Глава десятая

ЛЕГКО ЛИ БЫТЬ ЕВРЕЕМ?

В 1987 году, еще при коммунистическом правительстве, я побывал в Польше. Самолет приземлился на военном аэродроме под Краковом, и мы поехали на машине по уныло однообразной местности. Некоторое время спустя, нам по дороге попалась полуразрушенная деревушка, единственным опознавательным знаком которой была надпись "Освенцим". "Это же Аушвиц", – содрогнулся я. Там и в самом деле жили люди.

Миновав деревню, мы через несколько минут подъехали к воротам лагеря, украшенным позорным лозунгом: "Труд делает свободным". Как вскоре я узнал, не бараки Освенцима были тем местом, где подвергалась уничтожению большая часть из почти двух миллионов евреев, хотя и здесь погибли многие тысячи. Освенцим использовался, главным образом, как центр для германских специалистов по допросам и пыткам. Ликвидация же осуществлялась в другом месте. Вместе с коллегами-парламентариями и еврейскими школьниками из Израиля и других стран мы прошли пешком по колее, ведущей из Освенцима в соседнее Биркенау. Рельсы провели нас сквозь другие ужасные ворота и внезапно оборвались около белой железнодорожной платформы, уходящей внутрь лагеря на несколько сотен метров. По обеим ее сторонам находились крематории, теперь уже кое-где разрушившиеся. Поезда ежедневно останавливались у этой платформы, доставляя тысячи евреев в газовые камеры. А там от них вскоре не оставалось ничего, кроме пепла.

До тех пор, пока я сам не очутился здесь, в Биркенау, я и представить себе не мог, насколько крошечной по земным меркам была эта точка. Хватило бы и одного захода бомбардировщика, чтобы фабрика смерти прекратила функционировать. А ведь союзники бомбили стратегические цели всего лишь в нескольких милях отсюда. Будь отдан такой приказ, пилоту достаточно было бы чуть повернуть ручку, чтобы прекратилось массовое убийство. Но такого приказа никто никогда не отдал.

Многие из тех, кто побывал в Биркенау, полагают, будто союзники и не подозревали, что евреи всей Европы систематически подвергались уничтожению. У меня другие сведения. Когда я работал в ООН, мы с коллегами полтора года вели кампанию за открытие секретных архивов с материалами ООН по нацистским военным преступникам. Когда же мы в конце концов получили доступ к этим досье, то обнаружили, что союзническая Комиссия по расследованию военных преступлений, созданная в Англии в 1942 году, и состоявшая из представители семнадцати стран, получала четкую н исчерпывающую информацию о том, что происходило в Биркенау, Хелмно и Дахау уже в начале 1944 года, – за полтора года до того, как падение нацистской Германии погасило пламя в печах. Если бы союзники приняли во внимание эту информацию, бессчетное множество евреев было бы спасено. Но они знали и ничего не предприняли. Еврейство Европы было обречено.

Как евреи дошли до такой полной беспомощности? Как целый народ дошел до того, что его, как стадо, погнали на бойню, а он не был в состоянии воспротивиться столь чудовищному насилию над личностью каждого и над коллективным бытием всех? И как же они не смогли хоть каким-то действием доказать свое пресловутое мессианство?

Центральное место в скорбном опыте еврейского народа принадлежит проблеме слабости евреев, которая представляется оборотной стороной их силы. Меж этих двух полюсов и протекала еврейская история нового времени. Конечно, за последнее столетие – период, составляющий основной предмет нашей книги, – еврейский народ пережил наиболее резкие колебания маятника обстоятельств от одного полюса к другому. Погромы в России, дело Дрейфуса, надвигающаяся гроза антисемитизма, и ее кульминация – чудовищный взрыв Холокоста, циничная британская политика пресечения попыток палестинского ишува привести евреев Европы в спасительную Обетованную Землю, – вот те трагические ступени, по которым народ опустился до полнейшего немощного бессилия. И, соответственно, возрождение Израиля, возвращение евреями их былой военной мощи и их выдающиеся победы над противником, превосходящим в силе и технике, знаменовали собой движение в противоположном направлении. Хотя столь трагические колебания и происходили лишь в последнем столетии, я считаю, что возрождение Израиля можно осмыслить лишь в гораздо более широкой перспективе, в свете тысячелетней истории. Ибо евреи – один из древнейших народов Земли, обладающий к тому же особой исторической памятью. Возрождение Израиля было сознательным стремлением избавиться от мертвой хватки непреходящего страдания, вплести в ткань еврейского будущего прочные нити неумирающей коллективной воли и целеустремленности, коренящейся в героической традиции.

Чтобы в полной мере осмыслить эту взаимосвязь силы и слабости в истории евреев, необходимо проследить положение нашего народа в течение гораздо более длительного периода времени, нежели современная эпоха. Исходной точкой такой перспективы, должно неизбежно стать положение евреев в древности, ибо именно в этот период происходило накопление жизненно важного опыта нации, формирование многих черт еврейского характера, еврейского мировосприятия, зарождались надежды, возлагаемые евреями на будущее.

В противоположность тому представлению о евреях, которое сложилось главным образом в последнее время, евреи в древности вовсе не были покорными жертвами. Напротив, они славились совершенно иными чертами национального характера, о чем свидетельствуют эллинистические и римские источники. В древности евреев, пожалуй, не слишком любили, но, несомненно, уважали за решимость и умение отразить любые посягательства на их права и свободу. Трудно найти другой народ, который бы так долго и упорно сопротивлялся столь необоримым обстоятельствам. Хотя земли евреев завоевывались поочередно и ассирийцами, и вавилонянами, и персами, и македонцами, и римлянами, и византийцами, и арабами, еврейский народ сопротивлялся почти двадцать веков.

На этом первом длительном этапе своей истории еврейский народ породил целый ряд замечательных военачальников и политических деятелей, возглавивших его затянувшуюся борьбу. Вряд ли в истории какой-либо нации найдется такой реестр, если найдется вообще: Моисей, Иисус Навин, Гидеон, Девора, Саул, Ионатан, Давид, цари Израиля и Иудеи, Нехемия, Маккавеи, Бар-Кохба, Элазар Бен-Яир, Иегуда Галилеянин, Шимон Бар-Гиора и другие менее известные иудейские предводители успешных восстаний против Рима и Византии.

Еврейскую диаспору в древности отличало еще и особое еврейское сопротивление. Со второго века до н.э. и вплоть до завершения римского владычества, евреи в Египте, Сирии и Римской империи славились своей способностью к политическому и вооруженному сопротивлению погромам, резне и грубому нарушению их прав со стороны нееврейского населения, среди которого они жили.

“Вы знаете, как велика толпа их, как они сплочены, и какое влияние они оказывают”, – сетовал Цицерон, пытаясь избежать несвоевременных столкновений с евреями Рима /1. Против Рима и Византии евреи Иудеи боролись буквально в одиночку, оказывая в течение шести веков совершенно безнадежное сопротивление сверхдержаве, покорившей значительную часть цивилизованного мира.

Если и существует какое-либо качество, которое евреи вынесли из собственной древней истории, то это – упорное нежелание уступать другим народам свою религиозную и политическую независимость, а равно и готовность к неустанной борьбе с потенциальными угнетателями. Порой они в этом преуспевали, хотя гораздо чаще – нет. Но они никогда не прекращали этой борьбы, что уже само по себе сохранило их самобытность и систему ценностей, и уберегло их от ассимиляции и исчезновения, которые постигли бесчисленные другие народы, не устоявшие перед мощью империй.

Куда же исчезла эта способность к сопротивлению, как же ее сменил ставший реальностью образ беззащитного еврея? Это случилось не в одночасье. Побежденные, покоренные и измученные, евреи, тем не менее, продолжали бороться за право распоряжаться своей собственной судьбой. И порой проходили долгие десятилетия, прежде чем они вновь собирали и восстанавливали свою коллективную волю. Конечно, трагически затянувшаяся борьба против Римской империи отняла у нации много сил и энергии. Однако в противоположность расхожему мнению, эти поражения, напротив, не смогли искоренить в евреях волю к сопротивлению, о чем свидетельствуют последующие восстания евреев против Рима и Византии уже после Бар-Кохбы. Ибо, до тех пор, пока еврейский народ жил на своей земле, у него целиком и полностью сохранялась военно-политическая дееспособность, о чем свидетельствуют отношения с персами вплоть до начала седьмого века, когда евреи сначала заключили союз с ними, а потом – против них, как против оккупантов.

Однако после того, как евреи попали в изгнание и превратились во множество рассеянных по средневековому миру общин, они постепенно лишились всех тех условий, которые необходимы для самообороны. Хотя в средневековых городах евреи изолированно жили в собственных кварталах, они постепенно утрачивали свою способность давать должный отпор. Особенно заметен этот процесс в государствах средневековой Германии, где евреи, в отличие от остальных жителей, были лишены права ношения оружия для самообороны, несмотря на то, что именно евреи чаще всех подвергались беспричинным нападениям. Если вам нельзя носить шпагу, то вы вскоре совершенно разучитесь ею владеть. Так постепенно отмирали как физическая, так и психологическая готовность к сопротивлению. Евреи были обречены постепенно переходить на положение национального меньшинства, зависящего от покровительства, от того, захотят ли вообще хозяева их защищать. Проходило много веков, прежде чем евреев низвели до такого состояния абсолютной беспомощности. Так, например, испанские письменные источники четырнадцатого века сообщают о том, что евреи оказывали нападающим вооруженное сопротивление. Однако к тому времени подобное сопротивление стало уже исключением из правила. Еврейский народ утратил контроль над своей судьбой.

Состояние врожденной беззащитности неизбежно провоцирует агрессию. Особенно остро это почувствовали на себе те евреи, чье уникальное сочетание экономического преуспеяния с внутренней прирожденной слабостью, делало их притягательным объектом для агрессии, и порождало все нарастающую волну погромов и притеснений. Изгнанные из одного места, евреи обычно обретали землю обетованную в другом, нарушая договор с сувереном и знатью, как правило, только при условии грубого нападения, когда их союзники и заступники оказывались низвергнуты или ослаблены. Еврейский народ стал тем народом, которого другой народ уничтожает, зачастую, не без удовольствия и, как правило, безнаказанно. В одном ряду стоят избиение евреев крестоносцами в одиннадцатом веке, изгнание из Испании в пятнадцатом, великое кровопускание на Украине в семнадцатом, погромы в России в девятнадцатом и Холокост в Европе нашего времени. По мере совершенствования способов уничтожения, трагические события становились все ужаснее и ужаснее.

Первым результатом атрофии еврейского сопротивления стало физическое уничтожение евреев в немыслимых масштабах. Ни один из народов не оплатил такой ценой свою беззащитность. Но было и другое роковое последствие. Медленно и неуклонно на протяжении веков изгнания менялся облик и характер еврея. Славное прошлое евреев померкло в глубинах времени и утратило всякую связь с настоящим. Само слово "еврей" стало объектом презрения, насмешек, в лучшем случае, жалости. В сотне различных языков оно стало синонимом слова "трус". Прозвище "вечный скиталец" прочно закрепилось за евреем, свидетельствуя о непрочности и ненадежности его существования. Не осталось и следа того сдержанного восхищения мужеством и упорством евреев, которое испытывали люди в древности.

Хуже того, этот уничижительный образ был усвоен значительной частью евреев, и многие из них стали относиться к себе так, как к ним относились другие. Особенно пагубный сдвиг произошел в наше время. Едва возникли доктрины современного пацифизма, многие евреи кинулись к ним с распростертыми объятиями, полагая, что наконец-то они смогут превратить во всеобщую добродетель то, что всегда было исключительно еврейской уязвимостью. То, что евреи "не хотели" (не могли) прибегать к оружию, что они не хотели "унижать" собственное достоинство, "опускаясь до насилия", было воспринято как явное свидетельство их морального превосходства над остальными людьми, которые не подвергались подобному ограничению.

Из всех сионистских лидеров лишь В. Жаботинский видел, к чему это ведет. В 30-х годах он забил тревогу и заговорил о надвигающейся опасности. В 1938 году в Варшаве в день еврейского поста Девятого Ава (в ознаменование разрушения Иерусалимского Храма) он обратился к трем миллионам польских евреев, из которых почти никому не было суждено пережить войну, со словами:

"Вот уже три года, как я умоляю вас, евреи Польши, венец мирового еврейства, обращаюсь к вам, неустанно предостерегая вас, что катастрофа уже близка. Волосы мои побелели, а сам я постарел за эти годы, ибо сердце мое истекает кровью оттого, что вы, дорогие братья и сестры, не замечаете вулкана, который скоро начнет извергать уничтожающее пламя. Предо мною стоит ужасное видение. У вас все меньше и меньше времени на спасение. Я знаю, вы не можете этого осознать, ибо вас беспокоят и смущают повседневные заботы… Прислушайтесь к моим словам в этот последний, двенадцатый час. Ради Бога: пусть каждый спасает себя, пока для этого есть еще время, ибо время уходит".

Но Жаботинский видел еще и проблески света в этом мраке:

"И хочу я вам сказать кое-что еще в этот день Девятого Ава: те, кому посчастливится избежать этой катастрофы, будет жить, дабы встретить счастливый миг великой радости евреев: возрождение и создание Еврейского Государства! Не знаю, доживу ли я до этого, но сын мой доживет! В этом я уверен, как уверен в том, что завтра утром взойдет солнце. Я искренне верю в это"/2.

Даже за год до того, как разразилась война, мало кто мог представить себе масштабы надвигающейся катастрофы, но еще меньше было тех, кто мог разделить с Жаботинским его надежду.

В одном из последних эпизодов незабываемого документального произведения Клода Ланцмана "Шоа" (Катастрофа) уловлена эта безнадежность. "Шоа" заканчивается свидетельским показанием одного из спасшихся из варшавского гетто. Он описывает, как в один из последних отчаянных дней ужасных боев, когда немецкие войска не оставили в гетто камня на камне, его послали просить помощи у польских повстанцев. Спустившись под землю, он по канализационной системе пробрался через немецкое оцепление в "арийский" сектор Варшавы. Поляки отказали ему в просьбе. Сделав все, что мог, он решил вернуться назад. Вновь спустившись в канализацию, он в кромешной темноте вышел на поверхность в самом центре гетто. Его встретила абсолютная тишина. Все были мертвы. И этот выживший человек вспоминает, как он сказал себе: "Я последний еврей. Дождусь утра и немцев"/3.

Он был не так уж далек от истины, решив, что остался последним из евреев. В 1942 году правители нацистской Германии собрались на вилле берлинского пригорода Ванзее для выработки "Окончательного решения". Как впоследствии стало известно, нацисты планировали уничтожить всех евреев в Европе, от Британии до Советского Союза. Они составили подробные списки на полное уничтожение 11 миллионов человек, вплоть до двух сотен албанских евреев, внесенных в ликвидационный список /4. В первоначальном плане немцы предусматривали уничтожение только евреев Европы. Однако, когда нацистские армии вторглись в Северную Африку, началась депортация евреев в лагеря смерти также и из этих стран. Их, как и евреев России, спасло лишь поражение гитлеровской Германии.

Это, по-видимому, было следствием длительного, чудовищного перерождения евреев: сыны Маккавеев были обречены исчезнуть с лица земли.

Однако, на этом нижайшем из уровней еврейской истории начало свершаться второе великое преображение: евреи вновь открыли в себе способность к сопротивлению. В огромных армиях стран посленаполеоновской Европы стали муштровать и солдат из евреев, а к началу первой мировой войны на военной службе находились уже сотни тысяч евреев, которые сражались в армиях по обе стороны фронта. Во Второй мировой войне евреи участвовали в борьбе на стороне союзников. Но наиболее поразительная трансформация вершилась в глубинах самой бездны. В Варшавском гетто, в Треблинке и Собиборе евреи героически сопротивлялись нацистам. Восставая против нацистов в этих ужасающих, невероятных условиях, они доказывали, что не прервалась еще та древняя нить, что была вплетена в ткань их характера.

Во время Первой мировой войны сионисты приступили к воссозданию (после многовекового перерыва) подразделений еврейских вооруженных сил. Начало этому положил Еврейский легион Жаботинского, затем его сменили временные формирования самообороны в 20-х годах, Особые ночные отряды Орда Уингейта в 30-х и Еврейская бригада в английской армии времен Второй мировой войны. На их основе впоследствии сформировались вооруженные соединения Хаганы, ЭЦЕЛа и ЛЕХИ, которые, в свою очередь, проложили путь к созданию Армии Обороны Израиля.

С основанием государства Израиль подавляющее большинство евреев быстро пришло к осознанию чрезвычайной важности военной мощи для страны – перемена гораздо более неожиданная и разительная, нежели постепенная утрата в прошлом этого понимания. Ибо если превращение евреев из воинственного народа в народ покорный происходило на протяжении многих веков, то всего лишь за несколько лет возрождения независимости евреи вновь овладели военным искусством. К великому изумлению мира, Еврейское государство создало армию, доказавшую свою способность вновь и вновь наносить поражение армиям лучше оснащенного и гораздо более многочисленного противника. Более того, а борьбе с терроризмом израильские солдаты показали деморализованному и парализованному миру, что цивилизованные общества могут справиться с этим бедствием. Бесчисленными операциями и спецрейдами, достигшими апогея в спасительной миссии в "Энтеббе", Израиль доказал, что с терроризмом можно бороться и его можно победить.

Это изменило само представление о еврее у неевреев. Уважение к военной доблести израильтян, сражающихся против превосходящих сил противника, вовсе не означает, что антисемитские стереотипные представления о евреях изменились всюду и везде, – у некоторых антисемитов, поощряемых арабами, создался карикатурный образ трусливого корыстного еврея, облаченного в десантную форму. Однако, несмотря на эти гротескные искажения, большинство людей во всем мире прекрасно понимают, что с еврейским народом в Израиле происходят важные перемены. Восхищаясь, как и в древности, решимостью, находчивостью и отвагой, проявленными еврейской армией, многие меняют свое представление о евреях, или, по крайней мере, о некоторых из них.

Однако гораздо значительнее оказались перемены в отношении евреев к самим себе. Началось это в 90-х годах прошлого века. Все, кто приезжал в эти годы в Палестину, отмечали перемены, происходившие в еврейской молодежи первого поколения пионеров ("халуцим"). В отличие от своих правоверных собратьев из еврейских кварталов Цфата н Иерусалима, эти молодые евреи (главным образом, сыновья и дочери недавних репатриантов) обрабатывали землю, объезжали лошадей, учились стрелять, говорили на возрожденном иврите. Они умели поддерживать дружеские отношения с арабами, а, если надо, то и противостоять им, чем снискали у них если не любовь, то уважение.

Примером людей этого нового поколения была семья Ааронсонов из поселения Зихрон-Яаков, которая на переломе столетии стала широко известна как в Палестине, так и за рубежом. Зажиточные фермеры, они получили шумную международную известность благодаря достижениям старшего из сыновей – решительного и волевого Аарона. Ааронсон был многосторонней личностью: талантливым агрономом, мудрым и дальновидным политиком, трезвым организатором и руководителем. Он сам, его не менее волевая и решительная сестра Сара и группа молодых палестинских евреев, в которую входили такие колоритные фигуры, как искатель приключений Иосеф Лишанский и мечтательный романтик Авшалом Файнберг, создали тайную разведывательную сеть. Они передавали сигналы английским кораблям из собственного имения, с отвесной скалы над Средиземным морем. Каждой из этих неординарных личностей членов группы НИЛИ – была уготована, как стало потом известно, трагическая смерть: Сара наложила на себя руки, когда турки пытали ее на допросах; Авшалома убили бедуины в песках близ Рафиаха, когда он шел к британской линии фронта в Египет, Лишанского турки повесили в Дамаске – после того, как он был пойман на севере страны; Аарон пропал без вести тридцати девяти лет, когда его самолет таинственно исчез над Ла-Маншем. И, тем не менее, мужество и отвага, проявленные этими молодыми евреями, присущий им особый дух, сочетавший в себе поглощенность земными интересами с неистовой гордостью и столь же неукротимым стремлением изгнать с еврейской земли оттоманских оккупантов, сформировали моральные качества целых поколений молодых палестинских (а потом и израильских) евреев. Британский полковник Ричард Майнерцаген, о котором я рассказы во второй главе, в качестве офицера разведки генерала Алленби работал с группой Ааронсонов, и в результате этого сотрудничества полностью изменил свое прежнее представление о евреях.

Эта существенная перемена в еврейском характере совершилась на земле Палестины чрезвычайно быстро – за первую половину столетия. Накануне провозглашения независимости Израиля возник совершенно новый тип характера еврея, готового подняться на борьбу за освобождение своего народа. Пятьдесят дет – это миг в совокупной жизни древнего народа, но в жизни каждой отдельной личности этот срок может показаться вечностью. К тому моменту, когда выросло и достигло зрелости второе и третье поколение, евреи Израиля начали забывать гетто.

Я познал это на собственном опыте. Хаим Бен-Йона был одним из молодых израильских новобранцев, с которым я познакомился в элитной военной части, куда мы оба пошли добровольцами. Хаим был на добрые полголовы выше всех нас, да и во всем остальном он тоже выделялся. Застенчивая улыбка скрывала сильный характер, сочетавшийся с внутренней собранностью, что делало его первым из всего нашего призыва кандидатом на поступление в офицерскую школу. Если вообще существовал человек, являющий собой наглядный пример тех качеств, которые мы ценим в характере израильтянина, то этим человеком был Хаим. Нам всем это было ясно с первого дня в армии. Зачисление в часть оказалось сопряжено с суточным восьмидесятикилометровым переходом, причем путь пролегал по труднопроходимой местности, и происходило это во время жесточайшей зимней бури. В самом начале перехода офицер, командовавший группой Хаима, вывихнул лодыжку. Его должны были эвакуировать, и он попросил Хаима, такого же, как и все мы, необученного новобранца, принять командование. Хаим сделал это просто и спокойно.

В 1969 году, непроглядной ночью, когда группа наносила контрудар через Суэцкий канал после кошмарного египетского налета – Хаим погиб во время внезапно начавшегося артобстрела. Он упал в канал и исчез. Мы безуспешно искали его всю эту и следующую ночь. Несколько дней спустя египтяне вернули нам его тело. Хаим был погребен в конце длинной кипарисовой аллеи в кибуце Эц-Хаим в западной Галилее, у своего родного дома. Здесь же я познакомился с матерью Хаима, Шуламит, и узнал, что Хаим родился вскоре после того, как они с его отцом были освобождены из нацистского лагеря смерти. Родись этот отважный молодой офицер двумя годами раньше, он был бы брошен в печь, как миллион других еврейских младенцев. Мать Хаима поведала мне, что хотя она и испытывает ужасную боль, в ней нет привкуса горечи, потому что сын ее погиб в форме еврейского солдата, защищающего свой народ.

Мне было тогда девятнадцать лет, и слова эти глубоко займи мне в душу. Я ловил себя на мысли: что, если бы Хаим не прожил даже и такой короткой жизни. Или, еще ужасней, что он мог бы пережить войну, но жить в мире, где не было бы Израиля. Родись Хаим в другой стране, стал бы он таким же бесстрашным еврейским парнем, но говорящим по-венгерски, был бы он так же уверен в своем месте в жизни, был бы он так же внутренне спокоен? Для меня это была очень сложная проблема, и я не был уверен в ответе. Я-то родился в еврейском государстве и потому верил, что та система ценностей и отношений, в которых выросли я и мои сверстники, были естественны, неизменны и даже общеприняты у евреев.

Отличительной чертой характера многих евреев в Израиле стало отсутствие чувства личной незащищенности, которое присуще наиболее удачливым их собратьям в диаспоре. Что значит быть евреем в Израиле? Не лучше ли живется еврею в галуте? Этим вопросом почему-то задаются крайне редко. Несмотря на множество проблем, израильтяне в подавляющем своем большинстве чувствуют себя в Израиле целиком и полностью дома. Конечно, многие евреи чувствуют себя как дома и в Америке, но, испытав на себе проявления откровенного антисемитизма, они могут лишиться этого чувства безопасности. Когда неевреи отмечают в евреях эту уязвимость, то зачастую ошибочно приписывают ее трусости. Я долго не мог до конца уразуметь, почему евреев считают малодушными. Хотя, конечно же, мне в детстве и юности попадались в Иерусалиме поразительные трусы, но чаще я видел у израильтян, с которыми вместе рос, прямо противоположные качества. Речь здесь идет не о мужестве отдельно взятой личности (или о его отсутствии), но о присущей израильтянам сплоченности, которая, в свою очередь, рождает у человека чувство спокойной уверенности. Это чувство стало еще одним величайшим результатом Возвращения. Возвращение не только физически собрало евреев, но и побудило их к духовному объединению, возродило те чувства и отношения, которые были утрачены еврейством в пору рассеяния.

Скорость, с которой в Израиле выросло поколение, развившее пришедшие из глубины веков моральные принципы, оказалась беспрецедентной в истории становления культур. Эта поразительная метаморфоза могла произойти только потому, что еврейский народ сохранил память о своем былом величии. Он сберег стремление не только вновь обрести свою национальную независимость, но и возродить самоценность каждой отдельно взятой личности. Вот почему весть о событиях, происходивших в Израиле, достигала самых отдаленных уголков диаспоры и оказывала колоссальное воздействие на евреев, живущих в различных уголках мира. Победа в Шестидневной войне возродила еврейскую национальную гордость. И вовсе не случайно после победы в Шестидневной войне произошло великое пробуждение советского еврейства, покоившегося в полувековой коммунистической амнезии. Становление Государства Израиль, способность евреев к решительному сопротивлению, возродившаяся после столетий покорности, трансформировали душевное состояние рассеянного по всему миру еврейского народа.

Но эта трансформация не была перерождением. Ибо еврейский народ и не мог сразу приспособиться к новой, независимой жизни. Когда вашу судьбу веками определяли другие, то очень сложно принять мысль, что вы сами можете направлять действия других. Политическая культура предполагает, что борьба за обеспечение политических прав является естественной и неотъемлемой частью борьбы за существование.

Однако евреям очень трудно было смириться с мыслью о необходимости применения военной силы, они мучительно преодолевали укоренившееся представление о том, что нашему народу это чуждо. Призывы Теодора Герцля и Владимира Жаботинского к формированию еврейских вооруженных сил были отвергнуты многими евреями как неуместный вздор. Еврейские критики изо всех уголков света предупреждали, что появление у евреев своей военной машины приведет наш народ к милитаризму и национальному экстремизму, словно сам по себе факт владения оружием не совместим с нравственностью. Если бы союзники, сражавшиеся с нацистами, придерживались того же мнения, то человечество было бы обречено.

Отвергая призыв сионистов организовать политическое и военное сопротивление, евреи Европы потеряли целых четыре десятилетия. В результате этой нерешительности и стал возможен Освенцим.

Упорное нежелание большинства евреев признать очевидную необходимость самообороны кажется сейчас невероятным. Конечно, после Катастрофы евреи пришли к пониманию необходимости военной силы. Они осознали тот суровый факт, что именно отсутствие возможности оказать фашистам физическое сопротивление привело к беспощадному массовому истреблению трети еврейского народа. Это осознание и привело к созданию Армии Обороны Израиля, без которой на долю евреев выпал бы новый Холокост от рук арабов.

Но даже многие израильтяне, признающие необходимость вооруженного сопротивления, внутренне противятся тому факту, что противостояние продлится в течение неопределенного времени. Возможно, мучительная одиссея еврейского народа стала причиной тому, что им хочется найти способ не тратить время и силы на это постоянное политическое, а зачастую и военное, противостояние. Когда же все это кончится? Именно таким вопросом задаются многие евреи в Израиле и за его пределами. Мы что, вечно будем сражаться? Неужели взявшие меч вечно будут от него погибать?

Израилю никогда не получить окончательного ответа на эти вопросы. Никто не в состоянии ни прозреть бесконечную череду войн, ни предсказать масштабы сражений или их исход. Разразятся ли новые войны, или взрывоопасная обстановка разрядится дипломатическим путем – на эти вопросы никто не может ответить с уверенностью. Но уверенно можно предположить, что конфликт на Ближнем Востоке не прекратится ни при каких обстоятельствах, разве что вдруг выяснится, что история подошла к своему концу, и мы вступаем в золотой век. И не случайно мечта эта – тоже еврейского происхождения. Правда, видения Исайи и других иудейских пророков устремлены были, главным образом, на то, чтобы научить нас стремиться к тому, чего вовсе не обязательно ожидают на будущей неделе. У евреев столь обострено представление о том, каким человечеству следовало бы быть, что они зачастую поступают так, словно это уже и есть на самом деле.

Нигде стремление увидеть, что все движется к скорому и успешному концу, не ощущается столь остро, как в Израиле. Естественно, что в стране, которую неоднократно осаждали вражеские армии, стремившиеся ее уничтожить, в стране, чьи восемнадцатилетние сыновья к дочери отдают годы своей молодости службе в армии, а взрослые резервисты служат еще двадцать пять лет, возникает непреодолимое стремление к миру. В результате этого в широких кругах израильского общества сформировалось упрощенное, несколько сентиментальное и едва ли не мессианское представление о политике.

Я хорошо помню, какую позицию заняли многие израильтяне после победы в Шестидневной войне. Тогда широко распространилось мнение, что арабы запросят немедленного прекращения конфликта. Помню, что даже мне, восемнадцатилетнему, казалось невероятной ребяческой глупостью убеждение, будто арабские лидеры снимут телефонную трубку, и в мгновение ока предложат прекратить многолетнее противостояние. Знаменательно, сколь многие в Израиле тогда действительно верили в это, не допуская мысли, что арабы будут продолжать борьбу с Израилем другими методами, пока не подготовятся к следующему военному витку; не учитывая, что для изменения арабского отношения к Израилю потребуется немалое время. Такое отношение было, отчасти, результатом сложившейся тенденции приписывать арабам те же самые чувства, что испытывали мы в Израиле. Сторонники такой позиции совершенно не принимали в расчет различий в ментальности, культуре, истории и политических ориентациях. Многие израильтяне верили, что арабы ненавидят войну так же, как и они сами. Мол, если им как следует разъяснить мирные намерения Израиля, то арабы с восторгом заключат нас в свои объятия. Такой сентиментальный подход к этому вопросу отстаивало в 20-х годах движение "Брит Шалом" (Союз мира). Его возглавлял американский раввин Джуда Магнес, поселившийся в Иерусалиме, и ставший ректором Еврейского университета. Магнес, как истинный американец, считал, что арабо-еврейский конфликт был результатом неумения общаться. Он полагал, что муфтия можно убедить, умиротворить и успокоить, что ни при каких обстоятельствах евреи не должны браться за оружие и наносить ответный удар, ибо это только усугубит враждебное отношение к ним со стороны арабов. Трудно поверить, как много выдающихся представителей интеллигенции еврейского ишува в Палестине продолжало цепляться за эту точку зрения – не только перед лицом спровоцированных муфтием кровавых антиеврейских вспышек, но даже и в тот период, когда он был активным сторонником нацистов.

Среди нас и сегодня все еще немало последователей движения "Брит Шалом", игнорирующих реалии арабской политической жизни, отвергающих саму мысль о том, что арабы стремятся к уничтожению Израиля. Следуя какой-то извращенной логике, эти люди считают, что нужно проводить политику умиротворения агрессора, а не оказывать ему сопротивление.

Это отношение к арабо-еврейскому противостоянию заметно сказывается на образе мыслей неожиданно многочисленной части населения Израиля – людей как левой, так и правой ориентации. Основывается оно на неослабном желании евреев увидеть конец этой борьбы. По сути, это антиполитический подход к жизни наций. Согласно ему, история (или точнее, ближневосточная история) должна носить конечный характер. Мы должны достичь некоего состояния, именуемого "миром", при котором история попросту прекратится. Войнам будет положен конец, внешние конфликты утихнут, внутренние прекратятся, арабы признают Израиль, а евреи пребудут в согласии. И тогда-то Израиль станет некоей блаженной твердыней во облацех, волшебной землей иудейской, где евреи смогут наконец-то вздохнуть после борьбы и сражений.

Подобные рассуждения я помню с детства. В иллюстрированных учебниках по географии Израиля были картинки с возделанными нивами на пологих холмах, в центре которых располагались группы беленьких домиков с красными черепичными крышами и водонапорными башнями позади селений, по-видимому, олицетворяющими некий идиллический кибуц или мошав. Идея была такова: каждому из нас уготовано судьбой иметь собственный вариант этой идиллии со своим собственным домиком в тени густолиственного дерева и лужайкой перед ним, как будто мы жили не в чреве песчаной бури, как будто вокруг нас не бушевали пыльные смерчи фанатизма и войны, как будто мы жили не на Ближнем Востоке, а на Среднем Западе. Это фантастическое представление о положении дел в Израиле, включая сказочную развязку, доминировало в обучении подрастающих поколений как до образования государства, так и после того, как оно было создано.

Ввиду продолжительного отсутствия долгожданного мира пропасть между идиллией и реальностью все углублялась, порождая чувство безысходности, которое особенно обострялось на полюсах израильского политического спектра. Дело, оказывается, не в том, что эта идиллия оказалась несвоевременной или нуждается в пересмотре, а в том, что мы сбились с пути истинного и нас наказуют за грехи наши тем, что арабы отказываются нас признавать. Если только мы сумели бы исправить пути наши, мы достигли бы состояния того вожделенного пасторального блаженства, стремление к которому столь глубоко укоренись в израильской душе.

Для левых эта мессианская вера сконцентрирована на "грехе" захвата Израилем территорий во время Шестидневной войны. Сторонники этой точки зрения ностальгически оглядываются на 20-е годы, когда Израиль существовал в уязвимо зачаточном состоянии. Они как-то ухитряются помнить не ту чудовищную опасность, которой подвергалась страна, а только лишь относительную сплоченность нации, кстати, этой опасностью и порожденную.

Переоценка истории с этих левых позиций началом всех зол полагает включение в состав Израиля новых территорий после Шестидневной войны. Израиль стал самоуверенным и самодовольным, бесчувственным и антигуманным, угнетающим палестинских арабов и опорочившим израильскую душу, находящуюся в процессе становления. Дабы спасти душу Израиля, мы должны отсечь часть тела. Едва лишь нация освободится от этих территорий, как экономика страны выправится, израильтянам придется меньше служить в резервистах, появится работа для новых репатриантов и деньги на строительство безопасных автострад. Время от времени такого рода аргументы выплескиваются на страницы зарубежной прессы в виде статей о негативных последствиях "напряженных отношений, вызванных оккупацией". Основной тезис сторонников этой точки зрения таков: отлай территории и спасешься. Истинно верующие убеждены, что мы находимся на пороге спасения, но либо слишком глупы, либо, попросту, слепы, чтобы переступить его.

Зеркальным отражением этого мессианства является правое религиозное крыло, где убеждены, что уже самого по себе обустройства земли достаточно, чтобы быть достойным промысла Божия и прекращения бедствий страны. Если бы только Израиль поднапрягся и построил побольше поселений на новых землях, то можно было бы и не обращать внимания на давление мирового общественного мнения.

Вариацией на тему праворелигиозной точки зрения является выдвинутая частью нерелигиозных правых идея, что Израиль мог бы добиться стабильности, если бы только смог избавиться от живущих среди нас арабов. То есть, левые считают, что избавление от новых территорий излечило бы все недуги Израиля, правые же уверены, что сохранение территорий способствовало бы достижению того же самого результата.

Все эти простые решения на самом деле не так уж просты, да и ничего не решают. Ибо в основе всего лежит проблема враждебного отношения арабского мира к Израилю. Обе фантастические идеи свидетельствуют о полнейшей незрелости политической культуры израильтян, об отчаянном стремлении уклониться от той тяжкой борьбы, которую на протяжении всего этого столетия диктует нам враждебное окружение, и с которой Израилю придется столкнуться еще и в грядущем столетии.

Конечно, непрерывная борьба вовсе не означает ведения бесконечных военных действий. Но она обязательно предполагает постоянное напряжение сил всей нации. Прекращение состояния войны с арабскими государствами и установление официального мира с ними, конечно же, существенно снизит уровень напряженности конфликта, но никогда не сможет полностью исключить возможность будущих войн и переворотов так же, как окончание холодной войны вовсе не является концом всех конфликтов или концом собственно исторического развития, как некоторые наивно полагают. Невозможно положить конец борьбе за существование, не покончив с самой жизнью.

С этим-то и не могут согласиться евреи вообще и израильтяне, в частности. Мы – нация идеалистов, и идеалистов кабинетных, у которых до сих пор ощущается слишком долгое отсутствие опыта существования в условиях политического суверенитета, и которые почитают освоение реалий международной политики непосильным трудом для себя. Пораженческие тенденции израильской политики коренятся именно в этой еврейской неспособности примириться с постоянной необходимостью проявления силы.

По прошествии десятилетий большинство израильтян смирилось с мыслью, что именно армия, по крайней мере, в данный период, составляет необходимую основу безопасности Израиля. Однако успехи ЦАХАЛа в деле защиты страны и ее граждан затмили собой главное: только лишь численности вооруженных сил вовсе не достаточно для того, чтобы нация выжила. Точно так же, как еще совсем недавно евреи не могли осознать необходимость военной мощи, многие израильтяне сейчас никак не могут понять значение и необходимость наличия той тотальной силы, которая складывается из совокупности военных, экономических и политических возможностей страны.

В противоположность своей вновь обретенной готовности защищаться от вооруженного нападения, многие израильтяне демонстрируют тревожащую склонность идти на уступки при первых же признаках международного политико-экономического давления. Кто мы такие, спрашивают они, чтобы противостоять всему миру? И если на то воля объединенных наций, то что нам остается, как не следовать ей? То, что зачастую просто необходимо выражать несогласие с господствующим мнением эта идея крайне редко приходит израильтянам в голову. В самую возможность выражения несогласия верится еще меньше. Нам все еще в значительной мере присуща склонность к пассивности и покорности, приобретенная в изгнании.

Двадцатое столетие наглядно доказало, что в условиях международных конфликтов политическая власть важна не менее, чем военная мощь. И никому не позволено забывать эту аксиому. Чехи пренебрегли ею, и позволили Гитлеру загнать себя в Мюнхене в угол. Фюрер вынудил их без единого выстрела сдать оборонительные рубежи своей страны. Однако за недооценку значения политической власти расплачиваются не одни только жертвы агрессии. Забывают об этом порой и сами агрессоры. Саддам Хусейн, скажем, не учел этого при попытке захватить Кувейт. Его армия в считанные часы подавила всякое сопротивление кувейтцев, однако Саддам был совершенно не готов принять политический бой, разразившийся шесть месяцев спустя, когда нужно было убедить международное общественное мнение, что его дело правое, и что правительства стран мирового сообщества не должны объявлять эмбарго и предпринимать военные действия, чтобы вырвать Кувейт из-под его власти. Он мог бы заранее подготовить почву, организовав на Западе широкую пропагандистскую кампанию, которая скрыла бы истинные намерения Ирака за ароматными клубами завесы приличествующих случаю заверений, что-де правители Кувейта – коррумпированные угнетатели собственного народа, что кувейтцы являются неотъемлемой частью народа иракского, что они приветствуют власть Саддама и т.11. Так и не сумев вступить в сражение на этом поприще, Саддам позорно проиграл. Никто не только не пришел ему на помощь, но даже и не выступил посредником в достижении более или менее благопристойного компромисса. Спасло Саддама лишь то, что в последние часы войны американцы не проявили достаточной решительности.

Иракский диктатор познал на горьком опыте: чтобы побеждать с помощью военной силы, надо одержать политическую победу, чтобы одержать политическую победу, нужно завладеть общественным мнением, чтобы завладеть общественным мнением, нужно убедить общественность в том, что твое дело правое. Это цепь непреложных условий, главное из которых состоит в поддержке со стороны общественного мнения, мобилизованного в самых широких масштабах.

Господство демократических идеалов и демократической терминологии, наряду с появлением всепроникающих средств массовой информации, вывело международное общественное мнение на главную арену политических баталий. Практически не имеет никакого значения, правое ли ваше дело или не правое, морально оно или аморально. Всякий, кто вступает в политический или военный конфликт в нашем столетии, обязан стремиться убедить международную аудиторию в том, что его дело правое. Гитлер и Черчилль – вот поистине выдающиеся примеры политических лидеров, постигших логику новой настоятельной потребности. Гитлер и Геббельс усовершенствовали методику контрпропаганды и скрывали свои агрессивные намерения, взывая к справедливости и свободному волеизъявлению. Хотя это была лишь возмутительная пародия на правду, она все же воспринималась в свое время как объяснение акций нацистов (и как оправдание бездействия Запада). Черчилль усматривал свою первейшую задачу военного руководителя в мобилизации всего западного мира через обращение в защиту его наиболее чтимых идеалов свободы и человеческого достоинства. Главное его оружие – речи были тщательно продуманы и точно ориентированы на эту цель, как, впрочем, и речи его союзника Франклина Рузвельта, который первым стал систематически использовать радиовещание как средство сплочения народа.

Чтобы продемонстрировать силу общественного мнения в век массовой коммуникации, достаточно всего лишь сравнить потрясающий эффект речей Черчилля, передававшихся по радио для миллионов слушателей, с безрезультатным на первых порах Геттисбергским обращением Авраама Линкольна. Это обращение было ничуть не менее воодушевляющим, чем все, что написано Черчиллем, но услышала его лишь горстка людей; поэтому оно почти не оказало непосредственного влияния на ход гражданской войны. Те миллионы людей, на кого повлияла поэзия и энергия этого обращения, познакомились с ним гораздо позднее великих событий, подвигнувших Линкольна составить его.

Принцип обращения к широкому общественному мнению понимали многие персонажи новейшей истории. Весьма активно пользовался им Сталин, став в глазах многих – спасителем мира и представляя деспотию демократией. Это наследие большой лжи Гитлер и Сталин завещали бесконечному множеству мелких диктаторов от Насера до Хо Ши-мина и Фиделя Кастро, которые, в свою очередь, практиковали их методы на своих жертвах и союзниках своих жертв, с тем, чтобы ослабить сопротивление своей агрессивности.

Возьмем, к примеру, северных вьетнамцев. Они с большим успехом вели пропаганду войны против Южного Вьетнама, представляя себя образцом добродетели и поливая при этом грязью Юг, правительство которого было, конечно же, далеко не безгрешным, но и не было повинно в массовых убийствах и насильственном выселении десятков тысяч людей, что обыкновенно практиковалось Севером. Беспрерывная северовьетнамская пропагандистская кампания, направленная на американское общественное мнение, внесла немалую лепту в ослабление у американцев желания продолжить войну. К вполне понятному вопросу, почему, собственно, американские парни должны сражаться в дальнем закоулке Азии, было добавлено: особенно когда союзник Америки коррумпирован и порочен. При повторении этого вопроса ответ становился все очевиднее, подготавливая почву для победы Северного Вьетнама.

Однако, каких бы успехов не достигли северовьетнамцы, я уверен, в послевоенную эпоху арабы превзошли всех в деле превращения пропаганды в средство политического давления. Арабские режимы и террористические организации поняли всю важность этого инструмента применительно к своей специфической задаче уничтожению Израиля. Они поняли, что в ответ на военную победу Израиля в 1967 году, им нужно нанести Израилю поражение в области политики, уничтожить его на поле битвы за общественное мнение. Они последовательно и целенаправленно подбирали клочки для лоскутного одеяла своей большой лжи: лживой теории о приоритете палестинской проблемы в кризисе на Ближнем Востоке, лживой перестановки всех причинно-следственных связей, лживого изображения легитимности ООП. Кроме того, арабы вопиющим образом исказили еврейскую историю, подменив ее вымышленной – палестинской: арабы заняли место евреев в качестве коренного населения этой земли, а евреи вместо арабов стали теперь оккупантами, чудовищное изгнание евреев и рассеяние их по всему свету превратилось теперь в "изгнание" палестинских арабов (в соседние арабские государства); злодеяния, совершенные против евреев, отрицаются и отбрасываются как несущественные, зато трудности, выпавшие на долю арабов, раздуваются до уровня новой Катастрофы. И все это с целью убедить народы мира, в особенности, США и Европы, что Израиль совершил чудовищную несправедливость, которую арабы всего лишь пытаются исправить, и что люди доброй воли всей земли обязаны им в этом помочь.

В то время, как арабы заметно выделялись на поприще длительной и систематической борьбы за общественное мнение, евреи Израиля, в свою очередь, проявляли незаурядное упорство, постоянно отказываясь от борьбы на этом поприще. Большинство считало, что нет никакой необходимости оказывать сопротивление арабской пропаганде. Разве не спас ЦАХАЛ Израиль от уничтожения в 1948-м и 1967-м годах? Неужели не сможет он сделать это еще раз? Что из того, что арабы продолжают что-то там лепетать в ООН, в средствах массовой информации и в западных университетах? Конечно же, Израиль не станет обращать внимания на злопыхательство, коль скоро он обладает такой военной мощью для собственной защиты. Так прямо и заявил юной нации Давид Бен-Гурион в 50-х годах: "Важно не то, что говорят неевреи, а то, что делают евреи".

Конечно, в чем-то он был прав. Без решительных действий со стороны евреев не было бы возможно ни строительство, ни укрепление еврейского государства. О том, что он был совершенно неправ, отрицая значение общественного мнения, он узнал гораздо позднее, когда израильские вооруженные силы вступили в Синай в 1956 году, отвечая на бандитские выпады финансируемых Египтом террористов. В тот момент Бен-Гурион заявлял, что Израиль тысячи лет не уйдет с Синая. Однако провал попытки Израиля получить поддержку своим акциям у американской администрации, у Конгресса и у американского народа, с тем, чтобы противопоставить ее демаршам Эйзенхауэра, имел своим результатом поспешный отход израильтян.

Потребовалось несколько десятилетий, чтобы большинство израильтян признали силу общественного мнения. И хотя теперь уже многие сетуют на все еще не изжитую беспомощность Израиля в этой сфере, большинство так до сих пор и не отдают себе полного отчета в том, какой громадный ущерб наносит их стране сложившееся негативное представление о ней, насколько это усложняет задачу заключения союзов, без которых ни одна малая нация не может выжить.

Забавно, что именно эта общеизраильская вера в первостепенность значения военной мощи как раз и уменьшала для израильтян возможность заключать такие союзы. Доминирующее представление, будто одной военной мощи достаточно, чтобы гарантировать безопасность нации, неизбежно порождает пренебрежительное отношение к политической стороне национального могущества. Союзы, которые не поддерживаются и не развиваются, это союзы, которые не становятся реальностью, а отсутствие надежных союзов, в свою очередь, способствует развитию деморализующего фатализма: Израиль, мол, обречен на изоляцию в мире политики, а весь свет неизменно настроен против него и ничего не остается делать, как совершенствоваться исключительно в физической силе, чтобы противостоять нажиму извне. То, что так порой бывает, вовсе не значит, что так и должно быть всегда. Симпатии и антипатии государств мира формируются в соответствии с их меняющимися интересами во все более и более расширяющемся демократическом мире, в соответствии со сложившимся в них общественным мнением. Израиль поэтому мог бы действовать на обоих этих фронтах – интересов и мнений, – дабы склонить правительства других стран, а равно и граждан этих стран, к мысли о целесообразности и справедливости оказания ему поддержки. Возможно, это привлекло бы на сторону Израиля далеко не каждого, и даже, пожалуй, на стороне Израиля оказалось бы далеко не большинство, но все же кого-нибудь да привлекло бы, и уменьшилась бы степень неприязни к Израилю у прочих.

Именно Герцлю принадлежала идея попытаться заручиться поддержкой сионизма у правителей Британии, Германии, России и Турции, которую он успешно претворил в жизнь. Однако нельзя сказать, чтобы его последователи поняли его идею, или как следует применяли ее на деле. Так случилось, возможно, потому, что сам Герцль интуитивно понимал все значение политической власти и общественного мнения и блестяще этим пользовался. После его смерти большинство сионистских лидеров практически без сопротивления приняли вопиющую несправедливость, с которой англичане обращались с ними в период между двумя мировыми войнами, полагая, что евреи бессильны перед великой державой – даже при том, что общественное мнение в Англии, как, позднее, и в Америке, с симпатией относилось к обращениям сионистов.

Единственным учеником Герцля, который понял все значение и все возможности политического сопротивления, был Жаботинский. Жаботинский не только подчеркивал, что евреям необходимо иметь вооруженные силы и территорию, на которой они могли бы строить свое государство, но и предложил, как он ее назвал, теорию общественного давления:

"Ибо в политике нет дружбы – есть только давление. Чаши весов склоняются в ту или иную сторону вовсе не в зависимости от того, плох или хорош правитель, а от того, какое давление оказывается его подданными. Если давление оказывается только лишь нашими противниками, безо всякого ответного сопротивления с нашей стороны, тогда, что бы ни происходило в Палестине, это обернется против нас, будь главой правительства хоть Бальфур, хоть Веджвуд или сам Теодор Герцль!"

Политика не терпит пустоты, и если одна сторона оказывает на другую политико-пропагандистское давление, тогда как ее оппонент ничего не предпринимает в ответ, то пассивная сторона вынуждена будет, в конце концов, уступить нажиму. Поэтому у еврейского народа единственной возможностью оказать сопротивление такому уступлению было, по мнению Жаботинского, использование контрдавления с целью повлиять на иностранные правительства и общества этих стран. И при этом, как и на поле брани, у евреев должно было быть не меньшее желание сражаться:

"Ибо никакие изменения условий на государственном уровне не происходят без давления и борьбы. И тот, кто не обладает стойкостью, мужеством, умением и желанием бороться, не сможет достичь даже малейшей корректировки (этих условий) в нашу пользу"/5.

Жаботинского, как и Герцля, плохо понимали. И он тоже умер сравнительно молодым – как раз, когда пытался начать в 1940 году одну из таких кампаний с целью привлечь на свою сторону общественное мнение США в вопросе о еврейском государстве. Большинство из его последователей прекрасно усвоили его военно-территориальные установки, но лишь немногие поняли все значение третьей – политической – составляющей его концепции государственной власти: необходимость в неослабном направлении всех сил убеждения и давления на защиту еврейских интересов. Вот почему последовательно сменявшиеся правительства блока Ликуд, начертавшего на своих идеологических знаменах учение Жаботинского, продолжали действовать на международной арене фактически вразрез с его принципами. Они часто предпринимали акции, которые сами по себе были вполне оправданы, но они совершенно не пытались склонить мир на свою сторону, – вот в чем все дело. Правительства Ликуда делали упор на чувство гордости, которое должны испытывать евреи, действуя решительно и твердо, а не на благоразумную осмотрительность, гарантирующую, что предпринятая акция будет воспринята как правильная и справедливая. Просто, необходимость завоевывать общественное мнение не осознавалась как первоочередная (или, хотя бы, реальная), а потому не предпринимались попытки реализовать на мировой арене даже потенциальные возможности.

Поэтому (как самый банальный пример) израильский военный удар по иракскому ядерному реактору в 1981 году был подвергнут почти единогласному осуждению, так как Израиль не сделал практически ничего, чтобы парировать арабскую пропаганду и противостоять негативной оценке Запада, хотя, в данном случае, было бы сравнительно легко доказать несостоятельность обеих. А когда Израиль вступил в Ливан в 1982 году, эта ошибка еще более усугубилась: вместо того, чтобы вступить в политическую борьбу, Израиль сделал прямо противоположное, введя запрет на публикацию сообщений в первые, решающие дни войны. Главное, чего этим добились – было обеспечено практически полное отсутствие информации, отражающей позицию израильской стороны. Полностью отсутствовала информация о том, что северные города Израиля целое десятилетие систематически подвергалась обстрелу ракетами ООП и террористическим нападениям, когда дети выросли в бомбоубежищах, а городское население сокращалось год от года. Не принималась во внимание также и история убийств, насилия и грабежей, совершенных членами ООП за предшествующее десятилетие в Ливане, и тот факт, что даже мусульмане-шииты приветствовали израильских солдат как освободителей. ООП в полной мере воспользовалась преимуществами этого вакуума и наводнила средства массовой информации измышлениями об израильских злодеяниях. Ей удалось, например, на какое-то время убедить средства массовой информации в том, что израильское наступление оставило без крова шестьсот тысяч жителей Южного Ливана что значительно превышает реальное число жителей этого региона. К тому моменту, когда в Израиле был снят информационный запрет, уже многое из того, что говорила ООП, было воспринято как правда, и даже самым преданным друзьям Израиля за границей стоило большого труда объяснять, почему же Израилю необходимо оказать поддержку. Политическая битва была уже проиграна.

Но это было гораздо хуже, чем поражение. Ибо ливанская кампания памятна всему миру лишь одним зверским убийством нескольких сотен палестинских арабов, совершенным ливанскими христианами-фалангистами, сотрудничавшими в прошлом с Израилем, в лагерях беженцев Сабра и Шатила, расположенных недалеко от Бейрута. Эта чудовищная резня была учинена не израильскими солдатами, а арабами, жаждавшими отомстить за убийство избранного, но еще не вступившего на пост президента Ливана Башира Жмайеля (который был христианином). Это была еще одна кровавая страница гражданской войны, в которой палестинцы и христиане систематически уничтожают друг друга с начала 70-х годов. Израильские вооруженные силы не только не участвовали в резне, не только не способствовали ей, но даже и не знали о ней. Словом, израильская судебно-следственная комиссия Кагана рекомендовала в результате подать в отставку министру обороны Ариэлю Шарону, потому что он ничего не знал о резне, но, по мнению Комиссии, обязан был предвидеть, что христиане попытаются устроить массовое убийство палестинцев, и обязан был принять меры для предотвращения резни. Однако умелая арабская пропаганда в сочетании с параличом израильских средств массовой информации оставила свой неизгладимый след в умах тысяч людей, создав впечатление, будто Израиль развязал бессмысленную военную агрессию, опустился до избиения невинных арабов.

Последствия этого были весьма ощутимы. Южноливанская кампания не только не была воспринята в качестве решительного удара по международному терроризму, а напротив, была оценена как необоснованная и несправедливая даже в Соединенных Штатах и Великобритании, странах, которым пришлось три года спустя бомбить Ливию в ответ на террористические акты. Результатом стало растущее на Западе осуждение действий израильтян и все нарастающее давление с требованием остановить Израиль и не допустить уничтожения членов ООП, оказавшихся в окружении в Западном Бейруте и взятых в кольцо израильской армией.

И вот тот самый Запад, чьи пассажирские самолеты взрывают в воздухе, чьих граждан похищают, а дипломатов убивают террористы, посланные из логова ООП в Ливане, борется за выведение из-под удара Израиля той самой организации, которая ответственна за совершение всех этих преступлений. В конце концов, давление Запада возобладало, и десять тысяч террористов ООП с оружием в руках были под охраной выведены из Бейрута и бесследно испарились на надежно укрытых базах ООП в Тунисе и других арабских странах.

Во время ливанской кампании ничего не могло бы нагляднее продемонстрировать значение политической борьбы, нежели инцидент с президентом Рейганом и безрукой палестинской девочкой. Армия Обороны Израиля одержала полную военную победу, повсеместно избавив Южный Ливан от присутствия ООП. Оставался лишь Западный Бейрут, последний оплот ООП, и израильская армия подвергла выборочному орудийному обстрелу укрепленные центры сопротивления ООП в надежде ускорять капитуляцию и избежать более значительных людских потерь, которые были бы неизбежны при фронтальном штурме. В самый разгар осады президенту Рейгану была передана фотография маленькой палестинской девочки, которая, как было сказано, потеряла руку во время израильского обстрела. Сострадание и жалость президента не знали границ. В гневе он схватил трубку и потребовал от израильского премьер-министра Менахема Бегина, чтобы обстрел прекратили. Бегин уступил.

В это время я занимал пост заместителя руководителя Израильской миссии в Вашингтоне. Когда я увидел эту фотографию, то поинтересовался, нельзя ли ее увеличить. Мы долго и пристально изучали снимок. В конце концов, мне удалось связаться по телефону с израильским штабом в Бейруте и подсказать идею, чтобы военные постарались отыскать эту девочку. Через несколько дней израильским военным удалось обнаружить ее. Рука девочки действительно была покалечена, но несколько лет назад, во время гражданской войны в Ливане. Девочка была жертвой арабского, а не израильского обстрела. Но к тому времени было уже слишком поздно. Убеждение в жестокости Израиля уже укоренилось в сознании американского руководителя и общественности его страны.

Тем не менее, тот факт, что политика и интерпретация политики тесно связаны между собой, все еще никак не дойдет до сознания многих израильтян в той мере, как это понимается в западных странах. Президент Соединенных Штатов, да и многие другие руководители мирового уровня, не принимают решений, не сообразуясь с тем, как эти решения будут восприняты отечественным и международным общественным мнением. Неотъемлемой частью процесса принятия любого решения является выяснение вопроса, как оно скажется на общественном мнении, и что необходимо предпринять, чтобы его содержание в наименее резкой и наиболее действенной форме было доведено до международной аудитории. Очень крупные государства этого требования могут порой не придерживаться, хотя позволяют себе это крайне редко. Для маленькой же страны, которая гораздо больше зависит от международной обстановки, непозволительная роскошь игнорировать принцип нераздельности политики и ее презентации.

Израиль сейчас находится на полпути к открытию в себе политических способностей, которые необходимы ему, чтобы выжить в стремительно меняющемся мире. И эти способности, как мне кажется, потребуют генерального смотра всех талантов и дарований Израиля, чтобы достойно представить мировому сообществу его дело и его политику. Это нужно воспринимать как основу основ и организовать соответствующим образом, чтобы внести все необходимые изменения не только в словесное оформление обращений Израиля к миру, но и в сознание тех, кто несет миру эти обращения.

Вопреки устоявшемуся мнению, проблема, которую мы здесь обсуждаем, вовсе не принадлежит к тому типу "картинок", которые мельтешат на телеэкранах. Речь идет о высокой профессиональной отточенности аргументации и о формировании необходимого образа языковыми средствами, что является всегда важнейшим первым шагом в политических дебатах, и, как правило, сначала появляется в напечатанном виде, и лишь затем получает доступ к волнам широкого вещания. За годы своей работы я пришел к выводу, опять-таки, вопреки сложившемуся представлению, что порой одно-единственное слово может стоить тысячи кадров. Вот, например, слово "оккупация". Или словосочетание "лишенные крова люди". Или "арабская земля". Или "территории в обмен на мир". Арабы задействовали огромные интеллектуальные ресурсы, чтобы на страницах бесчисленных газет, журнальных статей и книг так подтасовывать аргументацию и подать ее таким образом, чтобы создалось ложное представление об Израиле. Израилю придется приложить еще большие интеллектуальные усилия, чтобы выбраться из той ловушки, в которую он с готовностью попался. И, прежде всего, для этого потребуются четко и ясно написанные слова, ярко и убедительно связанные друг с другом аргументы и факты, которые должны распространяться через журналы, периодические издания и газеты Запада, а, в скором времени, еще и Востока – особенно России и Японии. Израиль обязан объяснить мировой общественности, на каком основании он имеет право на эту землю, рассказать историю арабо-израильского конфликта, цели и тактику противоборствующих сторон, а также необходимые предварительные условия для установления подлинного мира в этом регионе.

Ратуя за выдвижение контрдоводов против клеветы, возводимой арабами на Израиль, я вовсе не имею в виду, что надо предать забвению слово устное, особенно, если это слово произносится с телеэкрана. Как показала война в Персидском заливе, международные конфликты все больше превращаются в телешоу, где сторонники и противники значительной частью информации обмениваются прямо на глазах у зрителей. Во время войны в Персидском заливе не только для руководителей государств, но и для рядовых телезрителей основным источником текущей информации о происходящем и, что гораздо важнее, источником впечатлений от реально развертывающихся в данный момент событий стала новая международная сетевая система передачи теленовостей. То, что видел Джордж Буш на экране у себя в Белом доме, видели и Саддам Хусейн в своем багдадском бункере, и Михаил Горбачев в Кремле, и Ицхак Шамир в кабинете премьер-министра в Иерусалиме – так же, как и члены любого другого правительства в мире. То, что произносилось с телеэкрана, прямо и непосредственно воздействовало на отношение к происходящему руководящих кругов и, соответственно, той общественности, которой эти руководители в демократических обществах, в конечном счете, подотчетны. Если общественное мнение имело решающее значение при формировании политических процессов в первой половине нашего века, то теперь, в конце второй половины века, значение это приняло масштабы, просто немыслимые тридцать или сорок лет назад. И Израиль, который уже столько раз становился центром политических бурь, больше не имеет права продолжать вести свои политические и дипломатические дела так, словно ничего на свете не изменилось.

Поразительно, но некоторые считают, что в настоящее время Израилю следует прекратить борьбу за общественное мнение. Так, одна из ежедневных израильских газет объясняла, что нынешнее левое правительство считает израильских дипломатов "избавленными от бремени активных связей с общественностью", правительство, заявляет она, "объявило об одностороннем прекращении огня в войне средств массовой информации" и "обещает не поддаваться на провокации тех, кто выражает взгляды арабской стороны /6.

Насколько эффективна такая стратегия, было продемонстрировано в декабре 1992 года, когда новое левое правительство выслало в Ливан более 400 исламских фундаменталистских агитаторов и подстрекателей из ХАМАСа, не предприняв ничего, чтобы предотвратить крушение своего престижа, что и воспоследовало, едва высланные расположились лагерем на склоне холма около израильской границы перед объективами камер телекомпаний всего мира. Прекращение огня средств массовой информации Израиля было, по существу, равносильно капитуляции: отказавшись от представления реальных фактов в соответствующем достойном оформлении, наши масс-медиа всего лишь излагали мирные намерения Израиля в надежде, что этого будет вполне достаточно. Сторонники этой точки зрения оказались неспособными осознать значение направленной против Израиля непрекращающейся кампании диффамации, которую ведут арабские режимы вне зависимости от того, какая из партий находится у власти в Иерусалиме. За последние несколько десятилетий отсутствие сколь-нибудь убедительного стремления объяснить миру израильскую позицию вело от одного политического поражения к другому, а коль скоро пропаганду ведет лишь арабская сторона, то изменения в складывающейся ситуации могут идти лишь от плохого к худшему.

Что касается тех, кому следует нести правду об Израиле, то есть министров, парламентариев и дипломатов, то им придется стать специалистами по связям с международной общественностью. На самом деле, имея в виду эти способности, дипломатов надо бы отбирать уже с первых их шагов по служебной лестнице. Израилю придется мобилизовать самые изощренные умы и самые острые перья для опровержения всей той массы напраслины, которая была на него возведена, и для восстановления истины. С точки зрения техники, придется тщательно проинспектировать работу правительственных министерств, имеющих к этому непосредственное отношение, и, определяя, например, рамки работы дипломата, подбирать соответствующим образом подходящих кандидатов. Для этого необходим также и принципиально иной уровень подбора кадров и финансирования тех, кто будет привлечен к научным исследованиям, к подготовке изданий к печати, к радио- и телевещанию, и к связям с прессой. Подобные реформы в государственном аппарате Израиля станут возможны только вместе с проведением реформ политических, которые предоставят необходимые полномочия для расчистки авгиевых конюшен, в которых ныне обретается сфера информации.

Конечно, некоторые израильтяне, да и, пожалуй, некоторые из неизраильских читателей нашей книжки не видят во всем этом ни малейшей необходимости. С Израилем, полагают они, весь мир станет нянчиться, едва лишь он начнет следовать правильному курсу. Под этим, возможно, подразумевается избавление от ненавистных "территорий", поскольку, как считают эти люди, все беды Израиля проистекают из тех роковых дней в нюне 1967 года, когда он завладел этими землями. Они забыли, какие кампании террора и какие военные действия были развязаны арабским миром против евреев и еврейского государства за полвека до Шестидневной войны. У них изгладилось из памяти, в какой опасности находился Израиль накануне этой войны, запамятовали они и тот факт, что именно с этих территорий начинались атаки арабов. Забывают они и то, что претензии к Израилю не прекратятся с уходом с Западного берега (как не прекратились они с уходом с Синая). Едва лишь арабам удастся заполучить эти территории, как они тут же вернутся к претензиям на Восточный Иерусалим, потребуют "право на возвращение", автономию (а потом и независимость) для арабов Галилеи и пустыни Негев. Необходимость проведения кампании информирования мировой общественности не отпадает и с изменением политических реалий.

В мире, который приучен видеть в Израиле злодея, любой израильтянин, уходящий с позиций, являющихся предметом разногласий с арабами, естественно, будет встречен аплодисментами. Израиль будут похлопывать по плечу и похваливать, пока он будет продолжать делать односторонние уступки.

Едва лишь израильское правительство решит (а это рано или поздно произойдет) провести черту, за которую оно не может отступать, международные аплодисменты тут же стихнут и снова начнется нажим. Следовательно, проверкой израильской дипломатии станет не то, сможет ли она завоевать недолговечные симпатии ценою жизненных интересов Израиля, а сможет ли она отстоять эти интересы. Уступать нажиму ради эфемерного международного признания, гораздо легче, чем повсеместно защищать свою позицию в жизненно важных вопросах. А заслужить уважение наций, занимая эту позицию, гораздо труднее, но, в конечном счете, гораздо умнее и надежнее.

Те, кто полагают, будто проблемы восприятия Израиля мировым общественным мнением закончатся с созданием Палестинского государства, глубоко ошибаются. В этом случае Израиль окажется перед прямой угрозой своему существованию и перед лицом информационного кошмара, поскольку все силы арабского мира нацелятся на все еще невоссоединенное арабское население на оставшейся территории Израиля. Сопротивление такому исходу событий, напоминающему Чехословакию 1938 года, Ливан и Балканы сегодня, имеет критическое значение для дальнейшего существования еврейского государства. Израиль должен направлять поток общественного мнения, а не соглашаться, чтобы этим потоком его тащило к грядущим политическим порогам. У многих из тех израильтян, кто не придает значения воздействию на общественное мнение, такое представление сформировалось под влиянием значительных объемов информации, искаженной арабской пропагандой. Они стали соглашаться с объяснением, будто Израиль подвергается нападкам со стороны арабского мира после его победы в Шестидневной войне 1967 года. Это – предельное состояние психики осажденного: если я попал в блокаду, значит, я, должно быть, что-то сделал не так. И если мой враг приказывает мне опустить подъемный мост, а иначе он продолжит осаду, я обязательно должен сделать так, как он говорит, чтобы ослабить тяжесть его неодобрения.

(Существуют различные варианты аргументирования такого рода поведения: этот враг и не враг вовсе, осада вовсе не осада, а крепостные стены вовсе не так уж крепки и т.д. Более того, настаивают такие "обоснователи", внешнеполитическая ситуация уже совсем не та. Разве не изменился сам мир, где повсюду прежние враги вновь становятся друзьями?). Почему же Израиль должен являть собой печальное исключение из этого ликующего правила? Давайте сократим армии, заключим в объятия своих супостатов и заживем с ними в непреходящем мире и покое.

Тот факт, что, возможно, во многих частях света происходят изменения к лучшему, вовсе не означает, что то же самое происходит в непосредственной близости от Израиля. Несмотря на хорошую новость, что крах советского спонсора привел к столу переговоров такой режим, как сирийский, остается фактом, что во многих отношениях сосед Израиля меняется к худшему. И уж, конечно, никак не становится лучше. Разве изменился Саддам Хусейн? А Каддафи? Есть ли за иракскими кулисами свой Лех Валенса? А за иранскими – Вацлав Гавел? Бесчисленные бандитские ближневосточные режимы продолжают оставаться нереформированными, арабские армии продолжают увеличивать закупки оружия на Западе и Востоке, и больше не нужно ждать одобрения Советов, чтобы развязать очередную авантюру. Хуже того, исламский фундаментализм продолжает накапливать силы. А еще хуже то, что разработка ядерного оружия арабскими государствами и Ираном продолжается с бешеной скоростью. Однако, все это не имеет значения для тех, кто с готовностью отбрасывает эти проблемы как "ловлю блох", нарушающую картину, которую им ужасно хотелось бы видеть за осажденными стенами.

Эти же самые израильтяне предлагают порой иные рецепты самоубийства. Какой смысл сопротивляться требованиям арабов, вопрошают они, если Соединенные Штаты и другие мировые державы неизменно стоят за поддержку этих требований? Как Израилю удастся когда-либо завоевать расположение Америки, если он не выполняет американских условий? Этим капитулянтам и в голову не приходит, что задача израильских руководителей как раз в том и состоит, чтобы постараться убедить американское правительство, что в интересах Соединенных Штатов проводить политику, согласованную с израильскими интересами, а не наоборот. По крайней мере, основная цель внешней политики любой страны добиваться осуществления своих собственных интересов.

Странно, но адвокаты этой позиции покорности никак не могут понять, что Соединенные Штаты – это колеблющаяся демократия, на формирование политики которой оказывают влияние различные силы: и администрация, и конгресс, и, особенно, общественное мнение. И каждый из этой аудитории жаждет быть в курсе различных мнений и легкодоступен для убеждения. Американская политика в отношении Израиля, в конечном счете, определяется синтезом всех этих сил, и Израиль должен пользоваться любой удобной возможностью и стараться убедить всех и каждого в справедливости своего дела. К этому стремятся даже те, кому нечего сказать в свое оправдание, и Израиль не может себе позволить не воспользоваться своим шансом. Как в 30-х годах, когда евреи были слабы и ничего не предпринимали против британской политики, столь враждебной их интересам. Тогда они отказались от попытки обратиться к английскому народу и парламенту, благосклонно настроенным к еврейству. Сегодня и в Израиле и среди части евреев диаспоры существует фракция, которой претит сама идея активной оппозиции опасной для Израиля политике, которая исходит из Вашингтона, ибо они уверены, что подобная оппозиция сама по себе поставила бы под угрозу отношения Израиля с Соединенными Штатами.

Это логика порочного круга. Израилю не следует жертвовать жизненно важными интересами во имя отношений, которые предполагают защиту, в первую очередь, именно этих интересов. Более того, такое мышление не учитывает, что в Вашингтоне, как, впрочем, и во многих других местах, хорошо разбираются в здравой убедительной аргументации, мощно подкрепленной твердой волей. Слабый и робкий может добиться удачи на время, но не очень продолжительное. Словом, в международной политике, как, впрочем, и во внутренней тоже, сила к себе притягивает, а слабость отталкивает.

И это справедливо не только в борьбе за общественное мнение (где поддержку получает сильная позиция, а не слабая), но также и в увеличении возможности получить поддержку правительства даже прежде, чем будет задействован фактор общественного мнения. Как-то забывается, что существенная иностранная помощь Израилю не поступала между 1948-м и 1967 годами, когда наша страна воспринималась как образование недолговечное и находящееся под постоянной угрозой уничтожения. Резкий подъем американской помощи Израилю начался только после Шестидневной войны, когда Израиль одержал блестящую победу над арабами, завладел территориями, несмотря на серьезные разногласия, и, вне всякого сомнения, доказал, что он стал военной силой, превосходящей все остальные на Ближнем Востоке. Предположение это было подтверждено в сентябре 1970 года, когда израильские силы были использованы для предотвращения установления сирийского контроля над Иорданией. Те, кто постоянно призывают вернуться к границам 1967 года, по-видимому, никак не учитывают этих обстоятельств, невпопад утверждая, что владение территориями поставит под угрозу американскую помощь. На самом же деле, ничто не может поставить под угрозу американскую поддержку Израиля с большей вероятностью, чем возвращение Израиля в состояние хронической уязвимости. Ни одна нация в мире не вступит в союз с Израилем, если он вернется к демонстрации пассивной добродетели еврейской беспомощности.

Все это относится и к экономической беспомощности. Экономически слабый Израиль не внушал никакого желания заключать с ним экономические или политические союзы. Однако Израиль, которому удалось бы сбросить политико-бюрократические путы, стесняющие его экономику, быстро преобразился бы в заметную экономическую державу, с которой другие старались бы сблизиться. Так, Тайвань и Южная Корея смогли преодолеть свою политическую изоляцию, продемонстрировав реальную экономическую силу. Более того, поскольку американская помощь Израилю в ближайшие годы, по всей вероятности, значительно сократится, если не прекратится вообще, – из-за внутренних причин, не связанных с Ближним Востоком, все силы израильской экономики нужно сосредоточить на привлечении американских инвестиций, а вовсе не на американской филантропии. В результате американский интерес к Израилю должен неизбежно возрасти, и возрасти даже значительнее, чем в годы американо-советского соперничества.

Некоторые считают, что то, что Советский Союз прекратил свое существование и больше не представляет угрозы американским и западным интересам в регионе, бесповоротно изменило значение Израиля для Соединенных Штатов и Запада. Я не разделяю эту точку зрения. Крушение СССР просто сменило одну угрозу на другую. СССР очень внимательно контролировал агрессивные поползновения своих сателлитов, в Кремле всегда знали, когда следует отказаться от выполнения обязательств, которые могут привести к наращиванию противостояния с американской военной мощью. Кроме того, советские лидеры чрезвычайно внимательно следили за тем, чтобы никакая советская ядерная технология не попала в руки марионеточных режимов возможно потому, что прекрасно понимали, какую страшную опасность может представлять эта технология в таких руках. И вот именно перед этой опасностью мир и оказался сегодня. Ирак, Иран и Сирия состязаются сейчас в разработке ядерного оружия и ракетных систем для его доставки. Кончина Советского Союза облегчила возможность неограниченного развития военных режимов на Ближнем Востоке, когда никто в этом регионе не осуществляет постоянного контроля ни над их амбициями, ни над их маниакальными планами вооружения. Никто – это значит никто, кроме Израиля, который не только хочет, но и может действовать в интересах собственной защиты, а, следовательно, выступать оплотом и более широких мирных интересов. Не похоже, чтобы международное сообщество собиралось в ближайшее время размещать в этом регионе постоянные вооруженные силы противодействия, даже если бы арабы это позволили, а необходимость в такой силе не уменьшается. Израиль во многом и служит этой цели. Не вмешайся Израиль, соседи, конечно, тут же проглотили бы Иорданию. Ничто не воспрепятствует экспансии радикальных режимов Сирии и Ирака, если Соединенные Штаты не будут готовы повторять свои действия в Персидском заливе каждые несколько лет.

Сильный Израиль вносит элемент стабильности в крайне нестабильный регион. Слабый Израиль этого сделать не в состоянии. Постоянно поглощенный необходимостью отдавать все свои средства и ресурсы на оборону собственных непрочных границ, он не сможет вносить свой вклад в сдерживание агрессивных поползновений радикальных государств региона, в ослабление международного терроризма. Все это – те реальные опасности, которые не отошли в мир иной с исчезновением Советского государства. В действительности они могут даже усилиться в ближайшие годы. Наряду со многими другими государствами, Израиль заинтересован в отражении этой опасности, и это общее дело может стать основой серьезных политических союзов, которые могли бы сформироваться в будущем. Однако развал Советского государства уже вывел на поверхность иные, ранее недоступные сферы взаимных интересов. Многие страны, которые разорвали свои отношения с Израилем после Шестидневной войны и Войны Судного Дня, восстановили дипломатические связи с Израилем в период между 1988 и 1992 годами – Китай, Россия, Индия, Нигерия и еще почти тридцать стран. Для этой перемены было немало причин (и среди прочих – демократизация Восточной Европы). Главной движущей силой этой, казалось, бесконечной процессии дипломатов и глав государств, посетивших Израиль за последние годы, было то, они считают, что Израиль обладает особой возможностью влиять на американскую политику в нынешнем "однополюсном" мире. Совершенно не важно, правильна ли эта оценка. Для тех, кто доказывал, что Израиль обречен на международную изоляцию до тех пор, пока он не откажется от новых территорий, это была очень печальная новость. Некоторые выразители этой точки зрения выступили с мрачными статьями в ведущих израильских газетах, сокрушаясь по поводу узости взглядов иностранных правительств, которыми движут лишь эгоистические соображения.

Руководителей государств в первую очередь интересуют власть и сила, и только потом – добродетель или ее проявления. Вот почему кампания воздействия на общественное мнение, которое, в свою очередь, оказывает влияние на политику правительства, имеет нередко столь важное значение. И нигде это не имеет такого значения, как в Соединенных Штатах. Американская поддержка Израиля это не только вопрос интересов, но даже и не главным образом вопрос интересов. Соединенные Штаты, более чем какая бы то ни было другая страна, формируют свою политику в соответствии с общественным мнением. И тот настрой, который господствовал на протяжении очень долгого времени, предполагал в Израиле общество, которое разделяет те же самые ценности, которые почитаются в Соединенных Штатах. Отныне первоочередной заботой каждого израильского правительства должно быть воспитание тех чувств и культивирование тех ценностей, которые сближают американцев и израильтян.

Я убежден, что слабый Израиль пользовался бы большой симпатией в Америке. Но не более того. И это – не отвлеченное теоретизирование. Такое тестирование было проведено перед Шестидневной войной. Жизни израильтян угрожала блокада, навязанная насеровской коалицией, но крайне благожелательная, произраильски настроенная администрация США осталась в стороне. Тот же самый урок был преподан миру еще раз: ужасными событиями, развернувшимися на руинах Югославии в 1992 году. Боснийцам симпатизировал весь мир. Но интервенция против сербов была слишком дорогим выбором, настолько опасным и не сулящим явных политических выгод, что ни одна держава в мире ни на что не решилась – резня в регионе могла свирепствовать годами. Если у вас нет сил защитить себя, вряд ли у кого-нибудь еще, при отсутствии непреодолимых обстоятельств, возникнет желание сделать это за вас и для вас.

Напрашивается следующий вывод: сила – вот краеугольный камень в деле сохранения сложившегося союза и привлечения на свою сторону новых союзников. Однако без пропагандистской кампании, обеспечивающей сочувствие международной общественности, даже самых огромных финансовых накоплений и экономической мощи недостаточно, чтобы гарантировать длительную поддержку. В равной степени сочувствие международной общественности не может заменить самообороны.

Еврейский народ должен изо всех сил сопротивляться поверхностному представлению израильских левых, будто Израиль, лишившись естественных оборонительных рубежей, станет так силен духовно, что внушит сильным мира сего стремление всегда ему покровительствовать. Слабостью вы ничего не добьетесь, она не обеспечит вам поддержку правительств других стран, не побудит их выступить на вашей стороне. Напротив, это самый верный способ добиться их безразличия.

Но в равной мере Израиль не должен поддаваться и незрелой концепции правых, будто ничего не изменится в этом неизменно враждебном мире оттого, что бы мы ни делали, или что бы мы ни говорили. Дела неизменно говорят громче слов, утверждают, показывая свое истинное лицо, спартанские "реалисты" из среды правых, так что давайте молча делать дело. Они ошибаются. Поддержку мирового сообщества, особенно великих демократий Запада, можно стимулировать, поощрять и сохранять только лишь постоянно уговаривая публику. Если бы еврейский народ сумел понять этот принцип в нынешнем столетии, он смог бы подвигнуть других помогать ему в трудную минуту. Усвой Израиль этот принцип, он, конечно же, не допустил бы, чтобы арабская пропаганда, со всеми ее вопиющими искажениями, подробно рассмотренными в нашей книге, захватила ключевые позиции в международном общественном мнении.

Кого-то, возможно, и озадачит, почему, после всех чудовищных бедствий, которые выпали на долю евреев за последнее столетие, все это не стало самоочевидным. Есть немало людей, которые, взглянув мельком на детали этой мозаики, могут вынести совершенно различные впечатления. В Израиле, например, некоторые чувствуют, что одних только вооруженных сил недостаточно, а потому делают вывод, что в них нет никакой необходимости. Другие подвергают сомнению мудрость предвидения Герцля, приводя доводы о том, что нападки на евреев все же продолжаются, но только уже в виде выступлений против еврейского государства, как когда-то против евреев, живших в многочисленных общинах, рассеянных по всему миру. Они упускают из виду главное. Никто и не ждал, что еврейское государство исключит все нападки на еврейский народ, оно должно было, всего лишь, создать возможность эффективной защиты против этих нападок. Еврейское государство виделось Герцлю инструментом, с помощью которого евреи смогли бы возродить у себя способность к сопротивлению превратностям судьбы.

Что же изменило Еврейское государство в судьбах евреев? Оно спасло из вражеского окружения еврейские общины Йемена и Эфиопии, перенеся их на землю их исторической родины. Оно манит и влечет к себе как Земля Обетованная миллионы евреев России, Украины и других стран, где они у себя за спиной ощущают призрак антисемитизма. У этих евреев есть то, чего не было у евреев Европы полвека назад: они знают, что им есть куда податься, что есть страна, которой они не только нужны, но которая позаботится об их безопасности и их благоденствии.

В сильном эпизоде фильма "Шоа", мелкий чиновник польского правительства в изгнании, нееврей, описывает, как во время уничтожения польских евреев нацистами к нему обратилась делегация евреев Варшавы с просьбой о помощи союзников, будь то военная акция, оружие для борцов еврейского сопротивления в гетто или, на худой конец, официальное публичное заявление о поддержке. Никто не хотел их выслушать, так что они подошли к нему и сказали: "Мы понимаем, у нас нет своей собственной страны, у нас нет правительства, не имеем мы и голоса в советах союзников. Поэтому мы вынуждены (обращаться за помощью)… к маленьким людям вроде вас… Не могли бы вы подойти… к кому-нибудь из союзных лидеров?" Но он, конечно же, практически ничего не мог сделать/7.

Если бы Израиль появился раньше, Катастрофы, конечно же, не случилось бы. Была бы страна, которая хотела и могла бы принять еврейских беженцев, когда Америка, Англия и другие державы отказывались их принимать. Была бы страна, которая добивалась бы их переселения. И была бы армия, готовая сражаться за них. Евреи больше не беспомощны, они больше не страдают от невозможности предъявлять свои права и бороться за них. Создание Еврейского государства возвратило евреям возможность вновь овладеть собственной судьбой, вновь управлять своей участью. И если эта возможность будет и дальше развиваться, и если еврейский народ сумеет избавиться от своих аполитичных привычек, приобретенных за годы изгнания, то этот процесс сможет пойти значительно быстрее. Еврейское государство находится в самом центре международного политического круговорота, и ему необходимо владеть незаурядным искусством маневрирования на международной арене. Так или иначе, Израилю придется спрессовать те долгие десятилетия, которые необходимы для создания когорты настоящих политических деятелей, в которых он так остро нуждается. Он не может ждать, пока наступит естественная политическая зрелость. Ему придется перескочить свою юность. Еврейский народ прошел через такую ускоренную трансформацию при создании своих вооруженных сил, а теперь он должен будет проделать то же самое в процессе реализации своих политических возможностей.

Конечно, не только евреям трудно приспосабливаться к переменам. Израиль сталкивается с трудностями, с которыми не встречалась никакая другая нация. Ни одна страна не оказывалась одновременно перед постоянной угрозой своему существованию и под постоянным огнем критики за то, что она противодействует этой угрозе. Я не верю, что в основе полнейшего непонимания мировым сообществом того затруднительного положения, в котором находятся Израиль, лежит всего-навсего успех арабской пропаганды и неэффективность ответной реакции Израиля. Такое объяснение может вскрыть лишь поверхностный слой отношений к еврейскому государству, но не раскроет его глубинной психологической подоплеки. А этой подоплекой, как мне кажется, является главное затруднение – неумение или нежелание согласиться с коренными изменениями в статусе евреев.

Весь мир является свидетелем исторического преображения еврейского народа от беспомощности к силе и энергии, от невозможности мужественно встретить роковые обстоятельства до прокладки курса собственной судьбы. Для мира, привыкшего видеть в еврее вечную жертву, сносящую нескончаемые притеснения бесконечного ряда гонителей, это – ошеломляющая перемена, которая с трудом едва начинает осознаваться. Такое восприятие особенно свойственно тем, кто враждебно настроен по отношению к евреям и считает, что нынешняя сила евреев не более, чем мимолетное отклонение от нормы, и что Еврейское государство рано или поздно падет под воздействием военных и политических сил.

Но, как ни странно, невозможность осознать реальное существование еврейской силы в равной мере свойственна и тем, кто с сочувствием относится к страданиям евреев, и хотел бы увидеть конец их мытарствам. Многие филосемиты высоко ценят евреев как народ гонимый, а, следовательно, как народ, который не может не быть морально безупречным. Ибо тот, кто не властен ни над кем, – и даже над собой – не может быть обвинен во зле, в которое впадают остальные. Сочувствующим такого толка нелегко наблюдать превращение евреев в народ, обладающий силой и властью. Власть и сила неизбежно подразумевают моральную ответственность, а значит, порой, также и совершение ошибок. Раз у евреев есть армия и государство, то их легко обвинять за их действия, – и с сожалением оглядываться на былое моральное совершенство беззащитного еврея.

Это важная составляющая секрета успеха арабской пропаганды: она обращена к миру, который еще не привык к виду еврейской силы, как военной, так и политической. Что заставляет филосемитов тайно тосковать по более "чистой" эпохе, когда евреи были безукоризненны, ибо всегда были беспомощны. Вот из этого корня и произрос позорный извращенный критерий, по которому арабы остаются совершенно безнаказанными за изгнание сотен тысяч людей: так Саудовская Аравия поступила со своими йеменцами в 1990 году, а Кувейт – со своими палестинцами в 1991 году. Израиль же за высылку профессиональных террористов склоняли на всех углах. Или обвинили Израиль за присутствие нескольких сотен солдат в шестимильной полосе в Ливане, тогда как Сирия аннексировала почти всю оставшуюся часть этой же самой страны. Или совершенно незамеченным осталось введение саудовскими и иорданскими законами апартеида на проживание там евреев, тогда как Израиль, где арабские граждане живут гораздо свободнее, чем их соплеменники в арабских государствах, обвиняется в расизме – за усмирение нарушителей общественного порядка. Все это исходит не от противников Израиля, но от многих из его истинных доброжелателей, которые искренне верят в идею еврейского государства, но не могут заставить себя принять связанную с этим реальность, диктующую, что такому государству, чтобы выжить приходится создавать буферные зоны, высылать тех, кто занимается подрывной деятельностью, или следить за общественным порядком с удвоенным вниманием. Оказывается, и неевреям трудно изменять взгляды, формировавшиеся на протяжении столетий.

Несмотря на все это, в современном обществе живет навеянное библейскими ценностями глубокое стремление увидеть конец одиссеи еврейского народа. Я неожиданно столкнулся с этим одним прекрасным утром 1986 года, когда под моросящим дождем пришел к арке Тита в Риме, которую римляне воздвигли в честь своей победы над евреями в 70 году н.э. Я стоял в пролете арки, разглядывая пришедший в запустение Форум. Группа японских туристов сменилась скандинавской группой. Экскурсоводы указывали мокрыми зонтиками на высеченное в камне изображение священного еврейского семисвечника-меноры, уносимого в неволю на плечах римлян-триумфаторов. Это было 1900 лет тому назад, когда римляне праздновали разрушение Иудейского Храма в Иерусалиме.

В своих мыслях евреям, или, по крайней мере, некоторым из евреев, свойственно интроспективно возвращаться к таким событиям. Разрушение Храма было одной из величайших катастроф в изобилующей катастрофами еврейской истории. Но больше всего поразило меня в то утро, что, как я понял по их лицам, японцы и скандинавы все это легко понимали. Они кивали головами, показывали жестами и произносили несколько раз слово "Израиль". Может быть, они чувствовали то же, что чувствовали многие из тех, кто приходил к этой арке – что Семисвечник, выгравированный на одной из ее сторон, могущественный символ, опровергающий законы истории.

Итальянский философ семнадцатого века Джованни Баттиста Вика выдвинул идею жестко обусловленного исторического круговорота – все нации проходят предсказуемый цикл рождения, молодости, зрелости и смерти. Ученые-историки от Гегеля до Арнольда Тойнби приняли эту идею, указывая на ассирийцев, вавилонян, персов, египтян, греков, римлян и более поздних их продолжателей, таких как инки и ацтеки, и даже совсем недавних – коммунистов – представителей цивилизаций, которые расцвели, увяли и погибли. Если подождать достаточно долго, уверяют нас историки, то удары времени довершат, в конечном итоге, свою работу над каждым народом. Однако евреи оказались крепким орешком. Им досталось гораздо больше ударов, чем какой-либо другой нации, но они отказываются умирать. Или, если быть более точным, как объяснил один из евреев – ученик Гегеля – рабби Нахман Крохмал, как и все нации, евреи подвержены упадку, но всякий раз они избегают смерти новым рождением, начиная цикл заново. Они не желают отказаться от мечты о своем спасении и о возможности добиться справедливости. Вот потому-то, вероятно, Фридрих Великий и удовольствовался таким ответом своего лекаря, когда потребовал от него доказательства бытия Божия: "Доказательством того, что Бог существует, является то, что существуют евреи".

Именно эта великая тайна делает историю евреев столь притягательной для Руссо и Байрона, Бальфура и Уилсона, и для несчетных миллионов людей во всем мире. Говоря об этом, Марк Твен задавался вопросом:

“Евреи составляют лишь один процент всего человечества. Это напоминает какое-то туманное, полупрозрачное облачко звездной пыли, затерянное в безграничности светового пространства Млечного Пути. В сущности, о еврее едва ли что-нибудь должны были говорить, но о нем говорят, о нем всегда говорили. Он столь же заметен на нашей планете, как и любой другой народ… Он во все времена вел в этом мире удивительную борьбу, и вел ее со связанными за спиной руками…

Египтяне, вавилоняне и персы рождались, наполняли всю планету шумом и блеском, потом гасли, превращаясь в грезы сказок и предания, и потом исчезли совсем. За ними появились греки и римляне, устроили жуткий шум и гам, но и они исчезли, появились и другие народы, некоторое время высоко держали свой светоч, но он выгорел, и они сидят теперь в полумраке, если вовсе не исчезли с лица земли. Еврей видел их всех, превзошел их всех, но и сейчас он тот же, каким и был всегда… Все на свете смертно, кроме еврея. Все минует, а он остается. В чем же тайна его бессмертия?”

Эта притягательная сила еще более возросла с возрождением Израиля. Можно было бы указать на разрозненные фрагменты других древних народов в разных частях света, – осколки великих твердынь, рассеянные по чужим землям. Но одни только евреи, эти тлеющие угольки, не угасают, даже если домашний очаг уже больше не теплится. И только в Израиле эти пламенеющие угольки собрались вместе, чтобы возжечь новое пламя. Но теперь евреи вошли в новую фазу своей истории. С возрождением Израиля изменилась суть их устремлений. Если основной целью еврейского народа во время изгнания было вернуть и восстановить то, что было утрачено, то теперь проблема – сохранить то, что уже восстановлено. К решению этой задачи едва приступили, но исход ее решения глубоко значим для судьбы не только евреев, но и всего человечества. В сердцах народов мира теплится надежда, что евреи сумеют одолеть непреодолимые преграды, громоздящиеся на их пути, преодолеют бушующий поток меж полным исчезновением и вечным блаженством и вновь возведут свой Обетованный Храм. Если, по слову пророка Амоса, упавший шатер Давидов воистину возвысился снова, возрождение его свидетельствует о том, что под солнцем есть надежда для каждого народа. Тем самым, возрождение Израиля являет собой одну из самых прекрасных и величественных эпопей в истории человечества. Это повествование не только о евреях, но о духе человеческом, который вновь и вновь не соглашался смириться с ужасами истории. Это ни с чем не сравнимое стремление народа, стремящегося обрести, в конце нескончаемого странствия, собственное место среди других народов.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх