Есть.

В чем повезло в последнее время Ледогорову — прямым ходом после училища к нему в роту прибыл лейтенантом Сергей Буланов. От того курсантика, с которым когда-то искал мины под Суземкой, осталась только что исполнительность, но это был далеко не худший вариант.

— Еле пробился сюда, — смущенно опуская глаза, словно был в чем-то не прав, сказал в первый вечер Сергей. — Почти весь курс написал рапорта в Афганистан, так что пришлось заканчивать училище с красным дипломом, чтобы иметь право выбора.

— Значит, рвутся сюда? — с удовлетворением переспросил Борис. На его взгляд, ввод войск в ДРА имел какие-то недомолвки, чувствовалась не вся праведность этого решения, но хотелось надеяться, что эти сомнения — только его личное недопонимание ситуации, что где-то кто-то знает больше и наверняка просчитал все. И если офицеры рвутся в Афганистан, значит, это он сам не до конца во всем разобрался. И это было хорошо, это снимало моральную ответственность за его пребывание на афганской земле, позволяя заниматься только выполнением боевых задач да заботой о своих подчиненных.

Сергей же за месяц службы в Афгане превратился из курсанта в офицера, заодно отравившись и водой из-под крана. Но главное — солдаты уже не боялись выходить с ним на задания. Что ж, Афганистан обтирал людей быстро, недаром правительство положило здесь военным день за три.

В прогнозе «на боевые» Борис не ошибся: «духи» захватили автобус, в котором ехала кассирша геологов. Капитан про себя даже выругался: идиоты, неужели не понимают, где находятся, разъезжают, как на курорте. А теперь из-за их разгильдяйства или прихотей подставляй под пули солдат. Кому война, а кому и мать родная…

— Район уже блокируется сухопутчиками, вы — на усиление, — подвел черту под заданием командир полка. — Через двадцать минут доложить о готовности к рейду.

— Ты что такой счастливый, будто под дождь попал? — на ходу сбрасывая куртку, поинтересовался Борис у кружившего по палатке лейтенанта. Тот остановился напротив, сжал кулаки, потряс ими в воздухе:

— Сын! Сын у меня родился, командир! — Буланов для подтверждения схватил лежавшее на столике письмо. — Вот. Сын. Настоящий. Три двести.

— Ну, это Улыба молодец. А ты-то тут при чем? — подтрунил Ледогоров.

— Как?.. Да ну вас. Сын! Теперь раз увидеть — и помереть не страшно.

— Не болтай ерунды перед операцией, — оборвал на этот раз серьезно Ледогоров. — Поздравляю, но отметим это дело потом. Через пятнадцать минут начало движения.

— Командир, хоть на сутки, хоть на час, хоть одним глазком можно будет потом как-нибудь?..

— Тринадцать минут, — еще жестче перебил Борис, влезая в маскхалат. Подумал о почтальоне: если через голову ему не доходит, когда приносить и раздавать почту, придется вдолбить через руки, ноги и чистку туалета.

Сергей обидчиво замер около своего угла, медленно полез под кровать доставать амуницию. Борис старался не обращать на него внимания. У только что прибывших в Афганистан только тело здесь, а душа все еще в Союзе. Они и по горам ходят, озираясь, как в музее. Еще ни слух их, ни зрение, ни повадки не выработали той боевой настороженности, которую кто-то называет шестым чувством на войне. Машинальности, автоматизма еще нет в движениях, естественности, когда не надо думать, что делать в той или иной ситуации, — само сработает. А когда ко всему этому, еще не существующему, всякие радости-горести приплюсовываются, то выход на боевые — это уже не война, а чистейшая подстава под первую пулю.

— Строй роту и докладывай, — поторопил Ледогоров лейтенанта.

Тот, ничего не ответив и не посмотрев в сторону командира, вышел, проволочив по дощатому полу за лямки бронежилет и рюкзак.

Первый же отличительный признак сапера — это протертые на коленях брюки да иссеченные галькой, задубевшие, с обломанными ногтями пальцы. Мина — она и впрямь ласку любит, да чтоб на коленочках перед ней, да осторожно пальчиками. На миноискатель здесь особой надежды не было: горы афганские словно состояли из чистейшего железа и заставляли прибор работать постоянно. Поговаривали, что вот-вот должны будут прислать овчарок, вынюхивающих тол, но все равно это дело новое, не проверенное, а значит, и ненадежное. Поэтому с марта, когда начались первые подрывы на дорогах, пехота готова была повара оставить в лагере, лишь бы взять с собой лишнего сапера.

Оглядев реденькую, растасканную по нарядам, рейдам, госпиталям роту, Ледогоров для порядка поправил два-три рюкзака и направил навьюченный всякой всячиной свой караван к бронеколонне второго батальона и секущим над собой воздух вертолетам на краю лагеря.

Когда распределились по машинам, когда вертолеты, их небесное прикрытие, пробуя воздух, плавно попрыгали на площадке, а потом, набычившись, закарабкались вверх, когда заревели моторы бронегруппы и сама она стальной ниточкой вытянулась в предгорье, Ледогоров разрешил признаться себе, что разговор про Улыбу напомнил и о Лене. Вспоминалось о ней и раньше, да что вспоминалось — думал написать ей сразу, как только попал в Афганистан. Но вначале нельзя было упоминать место службы, потом отложил до какого-то праздника — вроде будет повод объявиться. Но закрутился, а праздники для военного вообще страшное дело — одно усиление бдительности чего стоит. А дни бежали, и уже вроде надо было оправдываться за долгое молчание. Подумал-подумал и решил, что в этой ситуации лучше вообще промолчать, лучше как-нибудь потом, при встрече…

А вот Оксана писала часто, и были уже у них на уровне писем и признания в любви, и намеки на свадьбу. Может быть, все это уже и свершилось бы, не войди наши войска в ДРА. А так в тартарары в первую очередь полетели все планы, мечты, отпуска. Жизнь сделалась прозаичней и суровей — а какой, собственно, ей быть, если каждый выезд за пределы лагеря мог стать последним? А зачем это Оксане? Она словно почувствовала холодок новых писем — уже без планов о будущем, без намеков, от которых заходилось сердце и загорались щеки. И первой оборвала переписку.

Вот тут-то и стала вспоминаться Лена. Будто ждала своего часа, словно было это ее — объявиться рядом, когда придут трудности. И поляна их вспоминалась, и жизнь в палатке, когда стоило только повернуть руку… И решил Борис: в первый же отпуск заедет к ней. Сначала к ней, потом к Оксане. Где останется сердце, там останется и он. А у Сергея с Улыбой уже сын. Молодцы, что тут скажешь…

В Афганистане нет длинных дорог. А вот путь может оказаться долгим. Ниточка десантников то растягивалась, и тогда старший колонны басил по связи: «Убрать гармошку», то надолго застревала у какого-нибудь поворота с полуразрушенным полотном дороги. Но проводники-афганцы, с головой закутанные от посторонних глаз одеялами, хоть и подергали изрядно колонну, но все равно сумели вывести ее в намеченное для прочистки ущелье Ханнешин.

— К машинам, — прошла команда, и Борис первым спрыгнул на землю, блаженно размялся. Впрочем, командир разминается не просто ради удовольствия, а чтобы держать потом в руках подчиненных.

— К машине, — разрешил сойти он и своим саперам.

Ущелье начиналось узкой дорогой, и Ледогоров вдруг вспомнил эскадрон. Эх, его бы сюда, они бы такие перевалы взяли и в такие щели протиснулись… Возникло грустное лицо Оксаны, и Ледогоров потряс головой, прогоняя видение, — он не Буланов, он знает, где и о чем думать.

Пока пехота распределялась по склонам: один батальон — по хребтам слева, второй — по хребтам справа, остальные — по дну ущелья, Борис инструктировал своих саперов. Это только в книгах пишут, что первой всегда идет разведка. Ерунда и глупости. Впереди разведки пашут животами землю саперы.

— Пехота будет лезть на самые гребни, но не поддавайтесь, идите только по краям обрывов, по осыпям — словом, там, где человек не должен ходить. И тащите их за собой. Если попадутся «игрушки», ни в коем случае не обезвреживать, подрывать на месте накладными зарядами. Буланов!

— Я.

— Со своей группой со мной.

— Есть, — недовольно отозвался лейтенант, примерившийся к левому, попавшему в тень склону. Лейтенантам всегда кажется, что они не успеют побывать в настоящем деле. — Остальные — по своим местам.

…Горы, горы, одинаково проклятые и воспетые. И вновь обруганные, и вновь столько же обласканные. Вознесенные выше своих вершин поэтами и низвергнутые до уничижительной пыли путниками. Не терпящие физической немощи и пренебрежения к себе и сами поднимающие дух своих покорителей выше своих вершин.

Вам бы еще быть мирными…

Разрушенный мост за первым же поворотом увидели все. Хотя и неглубокий, но обрыв разорвал дорогу, а кто-то сбросил вниз, на дно, и доски, соединявшие берега.

Комбат вопросительно посмотрел на Ледогорова, тот по-примеривался, рассчитывая возможные варианты, и первым стая спускаться по еле заметной тропинке вниз. Преграда небольшая, были и похлеще, но если преодолевать обрыв по дну, то часа на три батальон застрянет. Надо попробовать вытащить и перебросить доски. Не переход Суворова через Чертов мост, но повозиться тоже придется. И надо все делать побыстрее, прочистка местности, как никакая другая операция, требует скорости.

Но у первых же валунов на дне пропасти Ледогоров замер: за ними валялись обглоданные хищниками человеческие кости. Что это, предупреждение им? Кто-то уже не прошел этот путь?

Справа блеснуло что-то красное, и, присмотревшись, Борис увидел четки, свернувшиеся змеей. Поддел их тонкой стальной иглой щупа, однако прогнившие нитки не выдержали, и рубиновые камешки, словно капли крови, упали на землю.

— Чего здесь? — подошел Буланов.

— Кто его знает? Ладно, давай смотреть доски.

Сергей притащил ближнюю, положил краем на камень, подпрыгнул на ней. Раздался треск.

«Чертов мост отменяется», — понял Ледогоров и махнул глядевшему на него сверху комбату: давай вниз, на халяву не получится, придется топать ножками.

Попотел, поматерился батальон, но вытащился часа через два на противоположный край обрыва. И только собрались идти дальше, захрипела рация, словно тоже ползла по горам и теперь ей не хватало воздуха. Комбат приложил трубку к уху, покивал головой на сообщение, подтвердил прием.

— Что? — поторопил Ледогоров.

— Всем отбой. Возвращаемся назад.

— Нашли?

— Нашли.

— Жива? — вытягивал сведения Борис, хотя по лицу комбата была ясна другая весть.

Десантник сел на камень, закурил, хотя только что бросил окурок. Подошли неслышно еще несколько человек, остановились в сторонке: связью на операции интересуются все, связь — это их судьба, по ней приходят команды, которые придется выполнять.

— Сухопутчики нашли. Судя по всему, ее затащили в сарай, видимо, надругались. Каким-то образом она сумела серпом убить охранника, овладела его автоматом и приняла бой против банды…

— Да, жалко, — проговорил Ледогоров, забыв, что еще недавно, на постановке задачи, клял неизвестную кассиршу почем зря. Что это из-за нее сотни людей влезли в чужие, раскаленные горы.

— Жалко, — согласился комбат. — Ну что, назад? — Он оглянулся на пропасть, из которой они только что вылезли.

Необходимое послесловие.

Однако выход батальона задержит лейтенант Буланов. Вернее, его сообщение, что впереди саперы обнаружили пещеру. Ох, эти боящиеся опоздать в бой лейтенанты…

— Глянем, — равнодушно отзовется комбат. — Вроде тогда и не зря топали.

Лейтенант устремится вперед — вот и он сгодился, но Ледогоров ухватит его за рукав: остынь, пойдешь после меня. Осторожно осмотрит вход в пещеру, следы тележек, мусор. Медленно тронется в темноту. До этого «духи» еще не применяли растяжек, и капитан заденет тонкий волосок проволоки…

Когда его откопают и вытащат на свежий воздух, лицо Ледогорова будет залито кровью, а рот забит каменной крошкой. Лейтенант дрожащими пальцами выковыряет землю, даст вздохнуть полной грудью. Но глаз капитан не откроет.

Пещеру потом исследуют советские и афганские геологи, найдут разработки урановой руды. Для афганских специалистов станет ясно, почему западные геологи не рекомендовали тратить время и средства на исследования в этом районе, утверждая, что там практически ничего нет. Политика была превыше всего. И все годы пребывания ограниченного контингента это место будет охраняться советскими подразделениями.

Ледогорова доставят сначала в ташкентский госпиталь, затем в московскую клинику. Там к нему, уже знающему, что он теперь никогда не будет видеть, однажды приедет гостья. Борис услышит осторожные девичьи шаги, ощутит на своей груди руку и улыбнется:

— Лена…

Рука вздрогнет, и он поймет, что ошибся. Гражданская жизнь заставит ошибаться многих «афганцев»…

— Это я, Боря. Оксана.

Афганистан будет не только разлучать людей, но и соединять их.

Только через год Борис узнает фамилию кассирши, попавшей к душманам. Привезет ему эту новость в небольшой узбекский городок, где располагался единственный в Союзе, кавалерийский эскадрон, старший лейтенант Буланов. Борис окаменеет, потом попросит жену дать ему лошадь и уедет на своем Агрессоре далеко в горы…

Был он всего лишь одним из тех многих тысяч, кому выпала судьба попасть в афганские события. Он мало занял места в повествовании, потому что мало занимал его и в политике. А политика в те годы была выше всего. И это тоже примета того времени. Хотя все последующие события в стране показали, что в этом вопросе мало что изменилось, и при новых лидерах. Разве только чаще стали клясться от имени народа…

Этим же летом Петя Филиппок создаст новый поисковый отряд и присвоит ему имя Лены Желтиковой, награжденной согласно выписке из приказа «за самоотверженный труда традиционным орденом «Дружбы народов» — войну еще пока скрывали. Останки первых найденных солдат Великой Отечественной отряд похоронит рядом с могилой Саши Вдовина.

— Вот война с войной и встретились, — проговорит на похоронах Соня Грач.

— А где Аннушка? — спросит ее Черданцев.

— У грушенки. В эту могилу не верит, не ходит к ней. Ждет, встречает Сашу там.

Михаил Андреевич и в самом деле увидит Аню у грушенки. Она будет сидеть на подстеленной пиджаке и кормить грудью тряпичную куклу.

— Не буди, Саша только уснул, — шепотом предупредила Аня и отвернулась.

В тот же вечер майор напишет рапорт на увольнение в запас. На его место пришлют молоденького капитана с двумя желтыми нашивками за ранения. Что-что, а место сбора ратников и призывников в России никогда не пустовало. К сожалению…

Документ (Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 2 января 1980 г.):

«Об увеличении численности Вооруженных Сил СССР.

Разрешить Министерству обороны для создания группировки советских войск в Демократической Республике Афганистан увеличить с 1980 года лимит численности на пятьдесят тысяч военнослужащих и две тысячи рабочих и служащих, в том числе 1000 военнослужащих для Комитета государственной безопасности СССР.

Секретарь Центрального Комитета КПСС Л. Брежнев.

(Председатель Совета Министров СССР А. Косыгин».)
21 мая 1980 года. Москва. Кремль.

Василий Васильевич Кузнецов, первый заместитель Л. И. Брежнева по Президиуму, в этот день вручал в Георгиевском зале награды офицерам из группы «Альфа», особо отличившимся при штурме Дворца Амина и отмененным 28 апреля особым Указом Президиума Верховного Совета СССР.

Из семи человек, представленных Комитетом госбезопасности к званию Героя Советского Союза, после проволочек, проверок (а были и анонимки о якобы вывезенных «Альфой» драгоценностях) в списке осталось трое: Бояринов Григорий Иванович, 1922 года рождения, Карпухин Виктор Федорович, 1947 года рождения, и Козлов Эвальд Григорьевич, 1938 года рождения. Ордена Ленина выпали Романову, Голову и Полякову.

— Главное, не жмите сильно руку, — в который раз напоминали награжденным, намекая на преклонный возраст Василия Васильевича. — Ну и, конечно, не обнимать, не целовать, не задавать вопросов.

Заинструктировали так, что Карпухин забыл выступить с ответной речью…

Следующие награды «альфовцы» будут уже получать за освобождение заложников, захваты террористов: иногда казалось, что война переползла через Гиндукуш из Афганистана в нашу страну.

Военный корреспондент «Правды» Виктор Верстаков одну из первых своих афганских песен посвятит девятой роте Витебской воздушно-десантной дивизии, вместе с которой «альфовцы» штурмовали Дворец Амина.

Еще на границе и дальше границы
Стоят в ожидании наши полки.
А там, на подходе к афганской столице,
Девятая рота примкнула штыки.
Девятая рота сдала партбилеты,
Из памяти вычеркнула имена.
Ведь если затянется бой до рассвета,
То не было роты, приснилась она.
Войну мы порой называли «работа»,
А все же она называлась войной.
Идет по Кабулу девятая рота,
И нет никого у нее за спиной.
Пускай коротка ее бронеколонна,
Последней ходившая в мирном строю, —
Девятая рота сбивает заслоны
В безвестном декабрьском первом бою.
Прости же, девятая рота, отставших,
Такая уж служба, такой был приказ…
Но завтра зачислят на должности павших
В девятую роту кого-то из нас.
Войну мы подчас называем «работа»,
А все же она остается войной.
Идет по столице девятая рота,
И нет никого у нее за спиной…

Песня попадет в черные списки таможенников и первое время будет отбираться или стираться с магнитофонных кассет, вывозимых из Афганистана в Союз солдатами и офицерами.

Вообще бардовские песни первыми начали говорить правду об афганских событиях. Центральная печать первые два-три года, по стихам того же Верстакова, сообщала, как «мы там пляшем гопака и чиним местный трактор». А допустим, в солдатской газете десантников вначале вообще не разрешали писать, что дивизия находится за пределами СССР и что вообще это десантная газета: на фотографиях заретушевывались десантные эмблемы, тельняшки, не говоря уже о наградах. Было изменено и само название газеты, все журналисты печатались под псевдонимами, а фамилии офицеров, о которых писалось в Союзе, упоминать теперь запрещалось. Сообщения о геройских поступках звучали примерно так:

«Во время учебного боя рядовой имярек отразил атаку условного противника. За мужество и находчивость солдат награжден медалью «За боевые заслуги».

Если бой все-таки расписывался и никуда нельзя было спрятать раненых и погибших, под материалом просто ставилась пометка: «Из боевой истории части».

Только к концу 1981 года разрешили наконец писать, что часть — десантная, потом — что находится в ДРА. Про боевые действия все равно шло ограничение: в бою участвует не больше батальона, который в свою очередь ввязался в него в целях самообороны или защиты колонн с материальными ценностями.

Вот так понемногу, крохами пробивалась через цензорские ограничения афганская правда. Так что песни бардов и в самом деле были отдушиной для самих ребят-«афганцев»:

Я поднимаю тост за друга старого,
С которым вместе шел через войну.
Земля дымилась, плавилась пожарами,
А мы мечтали слушать тишину.
Я поднимаю тост за друга верного,
Сурового собрата своего.
Я б не вернулся с той войны, наверное,
Когда бы рядом не было его,
Последние патроны, сигареты ли
Мы поровну делили, пополам.
Одною плащ-палаткою согретые,
Мы спали, и Россия снилась нам…
Рассвет встает над городом пожарищем,
По улицам трамваями звеня.
Я пью вино за старого товарища,
А был бы жив он — выпил за меня.
10 ноября 1982 года. Заречье.

Словно что-то подтолкнуло Викторию Петровну, поднявшуюся в этот день раньше обычного и спустившуюся на кухню, вернуться в спальню. Тяжело ступая — ноги вновь начало ломить к стылости, — поднялась на второй этаж дачи. Торопливо открыла дверь и сразу вскрикнула: муж лежал на спине и, хрипя, силился подтянуть к горлу руки…

На следующий день с утра по радио звучала траурная музыка. В полдень диктор сообщил, что в 15 часов будет передано важное правительственное сообщение. И вновь полилась тихая ровная музыка.

Мало кто сомневался, что это будет известие о смерти Брежнева. Даже несмотря на то что еще на 7 Ноября все видели его на трибуне Мавзолея, привычно поднимавшего в приветствии руку перед проходившими по Красной площади войсками. Знало близкое окружение, что 10 ноября Леонид Ильич запланировал себе выезд на охоту…

Ждали только, кто станет председателем комиссии по похоронам. Хотя тоже мало кто сомневался, что прозвучит фамилия или Андропова, или Черненко, нового идеолога страны. Идеология, слово партии оставались главенствующими в политике страны, и поэтому справа от Генсека всегда стояли те, кто готовил это слово и кто обеспечивал его выполнение. Суслову, умершему в январе, уже успели соорудить за Мавзолеем бюст, хотя было принято решение хоронить там только генеральных секретарей и участников октябрьских боев. Слово было не только в начале…

Политбюро ко дню смерти своего Генсека выработало свои незыблемые правила: что положено при этом ему, а что не положено.

Впервые после смерти Сталина первые полосы газет были в траурных рамках. Был объявлен и траур по стране — отменялись увеселительные мероприятия, приспускались государственные флаги. Многие люди, как и при смерти Сталина, плакали. Не в таком количестве, конечно, и не так глубоко, но плакали, отдавая должное главному для русских людей итогу правления: при Брежневе не было войны. Об афганской кампании не говорили во всеуслышание, да к тому же это была война не народа, а участие ограниченного контингента войск в гражданской войне на стороне законного правительства. Мы же со времен Испании — да что Испании! — всю жизнь русские помогали кому-то воевать. Так что плакали, но гордились. Только, видно, нельзя плакать так долго, девять лет…

Среди приглашенных на прощание с лидером КПСС и Советского государства плакали Войцех Ярузельскнй, Фидель Кастро, Густав Гусак. Они, может быть, первыми почувствовали не только потерю друга, «старшего брата», но и смогли заглянуть вперед, увидеть нарушение стабильности между соцстранами и Западом. С Брежневым уходила целая эпоха, впоследствии названная эпохой застоя. Хотя в истории конечно же застоев не бывает. Тем более в истории такой огромной, в одну шестую часть суши, державы. Но слово про застой было сказано, и под его знаменем ринулись пробуждать, колыхать «уснувшую» страну — рысью, марш-броском, «до основанья, а затем» — новые поколения идеологов-политиков.

Но это уже другая и, к сожалению, не менее трагическая история нашего государства. Это другие книги, другие герои. А тогда, в год смерти Брежнева, на горных афганских кручах, в ущельях, «зеленке» разрастались боевые действия моджахедов против правительственных войск, которых поддерживали бесшабашные, выносливые, рвущиеся в первую шеренгу советские солдаты — шурави. И уже подсчитывались потери среди этой первой цепи за 1982 год, да только не значился в этих списках безвозвратных потерь «афганец номер один» — человек с густыми черными бровями, любивший быструю езду на автомобилях и старые рубашки, смотревший по вечерам фильмы про войну или альбомы с фотографиями природы, скончавшийся в своей постели холодным ранним утром 10 ноября. Его ружье, приготовленное с вечера для охоты и двадцать лет не дававшее осечек, на этот раз так и не выстрелило…

Январь 1990 г. — сентябрь 1991 г.

Москва — Кабул — Ташкент— Термез — Одесса — Киев — Челябинск — Чернигов — Карачаевск — Ростов-на-Дону — Сочи— Ленинград — Каунас — Витебск.


Примечания:



3

Советские



4

Среди погибших в Афганистане были также 190 советников, из них 145 офицеров.



39

Штаб 40-й армии, прибывший из Термеза в Кабул 4 января, переедет во Дворец Амина только в июне, когда из Москвы прибудет представитель ЦК и лично убедится, что афганцы сами отдают здание военным.



40

Воспоминания участников штурма Дворца под определенным грифом секретности хранятся в определенном архиве. Указ о награждении «мусульман» будет подписан только в апреле — после того как подаст свои списки КГБ по «Зениту» и «Грому»,



41

Напрасно ждала 40-я армия этих слов и объяснений. Выполнив свою задачу, она была тут же предана умолчанию ораторами-идеологами и практически в одиночку тащила на себе весь груз обвинений по Афганистану, отбиваясь лишь листовками из типографий дивизионных газет.



42

Мотострелковые части, пехота (солд. жаргон).



43

Звереныш (афг,).



44

Тоже самое происходит и в Чечне.



45

Через некоторое время Соединенные Штаты Америки так и поступят с Гренадой, Панамой, войдут в Ирак.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх