Гибель «Тигра»

Перед войной мои родители поехали на работу в Западную Белоруссию. Мы поселились в районном центре Жабчицы, Пинской области. Папа заведовал гаражом, а мама была шофером. Весной 1941 года мне исполнилось семь лет, и я с нетерпением ожидал дня, когда пойду в школу.

22 июня мы всей семьей собирались ехать в Пинск фотографироваться. Даже бабушка не хотела оставаться дома. Папа обещал взять с собой и ее.

Накануне выходного я лег спать пораньше, чтобы лучше выспаться. Но выспаться не удалось: едва рассвело, как меня разбудил страшный грохот. Где-то совсем близко раздался взрыв, за ним другой, третий… Было пять часов утра. Папа торопливо оделся и пошел в гараж. Я, мама, бабушка и мой младший брат Шурик побежали прятаться в поле. Оттуда я видел, как горели дома, рвались бомбы. Немецкие самолеты прилетали через каждые два часа. Ночевать мы остались в поле, а утром пришли домой. От соседей узнали, что папу мобилизовали в армию и он еще вчера уехал на машине. Больше мы его не видели.

Вечером немцы налетели снова. На следующий день маму вызвали в военкомат. Там ей дали машину, заполненную женщинами и детьми и приказали ехать на восток. Мама посадила нас на машину, и в тот же день мы выехали из города. В Житковичах мама сдала машину, и дальше мы поехали эшелоном. В дороге заболела бабушка. Мы не знали, что делать. В Речице мы сошли с поезда. Мама порасспросила, что это за город, большой или маленький, можно ли поступить на работу. В конце концов мы подыскали квартиру на Вокзальной улице и стали там жить.

Сначала думалось, что немцев скоро отгонят и мы вернемся домой. Но немцы все шли и шли. Вскоре они заняли и Речицу. Жить стало трудно. Есть было нечего, денег тоже не было. Мы с Шуриком старались не подавать виду, что нам хочется есть. Изредка мама приносила картошку, а зимой жарила картофельные очистки в печи на сковородке. Очистки — подрумяненные, хрустящие на зубах — казались мне очень вкусными. Сейчас я их, конечно, не стал бы есть.

Я все время рисовал пушки, танки. Пушки со звездочками подбивали немецкие танки. Нам очень хотелось, чтобы пришли наши.

Как-то вечером мама пришла домой веселая.

— Скоро наши придут, — сказала она.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

Тогда мама показала мне листовку и газету «Комсомольская правда», в которых писалось про суд над немцами в городе Краснодаре.

— Нужно, чтобы все наши люди узнали об этом, — сказала мама и велела мне незаметно разбросать пачку листовок на бирже.

Потом она еще несколько раз давала мне листовки и я разбрасывал их в городском управлении, на бирже, а однажды даже в полиции.

Так прошло с полгода. В сентябре 1943 года маму арестовали. Бабушка позвала нас и сказала:

— Вам нужно прятаться. Маму будут пытать и мучить, и если она что-нибудь расскажет, нас всех расстреляют. Я уже стара и далеко не уйду. А вы, если будете играть на улице и увидите, что идут эти немцы, домой не ходите, а бегите в лес. Там вас найдут партизаны.

Первую ночь мы с братиком провели в траве под забором. Мы уже думали податься в лес, но на седьмой день мама вернулась из тюрьмы.

Однажды, когда я играл во дворе, мама позвала меня в дом. Когда я вошел, она плотно прикрыла дверь, задернула занавески на окнах, а Шурика выпроводила на улицу. Потом сказала мне:

— Толик, ты хочешь, чтобы скорее пришел наш папка?

— Конечно, хочу.

— Тогда ты должен помочь мне. На углу Луначарского и Ленина стоит фашистский танк «тигр». Я дам тебе мину, ты пойдешь со мной и подложишь ее под танк.

— А если немцы поймают нас — расстреляют? — спросил я.

— Если действовать умно и осторожно, все будет хорошо. Зато, когда придут наши, ты сможешь сказать, что тоже помогал гнать немцев.

Мама вышла во двор и скоро вернулась, неся что-то завернутое в тряпицу. Когда она развернула ее, я увидел небольшую черную коробочку.

— Это мина, — сказала мама.

Я испугался, что мина взорвется, и отскочил назад.

— Не бойся, она взорвется только через шесть часов. Это мина магнитная. Ты не успеешь ее приложить, как она сама прилипнет к танку.

И мама поднесла мину к железной кровати. Она так крепко прилипла, что мы еле оторвали ее. Потом мама вынула из мины какую-то палочку, похожую на карандаш, надела на палочку продолговатый красный колпачок, потянула за что-то и сказала:

— Мина завелась. Сейчас пять минут шестого, нужно спешить.

Я надел полотняные штаны, которые бабушка сшила мне из мешка. Там был большой карман, и я положил туда мину. Сверху набросил пальто с дырявым карманом и через дырку придерживал мину рукой, чтобы она не болталась. Мама сказала:

— Если немцы заметят тебя и будут кричать «стой», ты не останавливайся и домой не иди, а беги дворами и огородами.

Она поцеловала меня, и мы вышли на улицу. Мне казалось, что все-все смотрят на меня, как будто знают, что у меня в кармане мина. Мама шептала:

— Не бойся. По ее лицу было видно, что она тоже волнуется.

Скоро мы дошли до улицы Ленина. Мама остановилась в переулке. Дальше я пошел один. Возле танка никого из немцев не было. Танкисты, видно, отдыхали в доме напротив. Оттуда слышался хохот и песни. Посреди улицы стоял высокий рыжий немец-регулировщик. Мимо него проносились машины, мотоциклы, тащились повозки с ранеными. Немцы отступали. Мы узнали об этом еще вчера от знакомого партизана, который служил в полиции.

Неподалеку от танка малыши играли в войну. Одни наступали, другие отступали. Я присоединился к отступающим и старался отступать, держась поближе к танку. Бежать быстро я не мог: мешала мина. Наш командир стал смеяться надо мной:

— Эх ты, вояка! Даже бегать не умеешь.

Когда наступающие стали забрасывать нас бумажными гранатами, мы бросились прятаться кто куда. Я спрятался за танк, потом полез под него. Вспомнил: мама говорила, что мину нужно пристраивать с правой стороны. Я расстегнул пальто, достал мину и едва только дотронулся ею до металла, как она присосалась. Тогда я выскочил из-под танка и с криком «ура» бросился на наступающих. Они закричали:

— Неправильно! Ты должен отступать!

Но я продолжал бежать прямо на них. За мной поспешили и все наши «отступающие». Пробежав немного, я свернул в одну, другую улицу. Домой идти было нельзя, и я направился к реке, а оттуда — в парк.

«А что, если мина не взорвется или немцы найдут ее?» — думал я.

Незаметно наступили сумерки. Когда я пришел домой, было уже совсем темно. Мама сидела на скамье у окна и что-то шила.

— Ну, что? — спросил я.

— Танк уже ушел оттуда.

— Так мы даже не будем знать, взорвался он или нет?

— Мне сказали, что он остановился на ночь у бензоколонки, недалеко от железной дороги.

Я лег спать, а мама всю ночь просидела у окна. Утром в городе было шумно. Люди говорили, что ночью в Речице побывали партизаны и взорвали фашистский танк. Маме нужно было пойти в отряд, но до часу дня никого не пропускали ни из города, ни в город. Под вечер она собралась и ушла.

Спустя три дня к нам пришла знакомая тетя Шура и сказала:

— Собирайтесь, малыши, пойдем к вашей маме.

Ее муж был с мамой в одном отряде. Идти было далеко — километров двадцать. Наконец мы пришли в лес. Устроились в шалаше из ветвей с дыркой вверху для выхода дыма. Но все равно там было так дымно, что слезы текли из глаз. Потом пришла мама и отвезла нас к знакомой женщине из другого отряда.

Мы пробыли у нее несколько дней, пока немцы вдруг не начали окружать лес. Часть партизан вступили с ними в бой, а мы вместе с остальными двинулись в глубь леса. Идти старались тихо, чтобы не услышали немцы. Впереди женщина, у которой мы жили, за нею — мы с Шуриком. Шли всю ночь. Когда рассвело, женщина вдруг остановилась:

— А где Шурик?

Только тут я заметил, что Шурика нет. Женщина очень испугалась: как же так, не уберегла мальчишку. На другой день мы нашли Шурика в отряде Ворошилова. Когда наш отряд стоял на привале, подъехали ворошил овцы и говорят маме:

— Ступай забирай своего сына.

Мы обрадовались и побежали к ним. Прибегаем и видим: сидит Шурик на повозке, грязный, лицо черное, как чугун, в руках — огромный кусок хлеба. Мама спрашивает:

— Где же ты был?

А он молчит. Тогда партизаны рассказали, как они нашли Шурика. Они ехали лесом и видят: в кустах, шагах в пяти от дороги, лежит мальчишка. Подумали, что неживой. Подошли, видят: нет, спит. Разбудили и спрашивают:

— Где твоя мама?

Шурик сказал, что мама в отряде имени Фрунзе.

— А ты как очутился тут?

— Не мог идти. Сильно заболели ноги и спать хотелось.

Потом Шурик говорит маме:

— А я тебя видел, когда лежал у дороги. Ты раненых везла.

— Почему не ты не позвал меня?

— Так что, я кричать бы стал? Чтобы продать весь отряд немцам? Командир сказал, что кричать нельзя.

Назавтра мы переехали в деревню Толстыки, километрах в сорока от того места, где находился отряд. Там и оставались до самого прихода наших. А потом снова вернулись в Речицу.

Толя Захаренко (1934 г.)

г. Речица, ул. Советская, д. № 10.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх