1

Детство и отрочество. - Первое знакомство с революционной литературой. - Ченстоховский монастырь и разочарование в религии. - Знакомство с рабочими - членами ПСП. Водворение из заграницы революц. литературы и оружия. - Убийство б. казачьего офицера Грекова. - Нападение на поезд и экспроприация перевозившихся казенных денег. - Убийство провокатора Банковского, члена Союза русского народа Пальчикова, заподозренного в шпионстве Шатковского, слесаря Червинского и жандарма Крыкливого. - Экспроприации казенных денег из винных лавок и убийства стражников. - Неудавшееся покушение на взрыв памятника Александра II. - Убийство мастера Дреера за шпионство. - Вооруженные нападения на волостные правления и конфискация паспортных бланков.

Родился я в крестьянской семье, 7 июля ст. ст. 1886 г. в деревне Гадь, Дзбовск. вол., Ченстоховск. у., Петроковск. г. Наша семья состояла из отца, матери, шести братьев и четырех сестер. В семье я был самым младшим. Отец мой умер на пятом или четвертом году моей жизни. Вся семья, во главе со старшим братом и матерью, решила, чтобы я учился на священника (ксендза). После окончания мною одноклассного волостного училища я был своим старшим братом устроен в гор. Ченстохове на репетицию, вначале у студента VIII класса гимназии Вас. Ник. Эшенбах, а затем у родственника священника Адамчика, Иосифа Адамчика, студента VI класса гимназии. Брат мой хотел с помощью указанных репетиторов подготовить меня к вступлению в Вацлавскую духовную семинарию.

Ввиду моей жизни вблизи границы с Германией мне еще в детстве попадала в руки революционная литература, и я уже с молодых своих лет был развит революционно. Проживая в гор. Ченстохове, рядом с Ченстоховским монастырем Божьей Матери, я присматривался к огромным массам богомольцев, стекающихся с разных мест в Ченстоховский монастырь. Среди этих богомольцев была преимущественно нищета деревенская и городская. Люди эти приносили с собой продукты преимущественно из дома, а деньги, приносимые ими за разные религиозные обряды, отдавали в жертву монастырю. Видя весь этот народ и слыша все его вопли, ры-{366}дания и молитвы скорби перед иконой Божьей Матери, я задал себе вопрос, неужели Бог всемогущий и Божья Матерь могут равнодушно смотреть на всю эту скорбь народа. Я пришел к заключению, что никакие молитвы и слезы не освободят народ от рабства, а нужна для избавления от произвола и насилия активная борьба.

Насколько помню - в конце 1904 г. я сильно простудился и заболел воспалением легких. Для лечения был из Ченстохова перевезен к матери в деревню. Как мне помнится, это было весною 1905 г., я был у своего дяди Теодора Сукенника, у которого был ресторан в фабричной деревне Бляховня. Там я познакомился в праздничный день с приехавшими гулять в лес из города рабочими Антоном Змудским и Квятковским. Оба они проживали в Ченстохове по Кавей ул., и я из разговора с ними узнал, что они состоят членами Польской социалистической партии, я стал просить их ввести меня в партию, на что они согласились, причем предложили мне приехать к ним в город. В указанное время я к ним явился, и они познакомили меня с окружным агитатором Андреем Гротовским по кличке «Генек».

Это был рабочий и очень интеллигентный человек и настолько идеальный, каких больше встречать мне не приходилось. Он за преследование бандитизма как в среде партии, так и вне был в 1908 г. убит бандитами.

Андрей Гротовский, узнав от меня о моих знакомствах с гербской таможней и вообще со всеми условиями на границе, решил это использовать для партии. С этой целью познакомил меня с окружным партийным техником Янотом, по кличке «Лукаш», и инструктором боевой организации, по кличке «Адам» (фамилия мне неизвестна). С указанными лицами было решено водворять из-за границы через гербскую границу литературу и оружие. Для этой цели в Германии в гор. Люблинце был устроен центральный склад в книжном магазине Максимилиана Ржезничка и другие складочные помещения в прусских Гербах у железнодорожника Болеслава Вятрека и у трактирщика Евгения Зоненфельда. С помощью контрабандистов и машинистов на Гербской дороге че-{367}рез гербскую границу в Польшу было водворено очень много литературы, браунингов, маузеров и патронов к ним.

Однажды, когда русский поезд с прусской станции Гербы вернулся на нашу станцию Гербы, чинами таможни был произведен осмотр поезда и пассажиров. Тогда, уже после первого осмотра поезда, железнодорожный жандарм Гриб с чинами таможни вторично произвел обыск паровоза, в тендере которого в углу было запрятано механиком Городецким пять или шесть маузеров. Последние и были найдены. Было установлено, что это указано кондуктором Денишуком, который впоследствии скрылся. Однако, по словам инструктора Эдмунда Тарантовича, он был им убит в Люблине.

Частичный склад на русской стороне для удобной отправки в город был мною устроен у Цельмера, начальника станции Бляховня Гербской дороги. Однажды, когда у него находилось довольно много литературы, он от секретаря жандармской канцелярии Гербской дороги получил секретно предупреждение, что ночью у него будет обыск, который действительно состоялся, но ничего найдено не было.

У меня были знакомые также в среде Национал-демократической партии в Ченстохове. Приезжий Виталис Михальский обратился ко мне с просьбой водворить для его партии около двенадцати пудов литературы. Это мною и было выполнено. Их литература была доставлена к садовнику в имение Бугаславского под Ченстоховом.

В начале 1906 г. два еврейчика партии «сионистов» приехали из города в деревню Малица за своей литературой. На пути (шоссе) в деревню Бляховня их поймал ездивший под охраной драгун Греков, лесничий имения князя Михаила Александровича, и передал полиции.

Лесничий Греков проживал в соседней со мною деревне Влащики, я познакомился с ним лично и бывал у него часто. Он показывал мне часть отобранной литературы, которая в большинстве была на еврейском языке. На мой вопрос - почему он оставил себе брошюры на еврейском языке, он ответил, что по-еврейски он учен хорошо и что таких людей, как он, в России мало и что он уже изъездил всю Россию в длину и ширину. Грекову было лет около сорока и жил один, {368} а семья его где-то в России. Это был казацкий офицер, и были даже сведения, что он командовал где-то экзекуцией, ввиду чего был переброшен в другое место, чтобы скрыть о себе следы. Это был человек особой проницательности. Все о нем было мною доложено партии, которая и решила убить Грекова. С этой целью инструктором боевой организации Адамом на разведку был командирован боевик Евгений Холубецко «Вацек», с которым я пошел на квартиру к Грекову. «Вацека» Грекову я отрекомендовал как своего товарища, но Греков задал вопрос, кто он и где работает, и подозрительно смотрел на меня. Через несколько дней боевик Евгений Холубецко Конст. Гинал (рабочий завода Гантке) и еще один или два боевика, клички которых и имен не помню, отправились убить Грекова, что и было исполнено в его же квартире.

В апреле месяце 1906 г. было мною получено распоряжение от инструктора «Адама», окружн. агитатора Эдварда и техника по партии «Лукаша» - во что бы ни стало к 1-му мая доставить типографию из Германии в Ченстохов. С этой целью я отправился в Германию в город Люблинец, где со склада в разобранном виде получил типографию со шрифтом, весом около десяти пудов. Так как германская жандармерия пособляла русской и уличенных в чем-либо революционном выдавала, то мне в большинстве случаев приходилось революционный груз перевозить из Люблинца к границе на извозчиках. Доставив типографию к границе в деревню Калина в ресторан Замеля, я отправился пешком в прусские Гербы и, встретив знакомого контрабандиста, направил его на русскую сторону в деревню Выразов с письмом к контрабандисту Владиславу Блащику, которого просил неотлагательно прийти ко мне с другими людьми. Вечером Блащик явился ко мне, заявив, что он пришел лишь один, т. к. сегодня нет знакомых на пограничных постах солдат, что он вернется домой и придет ко мне за типографией завтра. Распрощавшись со мною, Блащик ушел домой (вечером). Я остался ночевать в деревне Калина и рано утром, придя на прусскую станцию Гербы, узнал, что Блащик ночью при переходе границы убит солдатом около кордона. Так как рогатка была уже открыта, я сейчас же отправился на русскую таможню, {369} при выходе из которой встретил жандарма Гриба, которого и спросил о случившемся с Блащиком. Гриб, как видно, был доволен смертью Блащика и, зная о моих дружеских отношениях с покойным, иронически посмотрев на меня, сказал, что он как раз идет к нему. Я попросил его взять меня с собой. Мы, выйдя за кордон в поле, приблизительно в сорока шагах от границы увидели труп Блащика (покрытый шинелью). Рядом стоял часовой. Увидев труп одного из моих лучших с детства товарищей, я поклялся отомстить этому гербскому кордону пограничной стражи. В момент, когда я уходил от трупа Блащика, поездом из Ченстохова прибыла комиссия к покойному, состоящая из военного врача, тов. прокурора и следователя. Я поспешил в деревню к родителям покойного, чтобы они сейчас же отправились в Гербы и просили выдать труп сына, что и было сделано. Я на следуемые с меня деньги купил покойному хороший гроб, белый венок с красными лентами и надписью «От товарищей и родителей - борцу за свободу». Труп покойного проводили на приходское кладбище в деревню Конописка немногие крестьяне дер. Выразов и товарищи, рабочие завода «Бляховня».

При покойном судебно-жандармскими властями было найдено мое письмо, написанное покойному накануне смерти, в котором я просил его прийти ко мне в Германию. Жандармы удержали это в секрете и организовали за мною слежку, о чем было сообщено и германской жандармерии. При переходе мною русской таможни уже сразу за мной следили шпионы, куда я ни повернусь. Германский жандарм начал секретно собирать обо мне сведения и случайно расспрашивал того же жел.-дор. служащего, у которого был склад оружия и литературы. Типография была мною передана контрабандисту Францу Моравцу, который и доставил ее в Ченстохов. Дальнейшая моя работа на границе по водворению из-за границы революционного груза была для меня ввиду начатой слежки невозможной, и она была прекращена.

Инструктора боевой организации «Адама» сменил инструктор Казимир Малаховский, по кличке «Юзеф», который очень меня любил и называл «Малым», хотя моя кличка была «Эмиль». Юзефу я предложил отомстить за покойного Бла-{370}щика. Я предложил конфисковать деньги гербской таможни во время перевозки таковых с Герб в государственный банк в гор. Ченстохов. Гербская дорога в то время еще не имела почтового вагона. День перевозки денег держался в секрете. Деньги всегда перевозились старшим досмотрщиком таможни Киселевым, кассиром Дымяненко и четырьмя солдатами пограничной стражи, причем досмотрщик и кассир помещались с деньгами во втором классе вагона, а солдаты в третьем классе соседнего вагона.

План нападения был выработан нами: экспроприировать деньги после прибытия поезда в Ченстохов, когда с деньгами идут в банк по Театральной улице.

Для установления дня перевозки денег с таможни в банк я обратился к моему знакомому фельдшеру Гербской дороги Францу Куделько, проживающему в Гербах и находящемуся в близких отношениях с досмотрщиком таможни Киселевым. Киселев был самым зловредным для служащих таможни, которые сильно жаловались на него, и партией было постановлено его во время нападения убить. У фельдшера Франца Куделько я узнал после обеда накануне перевозки денег. Я тотчас же отправился в Ченстохов на квартиру инструктора Юзефа и сообщил ему, что завтра будет перевозка денег. Было решено, чтобы я тотчас же отправился поездом домой и завтра поездом, которым поедет кассир, прибыл в Ченстохов и раньше кассира явился на Театральную улицу к заранее расставленным боевикам. Все было мною выполнено и, выйдя из поезда на Театральную улицу, встретил инструктора Юзефа, боевиков Канецкого по кличке «Антек», Славека, кличка «Иовиш», Холубецко, кл. «Вацек», Владислава Стромбек, кл. «Владек». Остальных не помню. Так как не все боевики явились на место вовремя, то с этим количеством людей совершить нападение нельзя было. Нападение не состоялось.

Мы же, боевики, ушли на улицу девы Марии, причем Казимир Малаховский - «Юзеф», я и кто-то еще из своих вошли в кондитерскую Рудзкого, а остальные расположились на скамейках улицы. К нам в кондитерскую вошел кто-то из боевиков и заявил секретно, что офицер (штаб-{371}ротмистр драгунский) Позняк направился с улицы Девы Марии по Александровской. Мы тотчас же вышли на улицу, вразбивку направились вслед за Позняком. Впереди шли боевики Канецкий, «Антек», Славек, «Иовиш», Владислав Стромбек, «Владек», которые пустили Позняка на Короткую улицу, по которой он шел в свой эскадрон, и там же убили его из браунинга. Офицер Позняк был одним из самых жестоких офицеров, как усмиритель со своим эскадроном. За это и был приговорен партией к смерти.

Мы с Юзефом решили, что нападение на кассира гербской таможни лучше совершить в пути и в поезде. С этой целью я отправился с Малаховским в Гербы, где познакомил его с фельдшером Куделько. Как раз в это время к фельдшеру зашел жандарм Гриб и, поздоровавшись с нами, вскоре ушел, я же с Малаховским, поговорив с Куделько по делу перевозки денег, ушли в ресторан вблизи Гербской рогатки, а затем поездом вернулись в Ченстохов. Нами было решено, что для нападения достаточно десяти человек, из коих Юзеф, Вцисло (слесарь завода Гантке, впоследствии, как инструктор, был убит шпионами в Варшаве) и еще один, имени и клички его не помню, - хорошо одетыми уедут в день нападения утренним поездом в Гербы, а остальные боевики выйдут на станциях Гнашин и Островы и на обратном следовании поезда в Ченстохов на этих же станциях сядут в поезд. Юзеф и Вцисло поедут вторым классом вместе с кассиром. Начать нападение было решено, когда поезд тронется со станции Гнашин. Мы получили сведения от Куделько накануне перевозки денег. Юзефом было решено, что, так как меня знают все жел.-дор. служащие и почти все жители деревень на протяжении от Герб до Ченстохова, то я лично участвовать в нападении на поезд не буду и лишь он один с боевиками отправится поездом, а я останусь в Ченстохове наблюдать за всем, что будет происходить на станции и в городе после нападения.

Я спал у Малаховского, «Юзефа», на одной с ним кровати, а утром рано пришел к нам Евгений Холубецко, кл. «Вацек», чтобы с Юзефом идти на поезд. Вид Вацека был печальный и ни малейшей улыбки на устах, как это бывало {372} раньше. Юзеф и Вацек, уходя на поезд, поцеловали меня, сказав «Прощай, Малый», и с тем ушли. Я еще продолжал лежать на кровати до десяти часов, а затем, быстро одевшись, закрыл на ключ комнату и ушел на станцию Гербской дороги. Не доходя станции, я увидел, что поезд из Герб полным ходом вошел на станцию. В то же время я услыхал за собою топот лошадей. Повернувшись, я увидел драгунский полк и бригаду пограничной стражи. Всадники несутся полным ходом по направлению на ст. Страдом. Я ввиду этого быстро направился на улицу Страдом к партийному старому работнику, сапожнику Павликовскому, и направил его сына на станцию, чтобы он узнал новости. Мальчик скоро вернулся, заявив, что в поезде было нападение, и на станции в зале лежит много убитых, в том числе и офицеры. Я тотчас же отправился в Раков (деревня в трех верстах от города, где завод Гантке), рассчитывая там встретиться с боевиками после нападения. Около Ракова я встретился с боевиком Константином Гиналом, кл. «Костек», который, неся ботинки в руках и сам босиком, приближаясь ко мне, заявил: «Холера, что ты наделал этим своим нападением, Юзефа больше не увидишь; вот это его браунинг (показывая таковой), и Вацек также убит». Эти слова как громом ударили по мне, но мне нельзя было терять времени. Я быстро направился в город на квартиру Малаховского, «Юзефа», в которой были браунинги и сложенные (готовые) бомбы; из которых вынув запалы, разобрал таковые на части, и все это немедленно перенес на склад в Раков.

Оказалось, что в этот день случайно с пограничного объезда из Герб в Ченстохов тем поездом, в котором произошло нападение, возвращались генерал Варшавского военного округа пограничной стражи генерал Вастерлинг и генерал Ченстоховской бригады граф Цукато, полковник Бржезицкий и драгунский офицер Лагуна. Офицеры эти заняли второй класс вагона, и кассиру таможни пришлось с досмотрщиком ехать в пульмановском вагоне третьего класса вместе с пассажирами и конвойными. Юзеф и Вцисло, кл. «Тытус», хотя имели билеты 2-го класса, перешли в третий, причем Малаховский, «Юзеф» занял место напротив {373} досмотрщика Киселева, с которым рядом сидел кассир Дымяненко. Вошедшие в вагон остальные боевики на ст. Гнашин обратили на себя внимание солдат конвоя. Боевик «Юлек», по фамилии Ендральский Юлиан (слесарь завода Гантке, лет около двадцати), с маузером занял место на площадке вагона, по соседству с вагоном, в котором ехали офицеры. Когда поезд тронулся со ст. Гнашин, инструктор Малаховский пристрелил Киселева; солдат и кассира имелось в виду лишь разоружить, но те открыли пальбу, и потому были перебиты боевиками. Были убиты: четыре солдата конвоя, пятый, денщик офицеров, выскочил в окно на ходу поезда на мосту и убился, кассир Дымяненко и досмотрщик Киселев также убиты. Простреленный из винтовки боевик Вацек, выбежав на подножку вагона, выстрелом из браунинга в рот покончил с собой; инструктор Юзеф, кем-то шестью выстрелами тяжело раненый, выскочив из вагона, упал и не мог подняться. Офицеры, находящиеся во втором классе, услыхав стрельбу в соседнем вагоне, хотели прорваться с браунингами в руках в вагон, где было нападение, но на площадке своего вагона выстрелами из маузера боевиком Ендральским были убиты генералы Вастерлинг, Цукато и ранен полковник Бржезицкий, а драгунский офицер Лагуна залез под скамейку, и его не тронули.

Боевиками было взято девять тысяч рублей, из коих в партию сдано лишь семь, и одна винтовка. Раненого Малаховского боевикам пришлось оставить, отобрав у него браунинг, который он сам им передал. Из участвовавших в этом нападении боевиков лишь одному Константину Гиналу удалось прорваться в Раков, пока войска оцепили прилегающую нападения территорию, остальные боевики, Юлиан Ендральский, кл. «Юлек», Тадеуш Славек, «Иовиш», Вцисло, кл. «Тытус», Юзеф, Легут, Владислав, Стромбек, кл. «Владек», Болеслав Зюлковский, кл. «Черный», «Коваль» были оцеплены в лесу, но они залегли в болотах и незамеченными пролежали до ночи. Все пробрались куда следовало. Малаховского, «Юзефа» жандармы нашли у жел. дороги раненым; никого больше не арестовали и не судили, кроме Малаховского, которого, вылечив, присудили к смертной казни, но {374} генерал-губернатор Скалон заменил казнь бессрочной каторгой.

После гербского нападения в Ченстоховской боевой организации произошли многие изменения. В это время я был старшим „шестерки". Шестерка считалась более благонадежной и была законспирирована от остальных. Было точно установлено, что боевики гербского нападения Коваль, Стромбек - кл. «Владек», Болеслав Зюлковский - кл. «Черный» - присвоили себе из конфискованных денег две тысячи рублей. Часть якобы имели передать Славеку и Ендральскому.

Затем были организованы нападения при перевозке денег из контор или когда деньги фабрик и заводов уже были приготовлены в конторах к выплате рабочим. В организации началось расследование, кем совершаются эти налеты. Окренговцами [72] по агитации Эдвардом и по боевой Зузиславом это расследование было поручено мне. Я был недоволен этим поручением, что являюсь каким-то защитником фабрикантов, но, так как это касалось причастности к налетам членов боевой организации и цельности ее, то я ничего не возражал (да и не имел права). Я принялся за дело и установил, что в этих налетах участвуют боевики: Тадеуш Славек, Владислав Стромбек, Коваль, Антон Канецкий, Болеслав Зюлковский, два боевика Соц.-демократической партии Польши (кличек и фамилий их не помню, но один или, кажется, оба по приговору своей партии были убиты) и еще два бандита, два брата по фамилии Бенбны, которые попали в руки полиции и были расстреляны по приговору полевого суда. Владислав Стромбек, кличка «Владек», за присвоение себе части денег гербского нападения и организацию налетов был по приговору партии убит мною и боевиком Адамом Голомбом. Причины его убийства по приговору партии были оповещены отдельной прокламацией без указания гербского нападения из-за конспирации. {375}

Вторая половина 1906 г. для ченстоховской боевой организации прошла мало заметной. Осенью 1906 г. ченстоховскую боевую организацию принял инструктор Ян Кванинский - кл. «Каспер» и окренговец по боевой организации Ян Клемпинский по кл. «Зенон».

Летом 1906 г. после убийства боевика Владислава Стромбека я с окренговцами Эдвардом и Зузиславом во избежание убийства меня ченстоховскими бандитами был выслан в Варшаву в распоряжение местной боевой организации. Я прибыл в Варшаву по адресу на Вспульную ул., дом 18, квартиры и фамилии не помню. Там встретил инструкторов боевой организации Рольника, кл. «Иовиш», Юлиана Ендральского, кл. «Юлек» и женщину из штаба боевой организации Ванду; остальные были мне незнакомы. В Варшаве мне очень не понравилось, и я просил откомандировать меня обратно в Ченстохов. На этой же квартире в Варшаве я познакомился с боевиком по кличке «Буржуй», который впоследствии участвовал в убийстве начальника Варшавского сыскного отделения Грина и был ранен выстрелом в руку.

Вернувшись из Варшавы в Ченстохов, я стал выполнять прежние свои обязанности по боевой организации. По распоряжению инструктора Каспера отправился на разведку в деревню Зрембице в волостное управление с целью конфисковать паспортные бланки. Вернувшись с разведки, я нанял подводу и на третий день я, Каспер, Виктор Вцисло, «Кмициц», Антон Гуральчик, кл. «Заглоба» и Богдан отправились в Зрембице, где и конфисковали паспортные бланки. Крестьяне деревни, узнав о нападении на волостное управление, сбежались к нам навстречу, причем толпою была открыта стрельба из ружей, но мы во избежание жертв стали стрелять верхом по направлению к толпе, и люди разбежались, а мы сели на подводу и уехали в Раков.

В 1906 г. из Ченстохова за границу на боево-инструкторскую школу был послан организацией пом. управляющего пивоваренным заводом Шведе некий Александр Байковский, по кл. «Каспер», с которым я познакомился через окружного агитатора Андрея Гротовского. Байковскому было лет около двадцати. Хотя у него были мать и се-{376}стра, которые имели лавку по Краковской ул., Байковский проживал на заводе, где у него была небольшая комната. Я у Байковского бывал часто и ночевал. Байковскому было поручено сорганизовать «шестерку», что он и выполнил, и с ней же организовал неудачное покушение на жандармского унтер-офицера Венской дороги, который был лишь ранен. При этом нападении боевиками на улице был убит солдат драгунского полка, который пытался их задержать. Байковский лично в этом покушении не участвовал, но после этого покушения был арестован жандармским полковником Бельским, но вскоре освобожден. Затем через несколько дней вызван Бельским по телефону в «Английскую» гостиницу и там же снова арестован и вскоре освобожден. Об этом было напечатано в ченстоховской газете. Аресты и освобождения Байковского были для меня очень подозрительны, и Байковский после вторичного освобождения произвел на меня впечатление человека, у которого в душе произошли серьезные перемены. О замеченном мною я пока никому не говорил, но через некоторое время мною получены были сведения от самого же Байковского, что он предложил партии организовать нападение на казначейство в Новорадомске и что Байковский для этой цели хочет взять меня своим помощником и направить на разведку в Новорадомск по адресу его знакомых. Получив эти сведения и встретив инструктора Каспера, я спросил его - давно ли он видел Байковского, на что он ответил, что уже свыше недели. О замеченном мною я больше не мог молчать и заявил Касперу, что Байковский производит на меня впечатление подозрительного человека и я советую быть с Байковским хотя временно осторожным. Каспер моим словам сильно обрадовался, заявив, что Байковский - провокатор и что эти сведения получены от агента ченстоховской тайной полиции Херца, которым было передано, что Байковский вошел в тайное соглашение с полковником Бельским раскрывать боевую организацию. Байковскому с целью его убийства были два раза назначены свидания, но Байковский не явился. Мне они не хотели говорить об этом ввиду дружеских отношений с Байковским, которого я мог бы пожалеть. Каспер приказал мне во что бы то ни стало убить {377} Байковского на заводе или же в квартире, или же, насколько сумею, то и в другом месте. Получив это распоряжение, я отправился на завод к Байковскому и заявил, что прислан к нему по поручению Ванды из штаба боевой организации. Последняя якобы его ждет в Ракове и хочет во что бы то ни стало его видеть. С ее слов я заключил, что его Байковского, хотят выслать из Ченстохова на партийную работу в другое место ввиду его арестов. Байковский дал мне рубль, чтобы я шел к вокзалу за извозчиком и ехал на Краковскую улицу, а там около мельницы Пильца подождал его. Ждать мне пришлось недолго, и мы уехали в Раков. По дороге я ему посоветовал не подъезжать к самым семейным домам из-за конспирации, а не доезжая отпустить извозчика и пойти пешком. Он согласился. Не доходя заводского сада в Ракове, я, отстав нарочно от Байковского шага два, вынул браунинг и хотел стрелять, но патрон в браунинге оказался отсыревшим. Байковский увидел браунинг у меня в руке. Я притворился, что перекладываю из кармана в карман. Мы с Байковским пришли на квартиру члена окружного комитета Барона. Он послал за Каспером, которому по секрету передал о случившемся, и просил его, чтобы он заявил Байковскому, что Ванда уехала в город по делу и придется пойти к ней туда. Я же за это время получил к браунингу патроны. Мне, Касперу и Байковскому женой Барона был предложен ужин, но Байковский отказался и все время печальный ходил по комнате. Вдруг обратился ко мне, чтобы я ему дал браунинг, так как у него нет, и он боится быть убитым бандитами. Я ответил Байковскому, что лично своего я дать ему не могу, но завтра со склада я принесу ему на квартиру, сегодня же он в город уходит вместе с Каспером, и я их буду сопровождать до фабрики «Ченстоховянка», куда мне надо идти по делу. Поздно вечером (было темно) я, Каспер и Байковский вышли и направились по дороге в город. Миновав контору завода Гантке, Каспер и Александр Байковский шли по дорожке рядом, а я сзади них. Вынув браунинг, я тремя выстрелами убил Байковского. Каспер ушел в город, а я вернулся в Раков. Ченстоховской организацией о причинах побудивших ее убить Байковского была выпущена особая прокламация. {378}

Насколько помню, до убийства Байковского по распоряжению же Каспера я с боевиками Виктором Вцисло кл. «Кмициц», Антоном Гуральчиком, кл. «Заглоба», Хржаном и Богданом отправился на улицу Св. Варвары, где нами были конфискованы деньги казенной винной лавки. После этого вернулись обратно в Раков. Каспер, как мне помнится, сейчас же после убийства Байковского уехал в Заверце, где была «шестерка» местной боевой организации, с которой он и пошел конфисковать паспортные бланки в деревню Владовице той же волости. При нападении был задержан крестьянами и передан казакам, которые, как говорили очевидцы, ужасно его избили и перевезли в Бендзинскую тюрьму, а затем в Х павильон Варшавской цитадели, где Варшавским военно-окружным судом был приговорен к смерти, но генерал-губернатор Скалон заменил ему казнь пятнадцатью годами каторги. Он был сослан в Орловскую каторжную тюрьму. После февральского переворота вышел на волю.

На место Каспера инструктором боевой организации на Ченстоховский и Домбровский районы (округа) был прислан Эдмунд Тарантович, кличка «Альбин», слесарь из гор. Люблина. Постановление на выполнение боевой организацией террористических актов всегда выполняла экзекутыва [73] окружного комитета, постановление которой передавало окренговцу по б. о., а тот через инструктора приводил в исполнение.

Весною 1907 г. я от Альбина получил распоряжение убить кондуктора Гербской дороги Пальчикова, который был членом Союза русского народа и занимался шпионством. С этой целью я отправился к знакомому начальнику станции Ченстохов II-й Гербской дороги и справился о времени сопровождения Пальчиковым поезда на станцию Гантке. Получив желаемые от Кострежембского (начальника) сведения, ушел. В день приезда Пальчикова на ст. Гантке я, взяв с собой боевика Бертольда Брайтенбаха, кл. «Витольд», отправился с ним на станцию ко времени прибытия поездов. На станции не пришлось ждать долго. Прибыл поезд. Из него {379} вышел кондуктор Пальчиков, поздоровался со мной. В нескольких шагах был убит нами, и я с Витольдом вернулись в Раков.

По распоряжению Альбина убит кельнер Владислав Шатковский, член партии ПСП революционной фракции, по кличке «Шустка», которого я знал лично. «Шустка» работал в агитационной организации и в таковой были с ним какие-то спорные дела, по которым он предавался партийному суду. У организации имелись какие-то сведения, что он занимался шпионажем, и было решено убить его. Я в этой истории мог лишь сообразить, что этих сведений для убийства Шатковского мало, но раз мне приказано, я должен был исполнить. В один воскресный день, взяв с собой Бертольда Брайтенбаха, я отправился из Ракова в город за Шатковским. Встретив его по указанному адресу, передал ему, чтобы он со мной отправился под Раков на партийный суд, о котором ему было известно. То, что я боевик, Шатковскому было известно. Он ушел с нами под Раков, на лугу по берегу притока реки Варты был убит мной; я с Брайтенбахом вернулись в Раков. В этом, насколько мне известно, была инициатива окренговца по агитации, кл. «Мацей», но мне все же кажется, что он убит безвинно, хотя в «Работнике» напечатано, что за шпионство.

Получено было мною в то же приблизительно время распоряжение от Альбина убить слесаря завода Гантке Стефана Червинского, брат которого занимал в социал-демократии Польши и Литвы видное место. Червинского я лично не знал, но знал его боевик Хлебный, по кл. «Кароль», который недавно поступил в организацию. Я узнал, что Червинский проживает в предместье города Остатний Грош, ходит на завод Гантке в Раков по линии Венской дороги и работает во второй смене. Взял с собой боевика Кароля. Приблизительно в 5 час. вечера мы дождались на линии дороги Червинского, идущего на работу. Кароль, будучи с ним знаком, обратился к нему за спичками, но тот ответил, что не имеет, и вдруг стал бежать. Мы нагнали его и выстрелами из браунингов убили. На труп была мною положена записка, написанная моей же рукой, что он убит за шпионство боевой {380} организацией ПСП революционной фракции. Я и Кароль вернулись в Раков.

Мною было получено распоряжение от Альбина убить вахмистра уездной жандармерии Крыкливого и унтер-офицера жандарм. Онискевича. По разведке было мною установлено, что как Крыкливый, так и Онискевич в неопределенное время дня выходят из жандармского управления и по улице девы Марии и Доязд ходят на вокзал Венской дороги и что у Онискевича имеется невеста, к которой он заходил довольно часто в неопределенное время дня. Было решено вахмистра Крыкливого убить первым. Я, взяв с собою четырех боевиков: Хлебного, кл. «Кароль», Данеля, Поважного и Бертольда Брайтенбаха, отправился с ними из Ракова в город, при чем указал, что убью я и Брайтенбах, Кароль и Данель будут ходить впереди нас на некотором расстоянии, Поважный же по другой стороне улицы. В таком порядке мы стали прогуливаться по улицам Девы Марии и Доязд. Находясь в первой аллее ул. Девы Марии, мы издалека увидели, что вахмистр Крыкливый пошел на улицу Доязд и по ней на вокзал. Мы медленно направились на ул. Доязд, рассчитывая в это время вблизи вокзала, на обратном пути, встретить Крыкливого. На ул. Доязд мимо нас с вокзала прошел унтер-офицер Онискевич и через короткое время с вокзала нам навстречу в сопровождении какого-то военного вышел вахмистр Крыкливый. Как раз напротив ул. Николаевской Крыкливый поравнялся со мной и Брайтенбахом; выстрелами из револьвера был убит нами наповал.

После этого унтер-офицера Онискевича поймать долго не удавалось, и я был занят другими террористическими актами. По распоряжению Альбина я отправился в разведку в посад (местечко) Ольштын с целью перебить там стражников и конфисковать деньги казенной винной лавки. В день какого-то местного праздника прихода Ольштын я, взяв с собой четырех или пять боевиков, отправились в Ольштын. На рынок, где было довольно много народа, мы вошли двойками, причем мною и Антоном Гуральчиком был убит стоящий на улице стражник и отобран у него браунинг. После этого все мы направились в винную казенную лавку, где конфискова-{381}ли деньги, и ушли в Раков. Насколько помню, в этом нападении участвовали: я, Антон Гуральчик, Виктор Вцисло, Данель и, насколько помню, Поважный и Богдан.

Несколько дней спустя Альбином мне приказано было отправиться в Ольштын на разведку на убийство стражников и конфискацию денег винной казенной лавки. Произведя разведку, я взял с собой вышеуказанных боевиков и Бертольда Брайтенбаха. Из Ракова мы отправились в Ольштын. Придя в Ольштын и найдя в трактире двух местных стражников, я, Бертольд Брайтенбах и Вцисло убили таковых. Отобрав у убитых револьверы, мы с ожидавшими нас на дворе боевиками направились в винную лавку, куда вносили в это время привезенный из города спирт. Деньги в лавке были нами конфискованы, казенные почтовые марки, и мы перебили в лавке всю посуду со спиртом. Расписавшись в контрольной, что это сделано боевой организацией ПСП рев. фракции, ушли в Раков.

Как-то в это же время Альбин мне и Брайтенбаху приказал совершить нападение на винную лавку в Ракове, где в дни выплаты рабочим бывало много денег. На следующий день после выплаты рабочим с утра черным ходом мы с Брайтенбахом прошли на кухню лавочника, от которого потребовали выдачи денег. Он уверял нас честным словом, что деньги вчера вечером увезены в город. Я принялся за обыск в квартире, но он и две дочери уверяли, что найденные у него деньги их собственные. Мы их оставили и ушли. Вскоре после этого Альбин дал мне распоряжение произвести на эту лавку второе нападение в день выплаты рабочим на заводе и уничтожить весь спирт в лавке. С этой целью я взял боевиков из города, незнакомых жителям Ракова, Владислава или Владимира Сырька, и еще двух, которых ни фамилий, ни кличек не помню, и отправился с ними в Раков. Озлобленный первой неудачей нападения, приказал одному боевику направиться на кухню и никого не выпускать, а другому стоять на улице. Сам я с четвертым боевиком ворвался в лавку через окно в двери, которое служило для выдачи (продажи) спирта. Вскочив в лавку, я именем партии попросил выдать казенные деньги и, получив таковые, стал уничтожать спирт, {382} который на кухню и по улице лился рекой и от запаха которого мы в лавке задыхались. Все четвертные, которых было много, были мною выброшены на улицу.

По распоряжению Альбина в начале лета на Малой улице мною, Бертольдом Брайтенбахом, Виктором Вцисло, Антоном Гуральчиком и еще кем-то был убит околоточный надзиратель и его телохранитель городовой (фамилии их не помню).

По распоряжению окренговца боевой организации Клемпинского, кл. «Зенон», и инструктора Альбина я занялся разведкой ночью смены часовых у памятника Александра II, который стоял рядом с Ченстоховским монастырем. Около стен последнего также находился патруль (городовой и два солдата); приходилось устанавливать, где они находятся ночью. На этой разведке мне три ночи пришлось пролежать в кустах монастырского или городского сада, рядом с памятником, над которым высоко горела большая электрическая лампа. Кругом памятника, на возвышенном его месте, ходили двое часовых, которые, как мне казалось, через каждые два часа сменялись. По моему мнению, нападение это должно было окончиться неудачей, но по распоряжению Зенона, который решил сам принять участие в этом нападении и который заявил, что если он не взорвет этого памятника, то расстреляет его из маузеров, мы приготовились к нападению со взрывом. Для этой цели были выбраны одни из лучших боевиков местной организации и приезжих два или три человека. Для взрыва было приготовлено четыре карбонитовых бомбы, весом свыше 20-ти фунтов, причем карбонит считается в два или в три раза сильнее динамита; кроме этого динамитная кишка весом около 20 фун., которую следовало набросить на самую фигуру Александра II, а бомбы в четырех углах гранитного пьедестала, на котором стояла фигура. В указанное время мы, боевики, во главе с Зеноном и Альбином со всеми боевыми припасами явились ночью в кусты городского сада, рядом с памятником. По распределению функций каждого: я с Альбином, а Гуральчик с Брайтенбахом должны первыми подползти к памятнику, к его наклонной стенке насыпи, по которой кругом памятника ходили {383} часовые. Достигнув памятника, мы должны, прыжками тигров, вскочить на насыпь, схватить солдат, отвести в сторону, связать таковых, а если окажут сопротивление, то я и Брайтенбах должны их убить. Идя на это нападение, я знал в душе, что связывать солдат нам не придется, а убивать - да. Я был недоволен этим планом, т. к. предусматривал, что, если быстро после нападения сориентируются войска, то нам придется, хотя и ночью, при отступлении иметь с ними серьезную встречу. При мысли же о том, что после взрыва все святые монастыря со своими монахами полетят на пол, я внутренне хохотал. Мы ожидали смены часовых, а в это время в старой части города Ченстоховце вспыхнул пожар, солдаты из находящегося вблизи военного госпиталя стали выходить на пожар, и нам пришлось уйти, не совершив нападения.

По распоряжению Альбина за шпионство мною и Брайтенбахом на дорожке, ведущей из Остатнего Гроша на Раков, был убит нами идущий на работу мастер завода Гантке, по фамилии Дреер. На трупе убитого была мною оставлена записка, написанная моей же рукой, что убит как шпион боевой организацией ПСП рев. фракции.

Того же дня после убийства я был откомандирован из ченстоховской организации на работу пом. окружного инструктора в Домбровский бассейн и уехал с Альбином в Сосновицы. В Сосновицах мы остановились на квартире, насколько помню, Павлинского, кл. «Дзядек», по Старо-Сосновицкой ул., д. 136, и там же мы встретили окренговца Зенона, который приказал мне отправиться на разведку в окрестности Сосновиц и установить, где, какая находится охрана, волостные управления, винные лавки, почтовые отделения и т. д. дав мне на все это три рубля.

Того же дня с Тарантовичем, «Альбином», по Ивангородо-Домбровской дороге уехал в Стржемешицы, а затем мы пошли в деревню Немцы. Вся эта местность раньше считалась очень боевой. Местная боевая организация была Альбином сдана мне со своим складом оружия. Боевики проживали в Малых и Больших Стржемешицах, в деревнях Немцы, Поромбка, Пенкне, Грабоцине. Во всем Домбровском бассейне реакция гуляла уже вовсю. На фабриках, заводах и шахтах {384} было полно полиции, преимущественно конной. В среде интеллигентов, которые раньше были симпатиками ПСП рев. фракции, начали наравне с остальной сволочью гаркать [74] над пролетариатом. Во главе всей этой домбровской сволочи стоял известный государственный окружный директор Стратилятор. Положение как боевой, так и агитационной организации было плачевное. На второй день после моего приезда в Стржемешицы я снова отправился в Сосновицы и, взяв с собой план, отправился на разведку на несколько дней в северо-западном направлении от Сосновиц. Вся полоса от Сосновиц вдоль германской границы до дер. Боровики, Сонч, местечка Северж включительно и на восток до станции Лазы Венской дороги, была мной исследована. Вернувшись в Сосновицы и встретив окренговца Зенона, я доложил все по разведке. Тотчас я был направлен им в дер. Немцы около Стржемешиц к местной боевой организации, где и встретил на квартире Яна Жбика, кл. «Рудольф», инструктора Альбина, который и заявил, что завтра пойдет нападение на винные лавки, он с частью боевиков - в дер. Поромбка, а я в Стржемешицы. Я тотчас же отправился в Стржемешицы, дабы ознакомиться с местом нападения и лавкой. Невдалеке от лавки был кордон пограничной стражи и на станц. Ивангород-Домбровской и ст. Венской дороги стояла воинская охрана и были жандармы, и, как мне помнится, шесть стражников. Я вернулся в дер. Немцы и на следующий день отправился с боевиками в нападение, чтобы оно совпало по времени с нападением в дер. Поромбка. В лавке было мною конфисковано, как помню, 232 руб. с копейками.

Накануне нападения я, будучи в разведке, около винной лавки встретил воинский патруль (обходный), с солдатами которого завязал длительный разговор. После нападения через неделю на ст. Стржемешицы меня остановил солдат словами «Товарищ, здравствуйте», протягивая мне руку и заявляя, что он из патруля, с которым я разговаривал. Он сразу по моим словам заметил, что я революционер; он сам соц.-революционер, и когда было совершено нападение на вин-{385}ную лавку, то он сразу догадался, что я накануне около лавки был именно с целью разведки. Солдат этот еще несколько раз встречался со мною, просив русской революционной литературы, но мне доставить ему не удалось.

После этого, как мне помнится, я получил от окренговца Зенона распоряжение произвести нападение на винную лавку в дер. Сонч, куда и пошел с боевиками. Из них помню лишь одного Яна Балягу, но нас было, кажется, человека четыре или пять. В дер. Сонч надо было раньше узнать, нет ли случайно в деревне солдат или полиции. Так как с людьми стоять на улице было неудобно, то я с ними вошел в костел, где тогда производился ремонт. Узнав положение в деревне, я направился в винную лавку, где конфисковал свыше ста руб. (кажется, 134 руб.) казенных денег. Нашел еще свыше ста рублей, но жена лавочника уверяла, что это ее собственные, и я оставил ей. Мы, перебив в лавке весь спирт, ушли в Сосновицы. На путях уже были расставлены войска и полиция, но мы вышли из положения. О нападении им было передано по телефону.

После этого я отправился на разведку во всю полосу от Сосновиц до Ченстохова на восток от Венской дороги на Кельцы в гор. Олькуш, местечки - Пилицу, Злотый Поток, Зорки, Пржиров и Св. Анны, дер. Ключе Олькушского уезда, где был, не помню, какой-то завод и винная лавка. Вернувшись с разведки, по распоряжению Зенона и Альбина в какой-то праздничный день, взяв с собой боевиков, отправился в Ключе и, зайдя в деревню, конфисковал в винной лавке деньги. Мы расписались в контрольной книге, что деньги конфискованы боевой организацией ПСП рев. фракции, и перебили весь спирт. Затем вернулись в дер. Немцы.

От окренговца Зенона и инструктора Альбина я получил приказ конфисковать паспортные бланки в волостном управлении в дер. Болеславов, кажется, Олькушского уезда, и там же деньги винной лавки, хранящиеся в гминной кассе, и деньги в самой винной лавке. Получив от Зенона записку к помощнику гминного писаря, отправился на разведку. У этого лица я узнал, что в волостной кассе хранится свыше двухсот рублей казенных денег винной лавки, которые время от {386} времени сдавались на хранение заведующей лавкой, и что, паспортные бланки также хранятся в кассе. Он заявил мне, что ключи от кассы хранятся у войта (волостной старшина), который завтра с утра будет в управлении. Чтобы боевикам войти в управление, когда будет там войт, я предложил ему на указанном мною месте забора написать мелом крестик. Узнав еще, что в этой же деревне живут четыре стражника, которых и сам видел лично, отправился домой. На следующий день с раннего утра с шестью боевиками, вооруженными маузерами, явился в деревню Болеславов. Раньше всего мне надо было узнать, есть ли в управлении войт. С боевиками стоять на улице было неудобно, и потому мы зашли в костел, где у входа встретили ксендза. Мы рассказали ему, что мы со свадьбы возвращаемся домой. Я направился к волостному управлению, где на указанном мною месте увидел написанный крестик. Будучи уверен, что войт в управлении, я вернулся к боевикам, из коих половину направил в винную лавку, а я с тремя направился в волостное управление. Войдя в канцелярию, я застал пом. секретаря и еще какого-то человека. На мое требование выдать мне паспортные бланки пом. секретаря ответил, что таковые хранятся в кассе, ключи от которой имеет войт, и он каких-нибудь двадцать минут тому назад уехал по делам в Олькуш с писарем. Я уничтожил лишь портрет Николая II.

Выйдя из волостного управления на шоссе, я с боевиком Павлом и Виктором Даляхом направились по шоссе к боевикам в лавку. Пришли в лавку в момент, когда уже уничтожалась посуда со спиртом. Дочь сиделки - барышня лет 12 или 14 - очень плакала о том, что, на несчастье, как раз уехала ее мама. Барышню эту я успокоил, говоря ей, что мы не бандиты, а социалисты и революционеры, что мы ей никакой обиды не сделаем и их собственности не тронем. В это время боевик, стоящий на шоссе, передал мне, что в деревне идет стрельба. Я сейчас же с боевиками вышел из лавки и приказал им встать вдоль шоссе, а сам с маузером стал посредине шоссе. Мы услыхали тревожный гудок завода или шахты и стрельбу, причем увидели, что по шоссе бегут два моих боевика, поставленные на повороте шоссе, и за ними большая {387} масса народа. Ввиду далекого от меня расстояния нельзя было отличить сразу, кто стреляет, а открыть нам пальбу по толпе было абсолютно нельзя. По одежде было видно, что среди народа есть не то чиновник, не то полиция. Чтобы не допустить до лишних жертв, я по команде велел боевикам расположиться цепью на шоссе, стать на колено и взять маузеры на изготовку и сам, стоя с маузером, стал кричать народу: «Уходите, а то буду стрелять». В этот момент я увидел как рядом, с края шоссе, из-за спин надвигающегося народа не то стражник, не то чиновник стал стрелять в нас из ружья. Взяв маузер на прицел я дал три выстрела и убил на месте стрелявшего, а затем боевикам по команде приказал «верхом народа» дать несколько залпов, и народ остановился. Стрелявшими, как оказалось были - ксендз (стрелял из браунинга) и чиновник шахты или завода Станислав Забокржицкий, который и был убит. Я с боевиками вернулся в Стржемешицы. {388}


Примечания:



[7] Моск. ведомости. 10 апр.; Земщина. 1912. 18 янв.



[72] Окренговец - название окружного организатора или агитатора (от польского слова «округ»).



[73] Экзекутыва - исполнительный комитет.



[74] Местное польское выражение - ругать, поносить.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх