1

„Пользуясь вашим разрешением, данным мне вашим высокоблагородием в личном разговоре с вами 18 сего августа сего года (1910), имею честь почтительнейше просить вашего ходатайства перед кем следует о выдаче мне единовременного пособия, каковое мне было обещано полковником г. Засыпкиным за мою работу на Северном Кавказе по секретным сведениям, но не получалось мною, между тем в настоящее время крайне нуждаюсь с семьей.

Учитель Алексей Кутасов

СПб. 19 августа 1910 г.

Адрес: Кубанское областное жандармское управление. В станицу Нбанскую Кубанской области. Вере Кутасовой.»

По этой просьбе Кутасову было выдано из департамента 100 руб.


2

«Ваше высокоблагородие г. полковник. Позвольте обратиться к вам, как к отцу.

Я вчера не мог подробно говорить с вами, т. е. ваш отказ помочь мне так подействовал на меня и убил, что я совершенно упал духом и разнервничался.

Простите меня, но вы имеете какое-то предубеждение ко мне, тогда как я совершенно этого не заслуживаю: я прежде всего человек дела, могу это с гордостью сказать. {212}

Конечно, я ошибался, это сознано мной, а главное выстрадано, и больше этого повторяться, конечно, не будет. Вы полагаете, что я совершенно провален: смею вас уверить моей дальнейшей работой, что это не совсем так, впрочем, тюрьма бы меня давно убила, и Кубанское жандармское управление отлично знает, что 2-летнее заключение только укрепило мои связи и значение, а помилование ничуть не удивило всех, так как я судился очень конспиративно и еще конспиративней вел себя в тюрьме.

Сам себя я не стану обманывать, т. к. смерть - серьезная вещь.

Письмо относительно Маньчжурии писалось не мной, и за редакцию его я не могу по совести отвечать.

Очень прошу вас поддержать меня и семью мою в настоящих трудных обстоятельствах.

Покорнейший слуга

Алексей Кутасов

P. S. По прочтении настоящего письма не оставьте принять меня лично.

Ал. Кутасов. С.-Петербург. 1910 г. 19 августа»


3

«Покорнейше прошу ваше высокоблагородие настоящую мою докладную записку не отказать препроводить г. начальнику Петербургского охранного отделения, а также и главным образом прошу вашего ходатайства пред названным выше г. начальником о зачислении меня на службу в Петербурге, и таким образом вы закончите и другую половину вашего доброго дела относительно меня.

Должен здесь перечислить вкратце все то, чем я могу быть полезен сейчас и далее, умалчивая о сделанном мной, так как моя деятельность известна вам, причем прошу простить мне мои ошибки, за которые я так жестоко пострадал, и которые уже не повторятся: {213}

1) Как учитель и журналист, работающий десять лет по педагогике, журналистике и среди партий, я, конечно, имел, имею и буду иметь громадные связи среди интеллигенции.

2) Почти все связи соц.-рев. и анархистов на Северном Кавказе мне известны.

3) Я поддерживаю связи с заграницей (Париж) через г. Адамовича и Логвиненко, екатеринодарских анархистов.

4) Я имею связи с бывшим депутатом Государственной думы, г. Герус, бывшим учителем и моим товарищем, а также и теперешним г. Покровским, избранным из моего родного города Темрюка, Куб. обл., а равно с г. Бардижем (депутат от казаков Кубанской области).

5) Я имею массу знакомых на Кавказе, а также и в Петербурге, принадлежащих к разным партиям.

6) Как журналист имею самые широкие связи в литературном мире: состою в переписке и знаю лично М. Горького, Л. Андреева, Петрищева, Короленко, Битнера и даже А. Толстого, не считая массы провинциальных и столичных мелких работников печати.

7) Я был бы весьма полезен своей литературной работой.

8) Живя в Петербурге и работая здесь среди революционеров, а также и в литературе, я дал бы массу материала по Кавказу, особенно по Кубанской области (список этого материала вашему высокоблагородию представлен мной через Кубанское областное жандармское управление в начале августа н. г.).

В заключение этих кратких сведений осмелюсь добавить, что я горю самым искренним и серьезным желанием приносить и далее пользу, и прошу вашего ходатайства об оставлении меня в Петербурге, а своей деятельностью я заслужу ваше доверие.

Учитель

Алексей Кутасов

P. S. Мной сейчас же может быть дан самый подробный и точный перечень всего материала, который может быть {214} дан в настоящее время по Кавказу и С.-Петербургу и за границей.

Ал. Кутасов. С.-Петербург,

гостиница „Пале-Рояль“. 19 августа 1910 г.

Примечание: с высшими учебными заведениями Петербурга и Москвы у меня многочисленные связи, т. е. многие учителя или товарищи учатся там, как то: университет, Высшие женские курсы и т. п.

Ал. Кутасов»

В 1917 г. Кутасов был распубликован в списке секретных сотрудников, изданном Министерством юстиции. В нем здесь сообщено было следующее:

«Кутасов, Алексей Петров, бывший учитель, из мещан гор. Темрюка, клички „Странник“ и „Шар“; 36 лет от роду; состоял в качестве секретного сотрудника при Кубанском областном жандармском управлении и Екатеринодарском охранном пункте и оказал в декабре 1907 г. по май 1908 г. ряд весьма ценных услуг по освещению и пресечению различных преступных организаций. Не сумел однако ограничиться пассивной ролью сотрудника и стал тайно посылать разным лицам, по поручению анархистских организаций, вымогательные письма и, вообще, вступил на провокационный путь. Несмотря на принятые, ввиду заслуг Кутасова, меры, спасти его от судебной кары за это преступление не представилось возможным, и он в 1909 г. был присужден Кавказским военно-окружным судом к ссылке в каторжные работы на 8 лет, от отбытия какового наказания впоследствии был всемилостивейше освобожден и перешел на жительство в С.-Петербург, где весьма короткое время работал при Охранном отделении. Будучи отстранен от сотрудничества, Кутасов неоднократно пытался затем шантажировать на политической почве начальников некоторых розыскных органов, а равно вошел в ряды типичных шантажистов в отношении частных лиц и в 1911 г. успел обманным образом, посредством вымогательства, получить в Тифлисе от некоего Сараджева 500 руб.; тем же способом пытался, под видом {215} гадальщика-хироманта, получить от некой Любарской 1000 руб., а равно предпринимал шаги к получению таким путем денег и от других лиц. Ввиду этих преступлений Кутасов 2 августа 1911 г. был арестован судебным следователем и затем Тифлисским окружным судом был 26 мая 1912 г. осужден в исправительные арестантские отделения на 1 год и 3 месяца. В сентябре 1913 г., в Ставрополе, Кутасов пытался шантажировать управляющего мельницей, но был задержан и заключен под стражу с возбуждением о нем предварительного следствия». {216}


ОТКРОВЕННЫЙ РАССКАЗ

«Его высокопревосходительству г-ну директору Департамента

полиции в С.-Петербурге

От Андрея Евтихиевича Чумакова, Екатеринодар, Посполитакинская, № 98, кв. Кальжановой

Революционную работу в партии с.-д. я начал 1902 г., когда „ДК“ РСДРП в Ростове-н/Дону усилил свою деятельность, организовав ряд стачек и демонстраций.

„Врагом правительства“, членом революционной партии сделали меня, как и многих других, несколько прочитанных брошюр запрещенной макулатуры, и горячая кровь экзальтированность и, главное, неспособность рассуждать тогда так, как теперь, дополнили все остальное, и я очутился в смрадном болоте нравственного растления - в революционной с.-д. организации.

Эти же индивидуальные качества и желание вот сейчас же видеть „плоды“ своей работы заставили меня пойти в „технику“, которая требовала людей, обладающих известной долей бесстрашия, т. к. правительственное возмездие за эту сторону вещественной революционной деятельности отличалось особенной щедростью, а пригодных и желавших пользоваться исключительным вниманием Плеве было немного.

И вот потекла моя жизнь между службой в конторе и самой разносторонней „технической“ революционной возней, стряпаньем „духовной пищи“ - прокламаций и прочим, вплоть до исполнения роли гида для приезжавших в наш город важных партийных работников.

Равнодушный сначала к расколу в партии, потом я сделался большевиком.

Чтобы проветриться, мне изредка случалось выезжать в округ в качестве пропагандиста, в тех случаях, когда тема беседы не касалась раскола.

Как Вам известно, большевики в „ДК“ никогда не имели преобладающего влияния, а потому естественно вырастает {217} вопрос, почему я, большевик, работал в меньшевистской организации. Очень просто, не хотел расстаться с „божественным созданием“, относившимся довольно скептически к прелестям бродяжества, с его неразлучным спутником, лишениями, а часто и с голодовками. По этой же причине из ссылки я поехал в Ростов-н/Д., а не в какой-либо другой город. Ради этого пояснения я отступил от сути, и теперь продолжаю о работе.

В июне 1905 г. я оставил ростовскую организацию, вступил в военно-техническую, оборудовав в гор. Новочеркасске химическую лабораторию для изготовления взрывчатых веществ. Впрочем, деятельность моя в военной организации продолжалась недолго и выразилась в приготовлении 2 ф. гремучей ртути, нескольких фунтов динамита, пироксилина, да в „изготовлении“ 4 пудов динамита, который похитили на одном из Александровско-Грушевских рудников.

Работая, я, к великому сожалению, был скромен, как верная исламу женщина Востока, не смел поднять глаза и сдернуть завесу тайны, чтобы знать больше, чем то позволялось „правилами конспирации“, из которых я создал себе фетиш, и что впоследствии сильно мне повредило.

Потом, когда наступили бурные дни свобод, работа подполья стала ненужной, и я освободился. Освободился, конечно, номинально, разумея под этим возможность выходить на люди. Готовились к вооруженному восстанию. В этих приготовлениях принял участие и я, обучая отряд бомбистов метанию бомб, обращению с ними и пр.

Во время же вооруженного восстания на Темернике я ведал защитой северной баррикады и командовал отрядом бомбистов.

Когда вооруженное восстание было подавлено, дружина разгромлена, я вступил в комитет боевой дружины, целью которого было создание новой дружины. Заведовал я Ростовским районом.

Но, как говорит пословица: повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сложить, - в одну ненастную февральскую ночь 1906 г. меня случайно арестовали. Произво-{218}дили обыск в квартире, где я за поздним временем остался ночевать. Обыск производили плохо, т. к. не нашли полномочий комитета боевой дружины, которые выдавались членам его на право конфискации оружия у дружинников старой дружины и частных лиц, и которые я хранил у себя в коробке со спичками. Не нашли и „браунинга“, который лежал на печной задвижке.

На допросе мне предъявили 100 и 101 ст., но за отсутствием веских улик только выслали в Вологодскую губернию, в уездный город Кадников.

Арест и высылка имели для меня решающее значение в смысле душевного перелома, в смысле отрезвления. И не потому, что эта была суровая кара, а потому, что виденное в тюрьме и по этапам заставило призадуматься над содеянным, начать переоценку ценностей.

Богатый материал для этого дала Бутырская тюрьма, тогда переполненная ссыльными самых различных партий, и Вологда, где в то время этих господ было тоже немало. Всего там было: рабочие, простодушные и доверчивые, крестьяне-„аграрники“, темные, малоподвижные и жавшиеся от „чистой политики“ в отдельные кружки, откуда часто слышались тяжелые вздохи и молитвенное „О, господи помилуй нас“. Со многими из них мне часто приходилось беседовать. И постоянно в их рассказах о том, как попали сюда, проскальзывала злоба, открыто высказывалось сожаление, что попались на удочку безбожников социалистов, страх за свое и своих семейств будущее, которые, оставшись без работников и опоры, осуждены на голод и холод. А самим им уже в тюрьме вологодской приходилось трудно, сидя на хлебе и воде, и довольствуясь изредка скудными подачками, перепадавшими от „борцов за народ и свободу“. „Красный крест“ в изобилии доставлял продукты питания и одежду, а все эти „страдальцы за народ“: жиды, поляки, финляндцы, грузины, армяне, охамевшие русские, набивая свои мамоны, безраздельно пользуясь всем, показали и резко подчеркнули, чего стоит их народолюбие. И мне, монашествовавшему революционеру, странно было слышать, как все эти нагло-циничные, развратные и превращенные в паразитов профес-{219}сиональной деятельностью с.-р. и с.-д., анархисты, бундисты и пр. и пр. при этом вещали о догматах своих учений, а в интимных беседах смаковали, сколько кто получал от организации на жизнь, и как потом прокучивались эти деньги, собранные по копейкам у рабочих и крестьян, которых они вовлекли в кровавую авантюру и распяли на Голгофе общегосударственного бедствия, ими устроенной.

И вся эта разнузданно-откровенная мерзость революционных теорий и их апостолов, дышащих ненавистью к вековым устоям нашей государственности, национальности и порядку, поселила в моей душе разлад, приведший меня к прежнему, дореволюционному политическому идеалу, по которому Россия немыслима без монарха.

Уходя из ссылки, я уже решил оставить революционную работу, уничтожил шифрованные адреса, явки. Приехал в Ростов, „Товарищи“ - эти волки с лисьими хвостами, стали предлагать снова начать работу. Я отказывался, мотивируя отказ усталостью. Меня упрекнули в трусости. О, думаю, я не трус, и это сумею доказать. Тогда как раз господствовали крайние идеи „максималистов“, сводившиеся к проповеди открытого грабежа и убийства правительственных чиновников и агентов. „Большевики“ носились с идеей „партизанских выступлений“. Настроение такое, что если бы было реализовано - принесло бы на первых же шагах довольно ощутительный вред. „ДК“ влачил жалкое существование, был опутан внутренней агентурой, и там мне делать было нечего. Поэтому я направился в сторону непосредственной опасности, вошел в группу анархистов-коммунистов, состоявшую из людей, бывших под моим ведением во время вооруженного восстания. Затем вошел в сношения с начальником Ростовского охранного отделения, теперь покойным С. Г. Карповым, заявив ему, что убеждения мои изменились, что вследствие этого, я хочу загладить свои прежние преступления, действительно послужить народу и царю, против которых раньше много согрешил. Я объяснил, что буду оперировать в среде анархистов и тут же дал самые точные сведения насчет членов группы, в которую вступил. Группа совершила ряд мелких экспроприаций и нападение на некоего, {220} если не ошибаюсь, Федорова, которого ранили из револьвера, приняв его за филера Охранного отделения. Потом эта же группа ограбила экспортную контору Фридеберга на 12 тыс. руб., при этом ранили в ногу швейцара, и, кажется, лошадь под городовым, который их преследовал. Четверых из этой шайки расстреляли, а остальных часть выслали впоследствии в отдаленные места Сибири. Это было в октябре 1906 г. Последовательно я перебывал в трех группах, вожаки которых арестовывались, а группы распадались, образуя новые.

Четвертая группа была вместе с тем и последней. Я провалился. И вот каким образом это произошло. Как-то запозднился у двух членов этой группы. Не зная, что в ту ночь решено было ликвидировать эту квартиру, я остался там ночевать. Не помню точно, предупреждали меня относительно того, что агентам нельзя ночевать на квартирах лиц, относительно которых даны сведения Охранному отделению, или нет.

Ночью нагрянула полиция. Арестовали, разумеется, и меня, вместе с двумя, фамилии которых не помню. На место ареста и обыска прибыл С. Г. Карпов и незаметно сообщил мне, что устроит для меня побег. Повели нас в участок в Нахичевани н/Д., так как и квартира, где нас взяли, была в Нахичевани. В участке С. Г. Карпов подкупил городового, чтобы он меня отпустил, когда поведет для отправления естественной надобности. Так и было сделано. Но не успел я выбежать за ворота, как городовой, выводивший меня, начал стрелять из револьвера. Моментально образовалась погоня, что называется, по пятам. Я метнулся в первый двор. Забежал затем в дом. Городовые за мной. Схватили. Околоточный Кривобоков, который теперь, кажется, служит в петербургской полиции, начал в упор стрелять в спину. Револьвер был системы „С и В“, 32 калибра и обыкновенно заряжался патронами для браунинга, а на этот раз по счастливой случайности был заряжен патронами с черным порохом и свинцовыми пулями. Когда Кривобоков начал стрелять, меня городовые держали уже под руки.

Затем, когда повели к участку, тот же Кривобоков продолжал бить меня по шее и, бог весть, чем кончилось бы все {221} это, если бы не жандарм, вовремя подоспевший и остановивший Кривобокова. Подвели к участку. Карпов, пристав и другие в один голос заявляют: не тот, и меня отпускают. Напуганный всем происшедшим, с болью в спине от сильных контузий (только благодаря тому, что на мне было ватное пальто, а то, пожалуй, бы тоже несдобровать) я кое-как поплелся по улице. Встречает городовой, всматривается в лицо, останавливает и спрашивает: „Куда идешь?“ „Домой“, - отвечаю. „Идем в участок“, - командует городовой. Мною овладела апатия, удивительная безучастность ко всему, и я повиновался, тем более, что бежать сил не было, да это было бы бесполезно, а к тому же и опасно: мог пристрелить. Отправили в тюрьму, а дня через три или четыре судили военно-полевым судом. Меня оправдали, а тех двоих осудили на каторжные работы на 4 года каждого. Это было ноября 1906 г.

После этого я был конченный человек, и сотрудником больше не мог быть, хотя знавшие меня „старики“ революционеры с.-д. удивлялись, что я пошел к каким-то анархистам, в провокатуру мою не верили, но держались от меня в стороне.

О всем здесь описанном, т. е. об истории провала, знает Н. В. Ильяшев, помощник С. Г. Карпова, который, кажется, и теперь служит в Ростовском охранном отделении.

Мои попытки спустя некоторое время вновь войти в какую-нибудь группу, в с.-д. ростовскую организацию, успехом не увенчались. Меня объявили провокатором. Я уехал на Кавказ.

На Кавказе я никакой революционной деятельностью не занимался, жил в ст. Кореновской, Куб. обл., где служил на лесном складе вместе с отцом.

С 1908 г. мне удалось пристроиться к журналистике в гор. Екатеринодаре. Работать начал в „Кубанском курьере“, а так как редактором этой газеты был жид Финкельштейн, - я перешел в „Новую зарю“, в которой работал с некоторыми перерывами вплоть до последнего времени. О моем политическом прошлом никто из товарищей по перу не знал ничего, да и вообще никто не знал. {222}

Но в августе, в последних числах, старая история провала, о которой я и сам стал забывать, вдруг всплыла неизвестно по чьему старанию наружу, и стала злобой дня среди газетчиков. Историю страшно раздули, по свойственной журналистам привычке преувеличили, и мне деликатно, но настойчиво предложили убраться из редакции, а когда пошел я по другим редакциям (там 4 газеты), мне вежливо отказывали, сожалея, что какой-то досужий повеса распустил про меня вздорную, нелепую историю.

Так как провинциальный журналист - тип „перекати-поле“, кочующий из одного города в другой, то уже через короткое время в гор. Баку мне пришлось слышать от одного журналиста эту печальную историю скандала со мной. Вообще, дорога в прессу для меня закрыта навсегда и во всяком случае на долгие, долгие годы,

Пытаться найти работу в каком-нибудь другом городе и газете - безрассудно, потому что, если будешь разоблачен в одном да и в другом месте, в конце концов попадешь на столбцы газет, а это безусловно смерть.

Между тем я успел себе составить известное положение в прессе за эти два года. Можно уже судить по тому, что заработок мой в месяц достигал в среднем 100 руб.; что в этом году я получил серьезный пост представителя и сотрудника гор. Новороссийска от газеты „Новая заря“. Таковы отклики этой несчастной истории.

Безвыходность моего положения, с одной стороны, сознание, что я еще могу быть полезен правительству - с другой, заставляют меня обратиться к вашему высокопревосходительству со следующей просьбой: не найдете ли вы возможным оказать мне единовременную денежную поддержку в сумме четырехсот руб. (400 р.) для того, чтобы я мог приготовиться к специальному экзамену на звание народного учителя, а затем, поступив в учителя, начать агентурную деятельность, давая сведения о тайных и вообще об учительских союзах, куда я, конечно, беспрепятственно войду как совершенно новый, никому неизвестный человек.

Положение мое во всех смыслах не „выдерживает самой слабой критики“, как говорят обыкновенно, и действительно, {223} ума не приложу, как быть, если ваше высокопревосходительство откажете в просьбе. Сейчас уж нуждаюсь, и довольно основательно, а впереди темно, ничего не видно.

Андрей Евтихиев Чумаков

В отделении имел кличку „Чуркин“. Военно-полевым судом судился под фамилией „Аверьянова Алексея“.

P. S. Глубоко извиняюсь перед вашим высокопревосходительством за небрежность и несистематичность этого прошения. Объясняется это тем обстоятельством, что пишу его в гостинице, в общем зале: надо кончить, пока мало публики, а у знакомых, где я остановился, уж очень много грамотных, да еще и любопытных. Это прошение я посылаю из Ростова, куда приехал позондировать почву насчет работы. Результаты самые плачевные: нигде ничего. Разумею конторы, а о газетах и не помышляю».

Прошение Чумакова было препровождено начальнику Донского охранного отделения с предложением сообщить об авторе подробные сведения. Ротмистр Леонтьев 11 октября 1910 г. донес департаменту: „По имеющимся данным в делах отделения и объяснению состоящего в моем распоряжении тит. сов. Ильяшева, кр. Воронеж. губ. Андрей Евтихиев Чумаков действительно состоял в качестве секретного сотрудника, под кличкой «Чуркина» в 1906 г. при вверенном мне отделении, в бытность начальником сего отделения полковника Карпова. Личность Чумакова лично мне неизвестна, но, по словам чиновника Ильяшева, он в свое время давал весьма ценные и правдивые сведения по группе «анархистов-коммунистов», и изложенные в его прошении все факты, вплоть до его провала и полевого суда, которым он судился под фамилией мещанина Алексея Петрова Аверьянова, соответствуют истине».

Чумакову было выдано 200 руб. {224}


ОДИССЕЯ ПРОВОКАТОРА

„Его высокопревосходительству господину директору

Департамента полиции

Потомственного дворянина г. Рязани Сергея Васильевича Праотцева

ПРОШЕНИЕ

С двадцатилетнего возраста я состоял сотрудником у разных лиц, ведших борьбу с революционным движением в России.

Отец мой был привлекаем по процессу «Народной воли», и поэтому я был поставлен с ранней юности в революционную среду.

Сознание долга перед государством и отечеством побудило меня использовать таковое мое положение в видах борьбы с революционным движением. Начал я свою деятельность с Н. С. Бердяевым в Москве, затем продолжал с С. В. Зубатовым.

В 1894 г. Зубатов отрекомендовал меня покойному Семякину, и я работал год в Петербурге. Затем отправился на лето в Саратов, где мне пришлось работать с двумя помощниками, командированными Зубатовым из Москвы.

На другой год - в год коронации государя императора Николая Александровича, я продолжал службу в Москве около года и затем, когда революционная среда от меня отошла, я уехал в гор. Клинцы, где занял место учителя рисования в тамошнем ремесленном училище…

Года через четыре, когда я уже служил в Киеве в коммерческих училищах, моя родственница Л. Н. Чернова ввела меня опять в круг революционеров, и я тотчас же вошел в сношения с Департаментом полиции, так как в Киеве в то время Охранного отделения еще не существовало…

В 1904 г., после того как я около двух лет держал конспиративную квартиру Гершуни в Десятинном переулке, я до такой степени расстроил свое здоровье постоянным {225} нервным напряжением, что попросил тогдашнего моего начальника полковника Спиридовича уволить меня. Передав свои связи в революционной среде по просьбе полковника Спиридовича одной новой сотруднице, я уехал на Кавказ.

Этим кончилась моя служба в качестве сотрудника.

В 1905 г. я оставил место во Владикавказском кадетском корпусе и уехал в Париж, чтобы отдаться всецело живописи [41].

В Париже жить мне приходилось исключительно в среде русских эмигрантов… В сношение с политическим розыском (я) не входил, так как не интересовался революционными делами и очень тяготился той средой, в которой жил.

Наконец, это привело меня к тому, что я уехал в Южную Америку, надеясь в Буэнос-Айресе заработать несколько денег и с этими средствами устроиться где-нибудь в глуши, заняться с своими двумя мальчиками земледелием.

Руководился я главным образом желанием спасти детей от растлевающего влияния так называемых идейных течений, всюду быстро распространяющихся.

В Буэнос-Айресе… жить мне пришлось среди революционеров… в одной комнате с очень видным максималистом Правдиным.

Случилось так, что одного беглого террориста помяло в мастерской машиной, и Правдин его вез в госпиталь. При переезде на извозчике раненый передал Правдину письмо из Парижа, рассказывающее о моем разоблачении Меньшиковым, а также о соглашении нескольких русских рабочих убить меня. Правдин все это мне сообщил, но еще накануне его сообщения в окно кто-то целился в меня из ружья, и я предупредил выстрел только тем, что быстро потушил свечу и закрыл ставни.

Потом некоторое время мне пришлось скрываться, каждую ночь переменяя гостиницу. {226}

Но однажды ночью, когда я посетил Правдина, чтобы взять из чемодана чистое белье, меня чуть не убили, сделав по мне 4 или 5 выстрелов из револьвера, и я едва спасся бегством. Наконец, настоятель церкви дал мне пристанище при церкви. Он же помог мне наскоро распродать мои этюды, и таким образом я выручил рублей восемьдесят на то, чтобы уехать…

Со мной поехали в Парагвай Правдин и еще один беглый моряк… Они притворились не верящими в разоблачение и желающими тоже устроиться на земле. Правдин выхлопотал у администрации 9 гектаров земли. В лесу нам по ночам пришлось дежурить у костра, чтобы отгонять диких зверей, и караулить вещи - от индейцев. На третий или четвертый день, когда я лег после моего дежурства, они, думая, что я сплю, завели разговор о том, что надо покончить со мной и, симулировав при ком-нибудь постороннем нечаянный выстрел, убить меня. Я дождался утра и объявил, как будто проснувшись, что я от них ухожу. Это был психологический момент; они дали мне собраться, очевидно, не веря в то, что я решусь уйти без знания испанского языка и совершенно без денег. И когда я перешел поляну и скрылся от них за деревьями, они стали вдогонку мне стрелять, но не могли уже причинить мне вреда.

Около шести месяцев я блуждал по стране, пока не добрел до Асунсиона, столицы Парагвая.

Здесь не хватит места рассказывать все перипетии четырех с половиной лет, проведенных мной в Парагвае, скажу только, что я затратил нечеловеческую энергию, чтобы осуществить идею поселения на земле. Взяв у парагвайского правительства в колонии „Новая Италия“ 14 гектаров леса, я вырубил один гектарий, засадил его, выстроил хижину, и все это без копейки денег и без помощников. В продолжение целого года мне почти ни разу не удалось поесть хлеба, и питался я исключительно тем, что удавалось застрелить. Я съел более полутораста обезьян, так как их было легче всего убивать. Сломав себе ключицу на правом плече, шесть месяцев я был лишен возможности работать. Наступила революция в Парагвае, и я перебрался опять в Асунсион, где и по-{227}ступил в качестве практиканта в госпиталь для раненых бесплатным добровольцем. В госпитале я проработал в течение восьми месяцев. Хотя своей работой я заслужил уважение и дружбу докторов, но русские революционеры обнаружили мое пребывание и путем компрометирующих писем и другими путями начали меня преследовать. При закрытии госпиталя я подвергся прямому избиению со стороны низших служащих госпиталя, которые поголовно были члены анархического клуба и были направлены на меня одним русским анархистом.

Всю ночь просидел надо мной один из докторов госпиталя, и затем несколько недель я пролежал в кровати и не могу оправиться совершенно до сих пор от последствий побоев.

Жить в Южной Америке, где так много русских революционеров и где я не был ни часа от них защищен, мне не представлялось больше возможности. Кроме того, я боялся умереть там, потеряв для России двух мальчиков, которые все эти годы находились в приюте в Б.-Айресе.

Постоянно хворая и с каждым месяцем чувствуя себя все слабее, я стал думать только о том, чтобы достать нужное количество денег на переезд в Россию. Мне казалось, что мое правительство должно было устроить безбедно мое существование и возможность быть еще полезным, а также и воспитать двух мальчиков верными слугами царю и отечеству. Мне удалось написать картину, которую правительство Парагвая купило для музея. Может быть оно этим хотело меня вознаградить за бесплатный уход за ранеными в госпитале.

Таким образом, мне удалось заручиться суммой в 500 аргентинских пез. С этими деньгами я поспешил в Б.-Айрес, а оттуда, взяв из приюта детей, приехал в Петербург. Здесь нет места для перечисления всех тех фактов моей жизни, которые доказывают, что мной руководило в моей службе государю императору идейное начало, а не политическое стремление к карьере и обогащению, но думаю, что вышесказанное достаточно меня характеризует, и из всего сказанного явствует, что только крайность заставила меня обра-{228}титься за помощью к вашему высокопревосходительству… Что ожидает меня, если вы не окажете мне самой широкой поддержки. Кроме службы по борьбе с революцией я нервно изнемог за 11 лет службы в качестве учителя рисования…

Я же ни в чем не виноват. Виноват во всем начальник, которому я доверялся безусловно. А между тем, когда я начинал служить, С. В. Зубатов спрашивал меня, чего я хочу добиться - карьеры или денег, я ответил, что единственное мое желание и условие службы, чтобы сохранилась вечная тайна, и он мне это обещал и обещал от лица правительства. Когда же я усомнился, он мне доказал, что правительство должно оберегать эту тайну в своих же интересах. И вот Меньшиков, который сносился со мной от лица правительства и которому я доверял как представителю правительства, выдает меня врагам в то время, когда я нахожусь в их стране. Мне только чудом удается спастись от их мщения - и то временно.

Я знаю, что великодушное сердце русских государей никогда не допускало оставить без помощи людей, пострадавших от исполнения своего долга, и я уверен, что в. п-во, взглянув с этой точки зрения на мое положение, сделаете все возможное для того, чтобы мне и самому дожить свой век так, как прилично дворянину и принеся возможную пользу государю и отечеству, а также и воспитать двух детей верными слугами царю и отечеству.

Сергей Васильевич Праотцев С.-Петербург. 3 января 1914 г.»

Художник С. В. Праотцев вращался одно время среди нашей эмиграции в Париже. В 1909 г. он уехал в Южную Америку и вскоре после отъезда был объявлен провокатором. Он упорно отрицал свою причастность к русской охранке и, по возвращении в 1913 г. в Россию, всюду доказывал, что его «оклеветали». Где он находится теперь, мы не знаем. Последнее время он был преподавателем рисования в частном коммерческом училище в гор. Слуцке. В ответ на свое прошение он получил 550 руб. из сумм Департамента {229} полиции и дал обязательство больше не беспокоить Департамент полиции просьбами о пособии. {230}

часть вторая


Примечания:



[4] Вестн. Союза рус. народа. 1911. 24 нояб.



[41] Интересно отметить, что П. в Париже выставлял портреты террористов и искал мецената, который дал ему 100 000 франков для панорамы «Апофеоз революции». П. Щ.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх