Два раза в Кенигсберге

Наша деревня называлась Грани. Расположена она была недалеко от города Полоцка. Помню, как мама с папой ездили туда на базар и привозили оттуда мне вкусные баранки и конфеты. Мне шел седьмой год, и я был один у родителей. Правда, был еще старший брат, Василий, но он служил в Красной Армии.

Я хорошо не понимал, что случилось, но заметил, как тревожно говорили взрослые о войне, о немцах, потом про каких-то партизан. Я прислушивался, расспрашивал и мало-помалу стал догадываться, в чем дело.

Как-то раз ночью в окно к нам постучали. Я проснулся и увидел, что отец подошел к окну и сказал кому-то: «Сейчас, сейчас…» И потом открыл дверь. В темную нашу хату зашло много людей. Все говорили шепотом. Я догадался, что это партизаны. Мама поднялась, завесила окно одеялом и зажгла коптилку. Папа начал быстро собираться. Мама помогала ему. Положила в мешок чистую рубашку, портянки, потом собрала хлеб, сало. Когда все было готово, папа поцеловал бабушку в руку и голову. Обнял и поцеловал маму.

— Жди, вернемся с победой, — сказал он ей. — Расти сына.

Потом подошел ко мне, взял меня на руки и крепко прижал к груди. Все это произошло очень быстро, но я все же спросил:

— Куда ты, папа?

— Защищать родину от фашистов, сынок, — ответил он.

Все вышли из хаты. Мы с мамой погасили огонь и, обнявшись, долго сидели около окна. Смотрели на ту стежку, что поворачивала в лес, — по ней ушел наш папа с незнакомыми людьми.

Мама сказала, что сегодня ночью все наши мужчины ушли к партизанам, потому что завтра немцы погонят людей на работу. А кто хочет служить врагу? А там в лесу много партизан, и они будут помогать нашей армии. Когда немцев прогонят, все вернутся домой.

Но отец мой больше уже не вернулся…

Прошло некоторое время — и вдруг в нашей деревне начали рваться снаряды: обстреливали из Полоцка. В небе появились самолеты и стали нас бомбить. Люди бросились в поле, в лес, а некоторые искали убежища дома.

Снаряды гудят, дома горят, люди мечутся, а моя мама упала в сенях и не двигается. Я кинулся к ней, но она мне и слова не смогла сказать — умерла.

Бабушка сказала, что нужно бежать в лес, в окопы. Она так растерялась, что не знала, что делать. Мне пришло в голову взять с собой корову и окорок свинины. Я завязал корове полотенце за рога, и мы побежали. Все вокруг оглушительно гремело.

Только подошли к окопу, как недалеко разорвался снаряд и осколком ранило корову. Она замычала и упала. Но нам было не до нее. Мы спрятались в окоп и в ужасе почувствовали, как от взрывов дрожит вся земля.

Когда стало тихо, мы выбрались наверх. Над деревней стоял черный дым. Я подумал, что мама не умерла, а упала в обмороке, и побежал домой. Там уже были немцы. Наша хата не горела.

Я вбежал в сени и увидел, что мама лежит, как и раньше, на полу мертвая.

Немцы поймали девять партизанских семей, загнали в сарай и подожгли. Я забыл свое горе, когда увидал такой ужас.

Закончив свое страшное дело, немцы уехали.

Люди из лесу начали собираться около нашей хаты. Пришла и моя бабушка с раненой коровой. Обнявшись, мы долго плакали. Теперь у меня из родных и близких осталась одна только бабушка.

Соседи помогли похоронить маму. Говорили, что она умерла от разрыва сердца.

Люди гадали, как жить, что делать, но вдруг опять нагрянули немцы. Один из них подошел к нам и закричал: «Собирайтесь!» И тотчас начали грузить нас и коров на машины. На три машины нас, на четвертую коров. Была здесь и наша корова.

Привезли нас на станцию Грани и высадили на какую-то площадь. Мы просидели двое суток, ели кто что имел. Пока что мы с бабушкой были вместе. Она все больше жалела меня, и я боялся потерять ее. Наших коров куда-то погнали. Мне очень жаль было своей раненой коровы, она брела среди других, опустив голову. Полотенце, которое я привязал к ее рогам, было теперь повязано на шею.

Солнце еще не взошло, как нам приказали погружаться на поезд. Нас повезли на станцию Граево. Там мы прошли медицинский осмотр. Нас водили в баню и впервые дали какого-то супа. После обеда опять погрузили в вагоны. В вагоне было много и других людей, не только из нашей деревни. С остановками мы ехали трое суток.

Привезли нас в город Кенигсберг. Там был лагерь, обнесенный высокой кирпичной стеной с колючей проволокой наверху. Всех загнали за эту стену. Здесь нас начали осматривать немцы, дотрагиваясь до нас не руками, а палочками. Смотрели в глаза, в рот, тыкали в подбородки…

Наш лагерь считался самым плохим. В нем были старики, женщины, дети. Мужчин не было — все они были в партизанах.

Мы не работали, но людей от нас куда-то уводили, и назад они больше не возвращались. Всех съедала «печка-душегубка», которая была за стеной, за железными дверьми.

Все мы ждали страшной смерти в этой печи.

Однажды немец взял у нас четырнадцатилетнего мальчика и повел его к железным дверям. Мальчик изловчился и всадил немцу в грудь нож. Немец упал. Мальчика сейчас же схватили другие немцы.

Потом немцы выгнали нас всех из бараков на площадь и поставили вокруг двух столбов, вкопанных в землю. На столбах была перекладина, а к ней прикреплен железный крюк. Привели мальчика и повесили его ногами на этот крюк. Под ним налили горючего и зажгли. Мальчик кричал, корчился и горел. Люди плакали, со стоном отворачивались, а немцы били тех, кто не смотрел на муки мальчика.

Всю свою жизнь буду помнить я эту смерть.

Не знаю почему, но на следующий день меня перевели в другой лагерь. Здесь было легче: не грозила каждый день страшная смерть. Но это меня мало радовало — я все время думал, что мою бабушку не минет смерть в «печке-душегубке».

Из лагеря нас гоняли на работу. Гоняли и меня. Выходил в семь часов утра, а возвращался в барак около восьми вечера. На обед давали суп с брюквой, а под вечер — сто граммов хлеба с черным кофе.

Моя работа была — чистить паровозы. Однажды я чистил, чистил и захотелось мне покрутить что-нибудь. Вдруг паровоз засипел и двинулся. Я начал хвататься за всякие рычаги и колесики. Паровоз остановился. Меня догнали немцы, давай орать. Я плакал, оправдывался: «Пан, я покрутил случайно, а „цуг и фарен“». Они поверили и ничего мне не сделали, только строго-настрого приказали ничего не трогать.

Видимо, моя ловкость понравилась машинисту, и он однажды взял меня с собой. Приехали мы в Каунас, затем в Вильнюс, а потом поехали дальше, к фронту. Когда остановились в Молодечно, машинист куда-то ушел, и я задал стрекача.

Прибежал в какую-то (забыл, как называли) деревню, черный, грязный, голодный. Попал к одной доброй женщине, которая меня переодела, накормила и уложила спать. Мне так хорошо стало, как будто я попал к своей маме.

В деревне я прожил два месяца. Помогал по хозяйству. Особенно любил ухаживать за коровами. Мне казалось, что это я пасу и чищу нашу раненую коровку.

Наконец дошла до нас радостная весть: немцы отступают. Как прошло это отступление, я даже не помню. Помню только, с какой радостью я увидел первых наших красноармейцев. Я бросился к ним с плачем, хотелось рассказать, что я пережил.

А потом меня потянуло домой. Что там теперь? Кто живет в нашей хате? Может быть, вернулся отец?

Пешком, на подводе, на военной машине — добрался я домой. И что же? Ни деревни, ни нашей хаты не было, даже ни одного человека не видать. Место, где похоронили маму, заросло бурьяном. Там, где сгорело девять партизанских семей, кто-то поставил девять больших крестов. Слезы полились у меня из глаз. Я бродил, как неприкаянный, захотелось есть. Есть было нечего. Мне казалось, что я остался один на всем свете. Что делать? Куда идти?

Я пошел на станцию Грани. Там увидал военный обоз с кухней. Я решил присоединиться к нему. Могу же я что-либо делать, чем-то помогать. Будут прогонять — все равно не уйду.

Но меня не прогнали. И я вместе с нашими войсками опять пошел в Германию. Опять побывал в Каунасе. И опять пришел в Кенигсберг.

Побывал в нашем страшном лагере. Теперь там было тихо, пусто. Я обошел все знакомые уголки. Хотелось плакать, когда я вспомнил, что здесь сожжена моя милая бабушка. Смогли ли удрать те палачи, что сожгли мальчика? Очень хотелось увидеть тех немцев, что обследовали нас палочками.

Петрусь Будневич (1935 г.)





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх