Глава XIV. От Портсмута до Сараева

Внутренняя политика России во вторую половину царствования императора Николая II

Подробное исследование явлений внутренней и внешней политики Российской Империи и их причин завело бы нас слишком далеко за рамки настоящей работы. Мы вынуждены ограничиться поэтому только кратким их синтезом за период от Портсмутского мира до Сараевского взрыва. За отправную точку этого периода между двух войн следует принять манифест 17 октября 1905 года о народном представительстве, исторгнутый у Императора Николая II новопожалованным (за Портсмут) графом Витте и великим князем Николаем Николаевичем. Это народное представительство воплотилось весною следующего, 1906 года в Государственной думе, избранной не по профессионально-деловому признаку, а по партийно-политическому, подобно существовавшим в то время в Европе парламентам, где несколько десятков идеологов — большей частью профессоров и адвокатов — имели претензию представлять десятки миллионов земледельцев и ремесленников.

Эта первая Дума собралась в апреле 1906 года, но оказалась настолько анархической, антигосударственно настроенной, что ее пришлось в спешном порядке распустить. Члены распущенной Думы собрались в Выборге и оттуда обратились к русскому народу с воззванием не давать рекрутов, не платить налогов и не выполнять правительственных распоряжений, то есть призывом к гражданской войне. Позорного выборгского воззвания постыдился бы всякий европейский парламентарий. Столь же русофобской и антигосударственной оказалась и вторая Дума 1907 года. Лишь в 1908 году{76}, когда революционный угар начал идти на убыль, удалось избрать сколько-нибудь государственно мыслящую третью Думу, уступившую в 1912 году место четвертой. На этом опыт русского парламентаризма и закончился — пятой Думы так и не было.

Дума выдвинула много хороших ораторов, но ни одного государственного человека. Участие ее в управлении государством было очень ограниченным. Правительство продолжало комплектоваться представителями сановного мира и не было ответственно перед Думой. Эта последняя превратилась, таким образом, как бы в огромный клуб всероссийской оппозиции, по камертону которого шло почти что целиком все русское общество.

О настроениях русского общества мы уже упоминали. Жестокая его война с правительством, которая, собственно, и составляла все содержание внутренней политики России, чрезвычайно обострилась на рубеже 90-х и 900-х годов. Очагами и цитаделями борьбы общества, борьбы антиправительственной по форме, антигосударственной по существу, стали университеты и земства. Установка их в период, предшествовавший вспышке 1905 года, была радикально-демократической чем дальше, тем все более с революционным оттенком. К этим двум очагам прибавился третий — фабрично-заводской. Требования рабочих, добивавшихся элементарной социальной справедливости, носили вначале чисто профессиональный характер, чуждый всякой политики. Но Императорское правительство, испытывавшее какой-то слепой страх перед социалом, усмотрело в этом только крамолу. Оно отбросило русский рабочий класс в стан проповедников марксизма, и он вступил на путь революционно-социалистический. Это было едва ли не самой большой ошибкой правительства Императора Николая II. Русские рабочие составили самую активную, сплоченную и озлобленную из оппозиционных групп.

Основоположником русского марксизма был социолог Петр Струве{77}. Он перевел на русский язык (в 1898 году) Коммунистический манифест и положил начало Всероссийской коммунистической партии, мечтая выварить русского мужичка в фабричном котле и превратить Россию в одну большую коллективистическую фабрику. Упомянутая ВКП вначале именовалась Российской социал-демократической рабочей партией, но на партийном съезде в Лондоне в 1903 году произошло ее разделение на меньшевиков и большевиков. Меньшевики — сторонники малой программы{78} (минимальной) и эволюционного метода. Большевики — сторонники большой программы (максимальной — откуда их название также максималисты), интегрального марксизма и насильственного революционного метода. Меньшевиков возглавил Плеханов{79}, большевиков — ученик Струве Владимир Ульянов-Ленин{80}.

Струве сперва лавировал между этими двумя течениями, затем в 1904–1905 годах издавал в Германии пораженческую газету Освобождение, где писал гнуснейшие небылицы про русскую армию (соблюдая традиции). В то время, как рабочий класс подвергался обработке марксистов, умеренных или интегральных, крестьянская масса обрабатывалась социал-революционерами, преемниками народовольцев 60-х и 70-х годов. Аграрная программа социал-революционеров была построена на использовании исконной ненависти крестьянина к помещику. Политическая программа их проповедовала индивидуальный террор как способ воздействия на власть, причем, в отличие от интернационалистов социал-демократов, они не чуждались известной национальной установки. В земствах влияние социал-революционеров было довольно ощутительным. Но основной тон там давали умеренно-либеральные течения, воплотившиеся в партию народной свободы, или конституционно-демократическую. Партии социал-революционеров и социал-демократов, как антигосударственные, были запрещены. Их представители попали в Думу под защитным цветом трудовиков {81}.

Серьезных политических группировок справа в государственно мыслящих и национально настроенных кругах не существовало. Единственной попыткой динамизма справа было создание Союза русского народа. Основателям его, к сожалению, не хватало научной разработки и государственной диалектики. Движение поэтому не получило политического значения и сошло на нет, выродившись в хулиганство. Подводя итог русской либерально-революционной общественности, мы можем ее политические методы характеризовать партийностью и доктринерством.

Партия и партийная программа представляла для нее святую святых. Русский общественник — все равно конституционно-демократ, социал-революционер, социал-демократ или большевик — твердо верил в непогрешимость своих партийных догматов. Вне партии для него ничего не существовало. Не партия служила интересам страны, а страна должна была служить интересам партии. Если программа расходилась со здравым смыслом и требованиями жизни, то виноват был здравый смысл и требования жизни. Партийная же программа при всех обстоятельствах оставалась непогрешимой. Доктринерство общественности вытекало из ее неопытности в государственном строительстве. Все свои познания в этой области она черпала из иностранной парламентской практики, наивно считая западноевропейский парламентаризм верхом совершенства и мечтая подогнать под те же образцы и Россию. И лишь много лет спустя, уже оказавшись во всероссийской эмиграции, один из этих мечтателей, Керенский, имел мужество признать, что той волшебной, передовой, добродетельной Европы, которую создала в своих восторженных мечтаниях русская передовая общественность, на самом деле никогда не существовало. Мираж рассеялся, однако, слишком поздно.

Во всеоружии своих теоретических познаний передовая русская общественность сгорала властолюбием. Она рвалась к власти на смену отживающему самодержавию, дабы применить эти теории на деле. Никто из этих самонадеянных доктринеров не сомневался в возможности и даже легкости управления громадной страной по самоучителю, к тому же заграничному.

Урок 1905 года прошел бесследно для правительства. Паническая его растерянность сменилась излишней самоуверенностью. Победив благодаря армии революцию, правительство было убеждено, что революция никогда не повторится. Все его помыслы были поэтому направлены не на плодотворные преобразования, а на мелочную борьбу с общественностью. Отсюда десятилетняя война правительства с Думой, война, закончившаяся трагической гибелью обеих сторон и погубившая вместе с ними прекрасную, пусть и несовершенную. Петровскую Империю.

В глазах страны правительство само представляло общественности как бы монополию на прогресс. Полное его бездействие в социальной области истолковывалось как бессилие и неспособность. Правительству надо было не дрожать перед социалом и не считать его крамолой, а смело овладеть им, провести широкую в государственном масштабе реформу как в области рабоче-профессионального, так и аграрно-крестьянского законодательства.

Ничего в этом смысле сделано не было. В области рабоче-профессиональной деятельность правительства выразилась нулем. В области аграрной политики дело ограничилось выделением желающих на отруба — половинчатой реформой, предпринятой кабинетом Столыпина{82} (отчасти против воли самого Столыпина). Эту столыпинскую реформу следует считать скорее отрицательным явлением: она чрезвычайно обострила социальную рознь русской деревни. Со всем этим отруба и вообще забота о крестьянстве были значительным шагом вперед в сравнении с чисто меркантильными воззрениями предшественника Столыпина Витте, смотревшего на русское крестьянство лишь как на материал для образования фабрично-заводского пролетариата.

Вместе с тем реформа подчеркнула антагонизм элементов кулацкого и бедняцкого. На использовании этого антагонизма была построена затем вся советская аграрная политика в период, предшествовавший сплошной коллективизации. Раскрепощение крестьянства от ига общины должно было быть не частичным, а всеобщим. Ему же должно было предшествовать моральное оздоровление деревни. Для этого морального оздоровления необходимо было прежде всего повысить роль сельского духовенства и народного учительства (прозябавших первое — на доброхотные подаяния, второе — на копеечном жаловании). То и другое должно было занять подобающие места в строительстве государства. Вместо этого духовенство низведено было правительством на степень приживальщиков государства, а учительство сознательно оттолкнуто в стан врагов государства. Отрубная реформа была проведена не с того конца.

Столыпин был убит в 1911 году. Человек весьма умный и очень волевой, он все же не являлся таким государственным гением, как многие желали его потом представить. Со всем этим в его лице Император Николай Александрович лишился единственного способного к творчеству государственного деятеля. Убитого Столыпина заменил Коковцев{83}, управлявший до того финансами страны, посредственный политик. Всю свою политику Коковцев строил на двух китах бросовом экспорте и внешних займах. Дампинг вел за собой обнищание, внешние займы отдавали Россию в политическую и военную кабалу. Вместе с тем это была линия наименьшего сопротивления, которая вела к блестящему, пусть и чисто внешнему, показному благополучию.

Это показное благополучие — в частности, гигантский рост добывающей промышленности и экспорта — должно было чрезвычайно импонировать французским держателям русских ценностей, совершенно не замечавших обратной (и главной, потому что политической) стороны этой позолоченной экономики. Русским сахаром — по 2 копейки за фунт — откармливали в Англии свиней (и сбывали потом в Россию, но уже на вес золота, йоркширскую ветчину). В то же время в России сахар стоил 10–15 копеек фунт. Для огромного большинства русских детей он был недоступной роскошью, и дети эти росли рахитиками. Из русского зерна, скупаемого за бесценок, варилось в Мюнхене превосходное пиво, но Поволжье пухло с голоду (например, в 1911–1912 годах). Эти два примера позволяют оценить по достоинству все небывалое экономическое благополучие Витте и Коковцова.

Историк очень скептически отнесется к эпохе небывалого экономического расцвета России. Этот небывалый расцвет был построен на песке и ни на чем реальном не основан. Он не отвечал ни экономическому благосостоянию населения, ни — самое главное — политическому положению страны. Экономика — дочь Политики, Политике принадлежит главная роль. Хорошая экономике при плохой политике — лишь опасный мираж. И лишним доказательством этого основного государственного закона — подчинение экономических явлений явлениям политическим — служит упомянутый небывалый экономический расцвет. Он исчез бесследно, рассеялся, как мираж (каковым и был), при первом выстреле на прусской границе. На песке можно выстроить красивое здание, но от этого здания нельзя требовать ни прочности, ни долговечности.

Последние годы перед великой катастрофой были красивыми годами. Россия внешне как бы оправилась от недавних потрясений. Возрождались блеск и обаяние эпохи Александра III. В 1912 году торжественно было отпраздновано столетие Отечественной войны, а в 1913 году с еще большим блеском прошли Романовские торжества. Первый из этих юбилеев — столетие изгнания дванадесяти язык надлежало бы почтить открытием тайны Федора Кузьмича{84}: престиж династии поднялся бы в стране на огромную высоту. А ко второму юбилею — трехсотлетию Дома Романовых и подвигу святителя Гермогена{85} — должно было раскрепостить церковь и восстановлением патриаршества положить предел духовному оскудению России. Но ни того, ни другого сделано не было.

Оглядываясь на государственных деятелей той эпохи, мы видим в них те же качества и недостатки, что и в маньчжурских военачальниках, и немудрено: те и другие были членами того же общества, сынами того же народа, деятелями той же эпохи — эпохи великого духовного оскудения. Те и другие разменивались на мелочи — пассивно отсиживались, отбивались вместо того, чтобы самим захватить инициативу событий. Кругозору ротного командира на верхах армии соответствовал кругозор столоначальника на верхах правительственной иерархии. Одинаковые причины влекут за собой и одинаковые последствия.

Внешняя политика

Внутренняя слабость отразилась и на внешней политике. В период непосредственно за Японской войной наше военное бессилие было полным, и Россия могла еле считаться великой державой.

План Вильгельма II — ослабить Россию дальневосточной войной — удался. Кайзер решил увенчать свой успех расторжением франко-русского союза, с тем, чтобы вовлечь Россию и Францию, каждую в отдельности, в свою орбиту, использовать их против Англии, а когда придет время, то отдельно же и разгромить. Летом 1905 года, пользуясь ослаблением России, Вильгельм II в чрезвычайно грубой ультимативной форме потребовал отставки французского министра иностранных дел Теофиля Делькассе, проводившего политику сближения с Англией. Правительство Рувье беспрекословно подчинилось этому неслыханному унижению. Однако бьеркское свидание монархов (лето 1906 года) успехом не увенчалось — и кайзер вынужден был отказаться от своего грандиозного плана. Затаив в душе смертельную ненависть к тому, кого он продолжал называть своим дорогим братом, германский император взял реванш в екатеринбургском застенке{86}. История Каина и Авеля повторилась летом 1918 года…

Характер франко-русского союза изменился. До войны с Японией это был сговор равных (более того, Россия оказывала влияние на Францию, толкая ее на сближение с Германией). Теперь же положение изменилось — ив сторону для России отнюдь не лучшую. Франция энергично прибрала к рукам свою ослабевшую союзницу, скованную золотыми цепями парижских займов. И начальники французского Генерального штаба стали отдавать своим русским коллегам приказания, лишь из вежливости называя их пожеланиями.

Коренным образом изменились отношения с Англией. В 1904 году дело едва не дошло до войны (гулльский инцидент), и русофобство английского общества превзошло таковое же японского. А в 1907 году по мановению дирижерской палочки Эдуарда VII — искуснейшего из венценосных дипломатов — обстановка совершенно переменилась, и если говорить об англо-русском союзе было еще преждевременно, то англо-русское соглашение было уже налицо: оно разрешало полюбовным образом ряд щекотливых вопросов, в частности о сферах влияния в Персии. О причинах этого внезапного русофильства нетрудно было догадаться. Судостроительные верфи Бремена и Киля работали полным ходом. Походило на то, что там серьезно решили вырвать из рук Британии скипетр вселенной — трезубец Нептуна. Заручиться на всякий случай русским пушечным мясом было неплохо.

Так состоялось зачатие англо-франко-русского Тройственного согласия: еп1еп1е согИа1е — между Парижем и Лондоном, брак по расчету — между Лондоном и Петербургом.

Воинственные выходки Вильгельма II, в частности знаменитый агадирский инцидент 1911 года, способствовали сплочению этих уз. В Берлине увидели в этом политику окружения Германии. Мало-помалу там стали считать единственным выходом из создавшегося положения предупредительную войну, пока Россия еще не окрепла от потрясений и пока можно было положиться на австрийского союзника…

В 1908 году европейский мир повис на волоске. Австро-Венгрия аннексировала Боснию и Герцеговину, что явилось прямым нарушением Берлинского трактата. Два миллиона сербов{87} попали под мадьяро-немецкое иго, и на Балканах завязался узел, чреватый грозными политическими последствиями. Наш министр иностранных дел Извольский{88} был предупрежден летом о готовившейся аннексии и предупрежден не кем иным, как своим австрийским коллегой графом Эренталем{89} при посещении Австрии летом 1908 года. За светскими развлечениями (охоты в Моравии) удивительный глава русской дипломатии совершенно забыл об этом вопросе капитальной важности, и Россия была застигнута врасплох.

Заносчивый тон Центральных держав и призрак войны, вставший на западной границе, весьма способствовали отрезвлению русского общества. Застигнутая врасплох Россия должна была примириться с совершившимся фактом: военный министр генерал Редигер{90} имел мужество заявить, что воевать мы еще совершенно не в состоянии. В результате этого кризиса произошли значительные перемены в правительстве. Ничтожного Извольского заменил Сазонов{91}, до того посол в Лондоне, человек способный, но легкомысленный, страстный англоман, ставший покорным инструментом в руках лондонского кабинета. Вся русская политика направлялась Сазоновым обязательно так, чтобы в Лондоне остались нами довольны. Это преклонение перед Англией носило прямо нелепый характер, тем более, что оно имело тенденцию обесценивать все русское.

Узнав в день объявления войны 1914 года о том, что петербургская толпа сожгла здание германского посольства, Сазонов пришел в отчаяние. Он вообразил, что, узнав о таком варварском поступке отсталой и дикой русской нации, просвещенное британское общественное мнение с негодованием отвернется от нас, и Россия погибнет. В такой тревоге он пробыл четыре дня, пока не было восстановлено сообщение с Лондоном. Англия успела тем временем объявить войну Германии — и первая телеграмма нашего посла графа Бенкендорфа сообщила Сазонову, что здание германского посольства разгромлено лондонской толпой.

Не без влияния Англии был взят курс на сближение с Японией. Токийский кабинет был, впрочем, больше нас заинтересован в установлении этих дружественных отношений, подготавливая аннексию Кореи. В результате состоявшегося в 1910 году русско-японского соглашения мы могли быть спокойны за наши дальневосточные владения и располагать сибирскими корпусами на западной границе как нам заблагорассудится. Русско-японское соглашение было заключено ездившим в Петербург японским Бисмарком маркизом Ито. На обратном пути из России на вокзале в Харбине Ито был застрелен фанатиком корейцем.

Подлинно блестящим успехом нашей дипломатии при Сазонове следует считать заключенный в Петербурге летом 1912 года союз балканских государств Сербии, Болгарии, Греции и Черногории под верховным покровительством Императора Всероссийского. Целью союза было освобождение от турецкого ига балканских христиан Старой Сербии, Македонии, Фракии и Эпира. Разгром Турции (вовлеченной с 1908 года Энвером{92} в орбиту германской политики) и усиление балканских славянских держав должны были положить предел австро-германским проискам на Балканах.

В октябре 1912 года Балканы вспыхнули как порох. Предводительствуемые престолонаследником Александром, сербы разгромили главную турецкую армию у Куманова и доконали ее окончательно у Битоля, закончив всю кампанию в две недели этим громовым ударом и отомстив за Косово Поле. Однако болгары, несмотря на победы генерала Радко-Дмитриева{93} под Лозенградом и Люле Бургасом, были остановлены под стенами Адрианополя, где их затем выручили сербы. Тем временем греки взяли Салоники, черногорцы осадили Скутари — и Турция запросила аман.

Такой оборот дела чрезвычайно встревожил Германию и Австро-Венгрию, решивших немедленно же перессорить между собой победителей и разрушить торжество ненавистного им панславизма. В Софии происки их увенчались полным успехом, и подстрекаемая Германией и Австро-Венгрией Болгария предъявила совершенно непомерные требования, на которые никак не могли согласиться Сербия и Греция. Император Всероссийский предложил тогда свое посредничество, предусмотренное Петербургским протоколом, но оно было в дерзкой форме отвергнуто Болгарией, окончательно пошедшей по германской указке. Тогда во Второй Балканской войне (июнь 1913 года) Сербия и Греция силою оружия заставили болгар считаться с собой. К ним присоединилась и Румыния, отхватившая себе кусок северо-западной Болгарии с Силистрией. Воспользовавшись этой усобицей, Турция отобрала назад Фракию с Адрианополем. Вчерашние союзники стали заклятыми врагами. Вся работа русской дипломатии пошла прахом.

Балканские войны 1912–1913 годов имели огромное значение для мировой политики. С лета 1913 года Болгарию можно было рассматривать политически как двадцать седьмое государство Германской империи. Ненависть к Сербии определила всю болгарскую политику.

Сербия была с этого времени окружена врагами. С востока точила нож Болгария, с севера и запада грозовой тучей повисла двуединая монархия. Застрельщиком тут явилась Венгрия, вдохновлявшаяся свирепым славянофобом Тиссой{94}. К вековой племенной вражде примешивались, усиливая ее, экономические соображения (успешная конкуренция сербского сельского хозяйства тяжело отражалась на мадьярской экономике). Наличие независимой Сербии смущало и Германию, являясь единственной препоной к осуществлению грандиозного проекта Пгап^ пасЬ Ов1еп Берлин — Багдад. Этот камень преткновения должен был быть убран с пути колесницы закованного в железо прусского Джагернаута или должен был быть ею раздавлен. Интересы Будапешта совпадали с интересами Берлина — и с каждым месяцем на берегах Савы все больше стало пахнуть порохом.

Период между двух войн (1905–1914 годы).

Великий князь Николай Николаевич и генерал Сухомлинов

Девять лет, прошедшие от Портсмутского мира до сараевского убийства, составляют важную эпоху в жизни русской армии, проделавшей большую работу за этот краткий промежуток времени.

Жестокий урок Японской войны сказался двояким образом в душе армии — ее офицерском составе. Главная его масса — средние и младшие начальники с рвением принялись за возрождение подорванной русской военной мощи, быстро и плодотворно проработав весь горький опыт потерянной кампании. Старший же командный состав был глубоко потрясен и подавлен военной катастрофой: устои, казавшиеся незыблемыми, разрушились, переучиваться было поздно… Таким образом, в то время, как в толще армии — на ее низах — шла стихийная творческая работа и здоровая кровь военного организма удивительно быстро затягивала раны, бывшие столь ужасными, на верхах российской вооруженной силы наблюдались упадок духа, уныние, шатания и колебания.

Период с 1905 по 1914 год составил две совершенно отдельных эпохи: великокняжескую (1905–1908 годы) и сухомлиновскую (1908–1914 годы) — по главным деятелям, анархическую и бюрократическую — по методам этих главных деятелей.

Великокняжеская эпоха

По мере того как на маньчжурском небосклоне закатывалась звезда Куропаткина, в Петербурге все более крепло влияние великого князя Николая Николаевича, занимавшего в то время пост генерального инспектора конницы.

Порывистый и чрезвычайно резкий, великий князь производил впечатление человека волевого. Но впечатление это было чисто внешнее: ему как раз не доставало именно силы воли, и он всецело находился во все времена во власти своего окружения. Интересы же этого окружения далеко не всегда совпадали с интересами России и Царствовавшего Дома (достаточно сказать, что им был выдвинут Распутин, нанесший столь жестокий удар престижу династии). Лояльность престолу самого великого князя в тот период сомнению еще не подлежала.

Великий князь был знатоком конницы, дилетантом в стратегии и совершенным профаном в политике. Под его настоянием (в первый раз — угроза самоубийством, во второй раз — коленопреклонение) Император Николай Александрович предпринял два роковых шага своего царствования — учреждение Государственной думы и отречение от престола.

В июне 1905 года, еще во время войны с Японией, по мысли великого князя и под его председательством был учрежден Совет Государственной обороны — центр, предназначавшийся для объединения управления армией и флотом, равно как и согласования всех ведомств, сопряженных с работой по государственной обороне. В Совет Государственной обороны вошли министры всех этих ведомств: начальник созданного только что Главного управления Генерального штаба, инспектора всех родов оружия и много других лиц — членов Государственного Совета, сенаторов и т. д. Военное ведомство было разделено на собственно Военное министерство, которому оставлена административная часть, и Главное управление Генерального штаба, образованное из Ученого комитета Главного штаба, пополненное чинами различных окружных штабов и получившее полную автономию на образец германского большого Генерального штаба. В Главное управление Генерального штаба была передана вся генерал-квартирмейстерская часть.

Автономия Генерального штаба разгружала военного министра и выправляла один из многочисленных дефектов милютинской организации. Однако, копируя германскую систему, наши реформаторы проглядели существенную ее часть: наличие военного кабинета кайзера, где было сосредоточено заведование личным составом. У нас же личный состав был оставлен в ведении министра.

На пост начальника Генерального штаба был назначен генерал Палицын, бывший до того долголетним сотрудником великого князя Николая Николаевича в должности начальника штаба генерального инспектора конницы, человек широкой военной культуры (хоть и позитивистско-рационалистического толка). Должность военного министра, по назначению генерала Куропаткина на Дальний Восток, занимал безличный генерал В. Сахаров, а в 1906 году на этот пост был назначен отличный администратор генерал Редигер.

* * *

Расстроенная неудачной дальневосточной войной русская вооруженная сила едва не была дезорганизована окончательно хаотическим многоголовым управлением. Начальник Генерального штаба и военный министр, генерал-инспекторы и командовавшие войсками округов, игнорируя друг друга, слали противоречивые распоряжения, превращали уже существовавший разнобой в какое-то столпотворение. Например, весною 1908 года штаб

Киевского округа получил одновременно два распоряжения;

от начальника Генерального штаба — о перестройке форта Дубно в Дубненскую крепость и от военного министра — об упразднении форта Дубно. Это — один пример из сотни. В частности, генерал-инспекторы родов оружия совершенно не считались с командовавшими войсками, давая указания, сплошь и рядом шедшие вразрез с системами и порядками, принятыми в данном округе.

Совет Государственной обороны — многоголовый анархический организм оказался совершенно не в состоянии справиться со своей сложной и ответственной задачей. Заседания этого разношерстного Ноева ковчега носили характер совершенно сумбурный. Заседания Совета Государственной обороны Столыпин характеризовал бедламом, великий князь Сергей Михайлович — кошачьим концертом, а генерал Палицын — один из инициаторов этого учреждения — просто кабаком.

Ясно сказалась вся абсурдность одновременного существования двух взаимно друг друга исключавших систем: старой — военно-окружной и новой — автономной на псевдогерманский образец. При таких обстоятельствах не только нельзя было воссоздать заново русскую военную мощь, но нельзя было и сохранить остатки прежней.

Единственными положительными мероприятиями этого периода были разделение людей запаса на два разряда (в 1906 году) и восстановление в декабре 1907 года исторических наименований и форм кавалерийских полков. Наконец-то была ликвидирована тлетворная и нелепая сухотинская реформа 1882 года. Срок службы в пехоте был в 1906 году с 4 лет сокращен до 3.

Положение армии было очень тяжелым. Она вынуждена была растрачивать накоплявшиеся силы на борьбу с беспорядками. Утомительная караульная служба изматывала войска, препятствовала их обучению. В Русско-Японской войне принимала участие треть русской армии. Эта треть воевала за счет остававшихся в России двух третей, поглотив все их запасы, в частности артиллерийские парки. Восстановить их к моменту конфликта с Австро-Венгрией — зиме 1908 1909 годов — не сумели. В пограничном Киевском округе, по свидетельству генерала Сухомлинова, пехотные полки были сведены в 2-батальонный состав. Офицеров сплошь да рядом насчитывалось по 12–15 в строю полка. Совет Государственной обороны не смог дать ни одного конкретного указания в области, которой должен был ведать. В результате учреждение это в конце 1908 года было распущено, а начальник Главного управления Генерального штаба генерал Палицын заменен генералом Сухомлиновым, командовавшим до того войсками Киевского округа. За три с половиной года самостоятельного существования Главного управления Генерального штаба не было составлено даже плана работ. Сдача дел выразилась в том, что генерал Палицын передал генералу Сухомлинову ключ от пустого ящика своего стола. Когда же я попросил программу по обороне, вспоминает Сухомлинов, — он трагически указал пальцем на свой лоб. Государь был очень разочарован деятельностью Совета Государственной обороны. Вышло так, что все перепуталось, надо нам распутаться, — сказал он Сухомлинову.

Сухомлиновская эпоха

Человек, не лишенный способностей, генерал Сухомлинов отличался властолюбием и вместе с тем поразительным легкомыслием. Своей бодростью и неизменным оптимизмом он нравился Государю и импонировал ему.

Сухомлинов всегда был в натянутых отношениях с великим князем Николаем Николаевичем. С крушением Совета Государственной обороны и выдвижением Сухомлинова вражда между этими двумя одинаково властолюбивыми и одинаково завистливыми людьми перешла в открытую ненависть. На фоне этой ненависти и борьбы двух течений — поверхностно-новаторского великокняжеского и ретроградно-бюрократического сухомлиновского — и прошли для русской армии последние пять лет перед Мировой войной.

В марте 1909 года после драматического совещания министров в Царском Селе военный министр генерал Редигер должен был подать в отставку и на место его был назначен генерал Сухомлинов. Окончательный удар генералу Редигеру нанесла демагогическая речь члена Думы Гучкова, обрушившегося на бездарность высшего командного состава. Редигер неосмотрительно поддакнул Гучкову. Став во главе Военного ведомства, генерал Сухомлинов сделался полным хозяином российской вооруженной силы, так как еще за несколько месяцев до того по его предусмотрительному ходатайству Главное управление Генерального штаба было подчинено военному министру, и положение сделалось опять тем же, что от Милютина до 1905 года.

В период 1909–1910 годов Сухомлиновым был произведен ряд важных реформ. Как бы к ним ни относиться, следует признать, что новый военный министр оказал русской армии огромную услугу, выведя ее из той анархии и маразма, в котором она пребывала. До прихода Сухомлинова было дезорганизованное вооруженное бессилие, с приходом Сухомлинова стала организованная вооруженная сила (пусть и далекая от совершенства). Основными предпосылками сухомлиновских преобразований были следующие положения: упрощение организации, усиление материальной части, проведение территориальной системы, сосредоточение внимания исключительно на полевых войсках в предвидении скоротечного характера будущей войны.

Упадок духа, ставший характеризовать наши военные верхи после Японской войны, побудил еще предшественников генерала Сухомлинова отодвинуть в глубь Западной России наше стратегическое развертывание. Эти идеи воплотились генералом Сухомлиновым в так называемом 19-м расписании 1910 года, по которому Передовой театр (Варшавский военный округ) отдавался врагу без боя. Благодаря этому становилась ненужной продуманная Милютиным, Тотлебеном и Обручевым система крепостей. Лишенное своей души — наступательного духа — русское стратегическое развертывание лишалось и своего бетонного костяка. Еще в конце зимы 1909 года генерал Сухомлинов предложил полное упразднение крепостей. Проект этот встретил сильное противодействие и в последующие годы привел к компромиссу: одни крепости упразднялись, другие оставлялись. Это половинчатое решение приводило к дезорганизации нашу стройную крепостную систему.

1910 год ознаменовался важными мероприятиями. В этом году упразднены были все резервные войска и крепостная пехота. Существовавшие 27 резервных бригад (4 — 8-батальонного состава) и 9 крепостных пехотных полков (в 2–4 батальона) были сведены в 7 полевых пехотных дивизий, с 46-й по 52-ю, нормального состава. Три сибирские резервные бригады составили 11-ю Сибирскую стрелковую дивизию. Одновременно все Сибирские стрелковые полки были приведены из 3- в 4-батальонный состав. Таким образом вся русская пехота была приведена к основным типам 16-батальонной пехотной дивизии и 8-батальонной стрелковой бригады. Учреждены были новые армейские корпуса:

XXIII — в Варшавском военном округе, XXIV — в Казанском, XXV — в Московском, III Кавказский и V Сибирский (в Приамурье). В 1906 году при демобилизации резервных войск управлениям IV и V Сибирских корпусов были даны Сибирские стрелковые дивизии, управление же VI Сибирского корпуса было расформировано. Этим покончено с прежней пестротой — и вся армия составила однородные корпуса, в две одинаковые пехотные дивизии каждый, что значительно облегчало стратегические расчеты. В 90-х и 900-х годах штаты войсковых соединений были весьма хаотичны. В пехоте роты содержались в одиннадцати различных составах! В горной артиллерии высшим соединением была отдельная батарея. В артиллерийских бригадах было от 4 до 9 батарей, то есть от 32 до 72 орудий (большой беспорядок внесло спешное формирование в 1904 году Сибирских артиллерийских бригад из отдельно выхваченных батарей). Количество рот в батальонах — полевых, резервных, крепостных — колебалось от 4 до 10. Полки были в 4, 3 и 2 батальона. В армейских корпусах количество пехоты колебалось от 2 бригад до 4,5 дивизий, то есть от 16 до 68 батальонов, конницы — от нуля до 2,5 дивизий, артиллерии — от 7 до 21 батареи, то есть от 56 до 168 орудий. Один корпус мог таким образом быть вдвое и втрое сильнее другого. Расчет мог таким образом вестись не на дивизии, а исключительно на подсчитывание батальонов.

Все округа, за исключением польско-литовских — Варшавского и Виленского, мусульманского Средне-Азиатского и малолюдного Приморья, включены были в территориальную систему, по которой каждый полк имел свой определенный округ комплектования. Старая и слишком сложная милютинская система комплектования была отменена, однако новая территориальная система не успела полностью осуществиться до Мировой войны, а во время войны была вовсе заброшена. Отметим, что графом Милютиным все уезды Российской Империи были разделены на три группы: великорусскую, малорусскую и инородческую. Каждая часть получала пополнения из всех трех групп, причем одна из двух русских считалась основной. Как правило, люди не служили на территории своего жительства. Варшавский округ, например, целиком пополнялся уроженцами русских округов (99,5 процента). Санкт-Петербургский округ был самым территориальным, но и в его частях было 58 процентов чужих. Вообще же лишь 12,5 процентов (восьмая часть) призванных служила в своих округах.

Наконец, в том же 1910 году было предпринято изменение дислокации войск, и 5 пехотных и 1 кавалерийская дивизии (5-я) отправлены с западной границы во внутренние округа (V корпус и новая 46-я пехотная дивизия из Варшавского — в Московский округ, XVI корпус из Виленского — в Казанский). Этим мероприятием генерал Сухомлинов порывал с установившейся за полстолетия системой, по которой главная масса наших войск содержалась в двух северо-западных округах для наступательных операций против Германии. Уже Милютин сосредоточил там две пятых всей армии. Его преемники еще более усилили эти округа, еще совсем недавно, при Сахарове, с Закавказья в Брест была направлена 38-я дивизия.

Профанам, русским и заграничным, было объяснено. что переброска войск с Вислы и Немана на Волгу предпринята для того, чтобы приблизить войска к районам их комплектования. Очевидная несообразность этого объяснения не могла не броситься в глаза. Отвод двух корпусов в глубь России замедлял боевую готовность армии: собственно мобилизация (постановка в строй запасных), правда, ускорялась, но сосредоточение чрезвычайно усложнялось — из Казани и Пензы под Люблин легче и скорее было подвести запасных корпуса — 20 эшелонов, чем везти весь корпус — 120 поездов. В действительности здесь решающими были два соображения. Во-первых, создать в Казанском округе резерв в 5 дивизий XVI и XXIV корпусов на случай войны с Японией либо с Турцией. Во-вторых, стремление Столыпина иметь под рукой войска на случай беспорядков в Центральной промышленной области и Поволжье. Во Франции это мероприятие, бывшее чисто русским внутренним делом, вызвало бурю негодования и даже дипломатические шаги (ослабление германского фронта) — доказательство того, что уже в 1910 году Российская Империя вполне суверенным государством больше не являлась.

* * *

Переходя к устройству родов оружия, укажем, что реформа 1910 года упразднение резервных и крепостных войск — имела следствием усиление кадров полевых полков на 20 офицеров и 380 нижних чинов. Благодаря этому роты нормального штата перешли из состава 48 рядов на 60, а увеличение офицерского состава повысило качество обучения. В пограничных округах войска оставались в прежнем усиленном штате 84 рядов.

К концу войны с Японией при каждой дивизии — пехотной и конной — была сформирована пулеметная команда из 8 пулеметов Максима на колесном лафете. В 1907 году такую пулеметную команду получил каждый пехотный либо стрелковый полк. Дивизионные пулеметные команды оставлены только в коннице. Вместе с тем принята система салазочного станка (люлька), способствовавшего подвижности пулемета и неуязвимости стрелков. Охотничьи команды наименованы командами разведчиков.

Перед войной вся наша пехота составила 70 дивизий, 18 стрелковых, 1 пластунскую и 3 Заамурские пограничные бригады — всего 357 полков (13 гвардейских, считая и Сводный, 16 гренадерских, 208 армейских пехотных, 6 Заамурских пехотных, 44 Сибирских стрелковых — все в 4 батальона; 4 гвардейских стрелковых, 20 армейских стрелковых, 16 Финляндских, 8 Кавказских, 22 Туркестанских стрелковых — все в 2 батальона) и 6 пластунских батальонов. Пехотные дивизии: 1–3 гвардейские, 1–3 и Кавказская гренадерские, 1 — 52 пехотные, 1 — 11 Сибирские стрелковые; бригады: Гвардейская стрелковая, 1–5 армейские, 1–4 Финляндские, 1–2 Кавказские, 1–6 Туркменские, 1 пластунская, 1–3 Заамурские. Всего 1294 батальона (в 1898 году — 1138 батальонов, а в 1881 году — 1034 батальона) и качество ее повышено. Пропорция пулеметов у нас была та же, что и в европейских армиях: 2 на батальон, а в стрелковых полках двойная — 4 на батальон.

Устройство кавалерийских полков осталось без изменений. В 1910 году упразднены учрежденные было при генерале Палицыне в 1906 году четыре кавалерийских корпуса. Меру эту следует признать неудачной: в Мировую войну конные корпуса пришлось импровизировать. Сформированы новые дивизии: 3-я Кавказская казачья, Закаспийская, Забайкальская и Уссурийская конная бригада 4-полкового состава. Перед войной наша конница насчитывала 129 полков: 10 регулярных гвардейских, 21 драгунский, 17 уланских, 18 гусарских, 3 гвардейских казачьих и 52 армейских казачьих (17 Донских, 11 Кубанских, 4 Терских, 6 Оренбургских, 3 Уральских, 3 Сибирских, 4 Забайкальских, 1 Амурский, 1 Уссурийский и 1 Астраханский), 2 туземных конных, 6 Заамурских конных, 2 туземных и 2 казачьих дивизиона и 16 отдельных казачьих сотен. Силы эти составили 24 конные дивизии (1-я — 2-я гвардейские, 1-я — 15-я Кавказские кавалерийские, 1-я Донская, 2-я Сводно-казачья, 1-я — 3-я Кавказские казачьи и Туркестанская казачья), 8 отдельных бригад (Гвардейская, 1-я — 3-я, Уссурийская, Сибирская, Забайкальская, Закаспийская), 12 отдельных полков, 2 отдельных казачьих дивизиона и 16 отдельных казачьих сотен.

Жестоким промахом всей организации было полное отсутствие войсковой конницы, делавшее наши пехотные дивизии и корпуса слепыми. Этот промах не подумали исправить придачей корпусам распыленной по отдельным бригадам и полкам конницы.

В артиллерии больного генерал-фельдцейхмейстера великого князя Михаила Николаевича заменил его сын — великий князь Сергей Михайлович, ставший с 1905 года генерал-инспектором всей артиллерии. Великого князя Сергея Михайловича можно назвать творцом скорострельной русской артиллерии, как Аракчеева творцом гладкоствольной. Знаток своего дела, чрезвычайно требовательный и часто неприятный начальник, он знал достоинства и недостатки каждого из сотен дивизионных и батарейных командиров, а зачастую и старших офицеров. От всех их он сумел добиться подлинной виртуозности в стрельбе — и наши виленские бригады своим огнем на полях Гумбиннена изменили ход Мировой войны{95}.

В 1910 году на вооружение полевой артиллерии были введены 48-линейные мортиры. Каждый корпус получил по мортирному дивизиону в 2 батареи по 6 орудий. Обращено, наконец, внимание и на горную артиллерию. Отличной 3-дюймовой горной пушкой были снабжены стрелковые финляндские дивизионы XXII армейского корпуса; ее получили в довольно сильной пропорции кавказские корпуса (в I — половина батарей, во II и III — треть); наконец в I, IV и V Сибирских корпусах Приамурского округа были образованы третьи дивизионы артиллерийских бригад из 2 батарей по 8 горных пушек. Со всем этим мортир и горной артиллерии было еще слишком недостаточно. Печальный опыт маньчжурской кампании заставил отказаться от применения шрапнели, поставленной на удар, и ввести наряду со шрапнелью превосходную тротиловую гранату.

Артиллерию в дальнейшем предполагалось значительно усилить, введя мортирные дивизионы в состав полевых артиллерийских бригад, а тяжелую артиллерию — в состав армейских корпусов. В связи с этим в Одессе было открыто в 1913 году третье артиллерийское училище, по шефу наименованное Сергиевским, специально для подготовки офицеров тяжелой артиллерии.

Необходимо отметить, что после Японской войны артиллерийские бригады были подчинены начальникам дивизий, к великому негодованию правоверных артиллеристов, но на большое благо армии. Артиллерия приобщилась к общей тактике, перестав быть только пушкарским цехом. Начальники артиллерии корпусов были вследствие этого наименованы только инспекторами. Состав батареи был по-прежнему 8 орудий, что обеспечивало массивность огня, быстроту и отчетливость пристрелки. Подражатели иностранного ратовали за 6- и даже 4-орудийный состав как за границей. Утверждали, что это увеличит количество очагов огня, но забывали про главное: ухудшение в таком случае качества этого огня. Мирному времени свойственно, кроме того, увлечение поворотливостью батареи (о чем затем на войне и не вспоминают). В конце концов, при высокой квалификации наших артиллеристов введение 6-орудийной батареи (подобно уже существовавшей в конной артиллерии) опасности еще не представляло. На этом и остановились перед самой войной.

В военно-инженерном деле важнейшими событиями было введение искрового телеграфа (станции которого были приданы войскам) и формирование автомобильных частей. Пионером военно-автомобильного дела в России был полковник Секретов. Совет Государственной обороны противился введению автомобиля, считая его слишком хрупким для русских условий. Совершенно так же в 40-х годах XIX века высокие умы пытались забраковать пистонное ружье, считая его тоже слишком хрупким для грубых солдатских рук.

Наконец великому князю Александру Михайловичу русская армия была обязана зарождением военной авиации, вначале совершенно недооцененной генералом Сухомлиновым, считавшим аэропланы игрушками. Были открыты школы для подготовки военных летчиков-офицеров в Гатчине и на реке Каче в Крыму. За два-три года мирного развития русской авиацией были сделаны громадные успехи — упомянем только, что русский конструктор Сикорский первый в мире, еще в 1913 году, начал строить воздушные корабли. Предположено было создать при каждом корпусе по авиационному отряду в 4–6 самолетов. В момент начала войны у нас было 39 отрядов, 216 разнообразных, допотопных машин{96} и 221 летчик (из коих 170 офицеров).

* * *

Срок службы был еще в 1906 году сокращен до 3 лет в пехоте и 4 лет в конных и специальных войсках. Вместе с тем увеличен контингент новобранцев, с 1908 года составивший ежегодно 450000 человек вместо 300000 — 320000 до Японской войны. Так как абсурдные льготы Устава 1874 года пересмотрены не были и продолжали оставаться в силе, то это увеличение призывного контингента естественно понижало качество новобранцев: приходилось принимать заморышей. В самом Уставе, правда, сделаны небольшие изменения в 1912 году, а именно срок службы вольноопределяющихся определен в два года, основные же его пороки, к сожалению, не были искоренены. Пороками этими, помимо указанных льгот, была отчужденность армии от общества; чин офицера или звание унтер-офицера запаса не требовался, как повсюду за границей, от кандидатов на казенные и выборные должности; все русское учительство — воспитатели нашего народа — было преступно освобождено от воинского долга графом Милютиным!

В осенний призыв 1913 года ввиду тревожных обстоятельств было взято 580000 человек — жеребьевка в большинстве случаев оказалась излишней. Одновременно срок 1910 года, подлежащий увольнению в запас, был задержан на 6 месяцев, так что зимой 1913–1914 годов у нас оказалось под ружьем 2 230000 человек. К весне 1914 года положение прояснилось: в Женеве готовились к торжественному открытию Дворца мира, германский император был особенно благожелателен. Стало ясно и очевидно, что войны не будет. Срок 1910 года был уволен в запас, где ему, впрочем, не было суждено долго оставаться.

В результате упразднения в 1910 году резервных войск у нас была принята система скрытых кадров на германский образец: выделение при мобилизации из полевого пехотного полка второочередного полка. Было намечено формирование 35 дивизий 2-й очереди, что с имевшимися первоочередными давало 105 пехотных дивизий и 18 стрелковых бригад.

Резервные войска составляли, таким образом, 50 процентов полевых против 35 процентов при прежней организации, но качество их не могло быть более высоким вследствие слабости кадров (19 офицеров и 280 нижних чинов на полк — остальное добавлялось запасными). Система скрытых кадров была хороша в Германии, где имелось 5–6 офицеров и 12–15 чинов сверхсрочных на роту. Выделение резервного полка там не ослабляло полевого. У нас же в ротах еле набиралось по 2–3 офицера и 1–2 сверхсрочных — и картина была совершенно иная. Второочередные дивизии почти все формировались во внутренних округах (по причинам демографического характера), где части 1-й очереди и так содержались в слабом составе. Варшавский, Виленский и Кавказский округа выставляли всего по одной дивизии 2-й очереди (соответственно на 10, 8 и 8 пехотных дивизий), Санкт-Петербургский формировал 3 (на 7), Киевский — 7 (на 10), Одесский же, Московский и Казанский формировали по дивизии 2-й очереди на каждую имевшуюся полевую. Иркутский с Омским округами образовывали 3 дивизии (на 5), в Приамурском же и Туркестанских округах образование второочередных частей не предусматривалось. Второочередные войска по сравнению с прежними резервными носили более импровизационный характер, качество запаса в сравнении с маньчжурскими бородачами было, правда, более высоким.

Легкомысленное упразднение крепостной пехоты жестоко отомстило за себя четыре года спустя, когда стали запирать в крепости пехотные дивизии. Сухомлинов совершенно не отдавал себе отчета в том, что позиции защищают лучше те войска, что их знают.

Вообще же преобразованиями 1910 года мы копировали внешние формы германской организации, не постигнув в то же время ее смысла, не уразумев тех предпосылок, что заставляли Германию принять определенный тип армии. Вся германская организация была рассчитана на нанесение молниеносного удара (как к тому побуждали Германию политические, географические и вытекавшие оттуда стратегические обстоятельства). Немцы сознательно готовились поэтому к кратковременной войне: затяжная война была для них гибельной. Мы ничего этого не поняли и принялись вслед за немцами повторять, что будущая война будет скоротечной. Между тем только что закончившаяся война наша с Японией, затянувшаяся на полтора года и характеризовавшаяся многомесячными периодами позиционной борьбы, давала нам богатый материал для размышлений. Вся беда была лишь в том, что мы так и не решались думать собственным умом и предпочитали по столетней привычке — затверживать механически чужие слова.

* * *

Русская военная мысль этого короткого, но знаменательного периода характеризовалась тремя мировоззрениями.

Первое — официальное и господствовавшее — было продолжением умственного застоя после милютинского периода, обскурантизма Ванновского и материализма Куропаткина. К нему примыкали как большинство старших начальников, оказавшихся неспособными воспринять свежий опыт войны, так и значительное число карьеристов, вполне разделявших мнения начальства и быстро восходивших за это по служебной лестнице. Это рутинерское мировоззрение поощрялось и насаждалось Сухомлиновым. Как передают, Сухомлинов похвалялся, что двадцать лет не брал в руки ни одной книги по военному делу. Имена генералов Жилинского, Рузского, Н. И. Иванова характеризуют его корифеев, имена же полковников Ю. Данилова и Бонч-Бруевича — его восходящие светила.

Игнорирование военной науки рутинерами вызвало резкую, хоть в общем и поверхностную, реакцию. Возглавляли ее генерал Щербачев{97} (начальник академии), полковники Головин{98}, Свечин{99} и ряд других способных и даже талантливых представителей нашей военной профессуры. Их прозвали младотурками за напористость их новаторских стремлений. Движению сочувствовал великий князь Николай Николаевич, влияние которого было в этот период на ущербе. Младотурки стремились наверстать нашу отсталость равнением по современным иностранным образцам. Их учение состояло, в общем, из смеси французских и германских доктрин (с преобладанием последних). Иными словами, они светили не своим светом, а отраженным чужим. Мольтке и Шлихтинга разбавляли Ланглуа и Фошем{100}, полученную смесь сдабривали прикладным методом и получали таким образом русскую военную доктрину.

Млад огурецкое движение встретило яростный отпор господствовавших обскурантов. Борьба закончилась полным разгромом академии Сухомлиновым в 1913 году, смещением крамольных профессоров и запрещением думать иначе, чем по раз навсегда установленному казенному шаблону. Младотурки были загнаны в подполье, но идеи их постепенно стали захватывать все более широкие круги. Сами по себе эти идеи особенной ценности не представляли, будучи лишь компиляциями иностранных рационалистических доктрин. Однако в сравнении с царившей официальной косностью и они были огромным шагом вперед. А главное, они давали известный научный метод, существенно расширяли кругозор. Профессора-младотурки сильно способствовали поднятию уровня офицеров Генерального штаба выпусков 1908–1914 годов, выпусков, исключительно ценных по своему качеству и столь ожививших войсковые штабы Мировой войны.

Более ценной в идейном и научном отношении явилась третья группа классиков — сторонников возрождения русского национального военного искусства. Первыми указали на эту основную особенность национальности военного искусства генерал Мышлаевский и полковник Баиов{101}. Реакция классиков была глубже и осмысленнее реакции младотурок — это были основоположники определенной военной философии, а не только талантливые пересказчики иностранных доктрин. Классики чувствовали необходимость возродить русское военное искусство на русских же основаниях. Путь их был более трудным, нежели младотурок, бравших хлесткими и модными лозунгами.

К началу Мировой войны официальное рутинерство еще крепилось, но если не дни, то, во всяком случае, годы его были сочтены. На смену мертвой воде должна была явиться вода живая: ближайшее будущее было за младотурками, дальнейшее за классиками.

* * *

Памятником отжившего, но не желавшего уходить рутинерства остался Полевой устав 1912 года, составленный генералом Рузским и полковником Бонч-Бруевичем (причем главную роль играл этот последний). Устав этот не заслуживал бы упоминания, если бы ему, вернее, идеям, которые он выражал, русская армия не была обязана кровавыми неустойками во встречных боях августа 1914 года, позором Брезин и горлицким разгромом.

Характерной особенностью Устава 1912 года (заменившего драгомировский Устав 1901 года) было прежде всего нарочитое игнорирование встречного боя. Все операции классифицировались на наступательные либо оборонительные. При ведении наступательного боя уделялось излишнее внимание тщательному выяснению обстановки (вообще в маневренном бою невозможному) и сказывалось стремление руководиться действиями противника. Первое влекло к потере времени, ослаблению энергии, проволочкам и трениям при отдаче, передаче и выполнении приказаний. Второе грозило подчинить наши действия воле неприятеля. В оборонительном бою главная роль отводилась передовой линии, которая и насыщалась войсками. О маневрах из глубины и в глубину, о маневренном резерве не давалось и понятия: ничего не делалось для сообщения эластичности боевым порядкам крупных соединений. Вместо того чтоб быть гибкими и упругими, как сталь, они были тверды, но хрупки, как чугун. Поражение передовой, насыщенной войсками линии принимало размеры катастрофы. Ясной идеи сосредоточения главных сил решающего кулака — на главном направлении отнюдь не проводилось, как не проводилось идеи сосредоточения массивного огня — огневого кулака. Наконец, Уставом не была изжита куропаткинская страсть к отрядной организации: он допускал отряды при условии, однако, быть им силою не свыше корпуса.

Главным пороком русской стратегической мысли было какое-то болезненное стремление действовать по обращению неприятельскому. Задачи ставились не так, как того требовали наши интересы, а так, как, полагали, вероятнее всего будет действовать противник. Отказ от самостоятельного мышления вел к отказу от инициативы, подчинению воле неприятеля, переоценке врага, недооценке в то же время наших сил. Все вместе приводило к упадку духа, необоснованным страхам, шатанию мысли — словом, ко всему тому, чем действительно характеризовалась деятельность наших тогдашних военных верхов (особенно в планах стратегического развертывания). Объяснением всех этих человеческих слабостей могло служить одно лишь слово: Мукден. Недавний разгром наложил свой печальный отпечаток на души старших начальников — они так никогда и не смогли вполне отрешиться от психологии побежденных. Принимая во внимание ригоризм производства по старшинству (столь гибельный при подборе старших начальников), можно было допустить, что освежение и моральное оздоровление нашего высшего командного состава смогло бы наступить не ранее 1920–1925 годов, когда наша армия смогла быть возглавленной деятелями, ее достойными.

Должность начальника Главного управления Генерального штаба при генерале Сухомлинове замещалась людьми незначительными, не способными стать соперниками властолюбивому министру. Способный и культурный генерал Мышлаевский был сразу сослан на Кавказ. Его заменил трудолюбивый Гернгросс (командир XXIV армейского корпуса), а Гернгросса — человек в футляре, мелочный столоначальник генерал Жилинский (бывший начальник штаба наместника адмирала Алексеева, а затем командир Х армейского корпуса). Генерал Жилинский пробыл во главе Генерального штаба с 1911 по 1914 год, принял в этой должности ряд легкомысленных и непродуманных обязательств в отношении союзницы Франции и по своему желанию был назначен на ответственнейший пост командующего войсками Варшавского округа (то есть главнокомандующего германским, Северо-Западным фронтом). На место генерала Жилинского был назначен сухомлиновский начальник академии генерал Янушкевич — скромный профессор военной администрации, никогда ничем, даже батальоном, не командовавший и получивший этот новый пост столь же неожиданно, как и свой предыдущий.

Сухомлинов отзывался о Янушкевиче пренебрежительно: наш новый начальник Генерального штаба — малое дитя. Это усиливает ответственность военного министра, доверившего исключительно важный пост малому дитяти. Сурово следует осудить и генерала Янушкевича, принявшего должность, заведомо ему не подходящую. О необычайном легкомыслии и ветрености генерала Сухомлинова дает представление передаваемый графом Коковцевым случай: осенью 1912 года, когда вспыхнула Балканская война и положение в Европе сразу же стало напряженным чрезвычайно, этот легкомысленнейший в мире человек представил на подпись Государя указ о мобилизации (тут же признаваясь, что он сможет вызвать войну) и одновременно ходатайствовал о разрешении ему отпуска для увеселительной поездки на Ривьеру!

Должность генерал-квартирмейстера все это время занимал полковник, затем генерал Ю. Данилов (черный в отличие от другого — рыжего — Данилова). Он явился главным автором нашего стратегического развертывания.

Великий князь Николай Николаевич сохранил за собой пост главнокомандующего гвардией и Санкт-Петербургским военным округом (в военное время главнокомандующий 6-й отдельной армией). Он довел боевую подготовку своих войск до большого совершенства, пригласив сюда многих отличившихся в Маньчжурии начальников (как генералы Лечицкий и Леш) и стал вверять гвардейские полки выдвинувшимся на войне командирам — армейцам. Ежегодный Красносельский лагерный сбор давал определяющую ноту тактической подготовке всей русской армии: здесь испытывались все технические новинки, составлялись и исправлялись на местности всевозможные наставления и уставы, тут, наконец, формировался тактический глазомер и командный навык многочисленных гвардии полковников, что ежегодно ехали во все концы России принимать армейские полки.

Если обучение войск и тактика их шли по камертону Петербургского округа, то руководство русской стратегией стало достоянием Киевского округа, который выдвинул всех главных деятелей Мировой войны, а до того имел огромное влияние в составлении плана войны. Из штаба Киевского округа формировались управления австрийского, Юго-Западного фронта и 3-й армии. Должности эти поручались: первая — известному нам уже по Маньчжурии генералу Н. И. Иванову, вторая — его помощнику генералу Рузскому. Двигающей пружиной округа и вместе с тем мозгом и душою всей русской стратегии был начальник штаба генерал М. В. Алексеев человек выдающейся военной культуры и огромной трудоспособности. В 1913 году генерал Алексеев был назначен командиром XIII армейского корпуса в Смоленске, а начальником штаба Киевского военного округа был назначен генерал В. М. Драгомиров{102}. Виленским округом (1-я армия) командовал генерал Ренненкампф, показавший себя перед этим с самой лучшей стороны на посту командира III армейского корпуса. По свидетельству подчиненных, генерал Ренненкампф был замечательным командиром корпуса. Действительно, тактическую подготовку доблестных 25-й и 27-й дивизий можно считать образцовой. Всегда и во всякую погоду на коне, он был любим войсками, побаивавшимися, впрочем, его внезапных наездов и прозвавшими его желтой опасностью (по желтым лампасам пожалованного ему мундира Забайкальского казачьего войска).

Во главе других округов стояли: Одесского (7-я армия) — генерал Никитин{103}, Московского (5-я армия) — генерал Плеве{104} — выдающийся кавалерист и волевой начальник, Казанским (4-я армия) командовал 70-летний барон Зальца{105}, Кавказским — столь же престарелый наместник граф Воронцов при помощнике генерале Мышлаевском, Туркестанским округом командовал генерал Самсонов, с началом мобилизации неожиданно поставленный во главе 2-й армии. Сибирские командующие — Омского округа — генерал Эверт, Иркутского — генерал Флуг и Приамурского — генерал Лечицкий — назначались в распоряжение Верховного главнокомандующего для замещения оказавшихся несостоятельными либо принятия новых армий. Самая должность Верховного оставалась вакантной. Пост этот рассчитывал получить генерал Сухомлинов.

* * *

Работа по воссозданию боевой мощи русской армии ограничивалась областью мелких соединений и элементарной тактики. Роты, эскадроны и батареи были доведены до высокой степени совершенства, далеко превосходя таковые же любой европейской армии в искусстве применения к местности, самоокапывании и стрельбе. На стрельбу было обращено особенное внимание, переходившее в увлечение: отмеченная иностранцами неудовлетворительность нашего ружейного огня была основным тактическим впечатлением, вынесенным нами из Маньчжурии. В 1909 году были введены ежегодные Императорские призы первому по стрельбе полку каждого округа. Особенно налегал на стрельбу главнокомандующий гвардией и округом великий князь Николай Николаевич: у него командир полка, не получавшего оценки отлично (а только хорошо), отрешался от должности.

На подготовку высших тактических соединений — дивизий, корпусов и армий с их управлениями — не было обращено никакого внимания. На больших маневрах штабы сторон и посредников имели совершенно случайный отрядный состав. Ни разу не было сделано опыта составления настоящих штабов армий из военно-окружных. Эта важнейшая из всех отраслей служба Генерального штаба была оставлена без всякой разработки. Составление нового Положения о полевом управлении войск (на смену Положению 1890 года) затянулось: оно было издано только в июле 1914 года — в разгар мобилизации, и окружные штабы (переключавшиеся в армейские), не говоря уже о войсковых штабах, совершенно не имели возможности с ним ознакомиться заблаговременно.

Для поверки высшего командного состава — кандидатов в командующие армиями — было решено в декабре 1910 года устроить в Зимнем дворце под верховным руководством Государя военную игру, подобно широко практиковавшимся в германской армии. Идея эта встретила резкое противодействие наших военных верхов, опасавшихся (и, к сожалению, не без основания) публичного экзамена. По категорическому требованию великого князя Николая Николаевича игра была отменена за час до начала. Вторая и последняя попытка в этом направлении была сделана на съезде командовавших войсками в Киеве в апреле 1914 года — игра состоялась, но не дала никаких результатов. Подводя итог состоянию русской армии к лету 1914 года, мы можем увидеть два ее слабых места: во-первых, слабую технику, во-вторых, неудовлетворительный высший командный состав. Исправление первого недостатка было вопросом двух-трех лет. Гораздо серьезнее был второй — наследие предшествовавшей эпохи застоя и оскудения духа. Моральный уровень большинства старших начальников остался тот же, что в доманьчжурский период, и это фатально понижало качество работы самих по себе прекрасных войск. В результате наши отлично применявшиеся к местности взводы, великолепно стрелявшие роты и проявлявшие частный почин батальоны оказывались заключенными в вялые дивизии, неуклюжие корпуса и рыхлые армии. Это слабое место не укрылось от зоркого, холодного и беспощадного взора врага. Характеризуя армии будущих своих противников, германский Генеральный штаб подметил невысокое качество наших крупных единиц. В борьбе с русскими войсками, — заключал в 1913 году его ежегодный рапорт, — мы сможем себе позволить действия, на которые не дерзнули бы с равноценным противником… Так стали писать о русской армии потомки кунерсдорфских беглецов…

Офицерский корпус{106} насчитывал 1500 генералов и 44000 офицеров, врачей и чиновников. На строевых должностях и в войсковых штабах состояло 1200 генералов и 36000 офицеров.

Качество его было превосходно. Третья часть строевого офицерства имела свежий боевой опыт, и этот опыт был отлично использован и проработан. Поражение в Маньчжурии тут не только не подавляло дух (как то было у большинства старших начальников), но, наоборот, стимулировало энергию — и этой самоотверженной работе русского офицера армия была обязана своим перерождением в изумительно короткий срок. Оживлена была программа военных училищ, где решено было в 1913 году ввести трехлетний курс (а именно в бывших юнкерских училищах). Сильно повысился и уровень кандидатов в офицеры.

Еще совсем недавно — в куропаткинские времена и в 1905 году — отношение русского общества к армии и к офицеру было резко отрицательным и пренебрежительным. Генерал Ванновский, на склоне дней своих ставший министром народного просвещения, не находил ничего более умного, как отдавать в солдаты излишне шумных студентов. Нелепая эта мера сильно вредила армии, превращая ее в какое-то место ссылки, тюрьму, вредила и престижу военной службы в глазах страны, обращая почетный долг в отбывание наказания. К мундиру относились с презрением — Поединок Куприна служит памятником позорного отношения русского общества к своей армии. Военная служба считалась уделом недостойным: по господствовавшим в то время в интеллигенции понятиям, в офицеришки могли идти лишь фаты, тупицы либо неудачники, культурный же человек не мог приобщаться к дикой военщине — пережитку отсталых времен. В 1901 году, — вспоминает полковник Сергеевский, — я кончал гимназию в Петербурге, кончал хорошо, с медалью. Заявил о желании поступить в военное училище. Все преподаватели меня отговаривали; дважды вызывался я на квартиру директора для убеждений отказаться от моего некультурного желания. Это позор для гимназии, — говорил мне директор. Ведь кто идет в офицеры? Только идиоты или неудачники, говорили другие…

Милютинский Устав 1874 года, фактически освободивший от военной службы людей образованных и даже полуобразованных, лег всей своей тяжестью на неграмотных. Не отбывавшая воинской повинности интеллигенция, совершенно незнакомая с военным бытом, полагала в начале XX века казарму тюрьмой, а военную службу состоящей из одной лишь прогонки сквозь строй. Из более чем двухвековой и славной военной истории она удержала лишь одно — шпицрутены. В этом отношении характерна психология Керенского, считавшего, что при царе солдат в бой гнали кнутами и пулеметами.

Конец 900-х годов принес резкий перелом. Кризис 1908 года показал опасность, нависшую над Россией с Запада. Германский бронированный кулак заставил всех серьезно призадуматься. Стал пробуждаться от столетнего почти сна патриотизм, и появилась тяга учащейся молодежи в военные училища. Туда шли уже окончившие или кончавшие университет, шли золотые и серебряные медали, пренебрегая традиционными естественными науками. С каждым годом эта тяга становилась все заметнее, все ощутительнее. В 1905 году гимназии и университеты были очагами революции, в 1917 году стали очагами контрреволюции. За этот промежуток они дали армии много тысяч доблестных офицеров. Отрезвление, таким образом, стало наблюдаться в младшем поколении русского общества (родившиеся в 90-х годах), как не успевшем окончательно закостенеть в партийных клетках, подобно отцам и старшим братьям. Это молодые офицеры выпусков начала 10-х годов и прапорщики первого года Мировой войны — та категория русского офицерства, что имела наибольшее количество убитых…

Поднятию престижа военной службы способствовала и введенная весной 1908 года красивая форма обмундирования. Форма эта с ее цветными лацканами и киверами с султаном (этот головной убор — в гвардии) приближалась к образцам александровской эпохи. Офицеры (но только в армейской пехоте) могли носить вместо некрасивых шашек — сабли, как до Александра III. Конница засверкала великолепием касок, киверов, колетов, доломанов и ментиков. Психологически это имело огромное значение — роль одежды была значительна во все времена и у всех народов. Материалисты этого не понимали и ворчали на эти непроизводительные затраты. Их, к счастью, не слушали. Был поднят вопрос об удлинении мундиров и шинелей с пригонкой их в талии и введении остроконечного матерчатого шлема-шишака. Это было осуществлено уже в Красной Армии. В 1910 году введено походное защитное обмундирование: гимнастерка хаки и офицерский китель превосходной (с красноватой искрой) материи.

* * *

Русское офицерство не образовало сплоченной касты — государства в государстве, каким был прусско-германский офицерский корпус. Не замечалось в нем и товарищеского духа австрийцев, бывших с времен Тридцатилетней войны от фельдмаршала до прапорщика на ты. Чрезвычайно разнообразный по происхождению и воспитанию, русский офицерский корпус (по составу — самый демократический в мире) объединялся лишь чувством преданности Царю и жертвенной любовью к Родине. Офицер был привязан к своему полку. Чем глуше была стоянка, тем сплоченнее была там полковая семья, тем выше был дух полка. Гвардия находилась в особых условиях комплектования и службы. Спайка заметно ослабевала в так называемых хороших стоянках, больших гарнизонах, где появлялись посторонние, внеполковые интересы.

Если можно было считать обычным бытовым явлением наличие более или менее сплоченной полковой семьи, то единой общеофицерской семьи не было. Между родами оружия, да и между отдельными подразделениями одного и того же рода оружия наблюдалась рознь и отчужденность. Гвардеец относился к армейцу с холодным высокомерием. Обиженный армеец завидовал гвардии и не питал к ней братских чувств. Кавалерист смотрел на пехотинца с высоты своего коня, да и в самой коннице наблюдался холодок между регулярными и казаками. Артиллеристы жили своим строго обособленным мирком, и то же можно сказать о саперах. Конная артиллерия при случае стремилась подчеркнуть, что она составляет совершенно особый род оружия (известное отрицательное влияние имело предпочтение, оказываемое великим князем Сергеем Михайловичем конноартиллеристам).

Все строевые, наконец, дружно ненавидели Генеральный штаб, который обвиняли решительно во всех грехах Израиля. Если в каком-нибудь провинциальном гарнизоне стояли — даже в небольшом количестве — части трех главных родов оружия, то обязательно имелось три отдельных собрания — пехотное, кавалерийское и артиллерийское. Великий князь Владимир Александрович, в бытность свою главнокомандовавшим гвардией и Санкт-Петербургским округом, боролся с этим взаимным отчуждением, и по его инициативе в 1898 году открылось Собрание армии и флота. Подобные собрания были потом заведены во многих гарнизонах.

Своеобразным и красивым обычаем было кавказское куначество — боевое братство

различных полков, свято соблюдавшееся и в мирные времена. Вековой этот обычай сплотил воедино всю Кавказскую армию, жившую одной общей товарищеской семьей. Когда в 1911 году при Кавказской кавалерийской дивизии был образован конногорный артиллерийский дивизион, вновь прибывшие конноартиллеристы пытались было третировать пехоту, но сразу же — и навсегда — были одернуты драгунскими офицерами.

Преимущества, дававшиеся офицерам гвардии и Генерального штаба, очень болезненно воспринимались армейцами, считавшими, что у них перебивают дорогу. Справедливость требует отметить, что эти сетования в общем основательны. Гвардейские преимущества — в частности старшинство чинов — были бы понятны, сохрани гвардия ту важную политическую роль, для которой она была создана. Этого, к сожалению — и очень большому сожалению, уже не было, и целесообразность преимуществ отпадала. Что касается офицеров Генерального штаба, то, получив высшее военное образование, они уже тем самым ставились в исключительно выгодные условия даже без нарочитых привилегий, делавших службу строевого офицерства до чрезвычайности неблагодарной. Армейские штаб-офицеры косились на гвардейских полковников, принимавших армейские полки вне очереди. Необходимо, однако, заметить, что эти гвардии полковники были, как правило, превосходными командирами.

Главной причиной разнородности состава нашего офицерского корпуса была разнородная его подготовка. Кадетские корпуса, а вслед за ними и военные училища, делились на привилегированные и непривилегированные, в училища этой последней категории принимались и не окончившие курса в гражданских заведениях. Уклад жизни, самые программы были различны. При разборке вакансий большинство юнкеров смотрели не на полки, а на стоянки. Кончавшие первыми разбирали лучшие стоянки, кончавшим последними доставались медвежьи углы. Таким образом, одни полки комплектовались портупей-юнкерами, другие последними в списке. Но тут решающий корректив вносила сама жизнь. Последние в школе оказывались часто первыми в строю и в бою, тогда как карьеристы, выбиравшие не полк, а комфортабельную стоянку, обычно мало что давали полку.

Создание единого и сплоченного офицерского корпуса было государственной необходимостью. Для этого требовалось вернуть гвардии ее первоначальное назначение. Гвардия Петра I была государственным учреждением исключительной важности — мыслящим и действующим отбором страны. Павел Петрович совершенно исказил ее характер, передал ее на отбор исключительно физический по королевско-прусскому образцу. Все милютинские пехотные училища надлежало закрыть, а кандидатов в офицеры (юнкеров) и офицеры запаса (вольноопределяющихся) писать в гвардию. Трехлетняя гвардейская шлифовка дала бы однородную, тесно сплоченную, проникнутую одинаковыми воззрениями офицерскую среду, и на этом несравненном фундаменте можно было возвести безбоязненно грандиозное здание обновленной Российской Империи. Каждый гвардейский полк имел бы в своем составе два школьных батальона (юнкерский для подготовки кадровых офицеров и вольноопределяющихся — для подготовки офицеров запаса) и два строевых (солдатских). Портупей-юнкера в звании гвардии сержантов и капралов должны были бы иметь вход ко Двору. По истечении трехлетней научной и строевой подготовки юнкера и вольноопределяющиеся производились бы в гвардии прапорщики с переименованием затем в армейские подпоручики. Строевые батальоны могли бы нести гарнизонную службу в столице и участвовать в походах, что вернуло бы нас к положению, существовавшему во времена Миниха и Кейта.

Императорское правительство совершило жестокий промах, недооценив великой политической роли в стране организованного, сплоченного в монолит офицерского корпуса. Оно не сумело ни его подготовить, ни его ориентировать. Император Николай Александрович смотрел на военных как на членов семьи, инстинктивно угадывая в офицерах вернейшую опору государству. Чувствуя фальшь и интриги придворной среды, Государь в последние годы перед Мировой войной искал общества офицеров, запросто посещая собрания. К сожалению, практически эти чаяния не вылились в законодательстве.

Эволюция нашего плана войны

Когда в результате франко-германской войны на нашей границе создалась — не без нашего просвещеннейшего содействия — могущественная Германская Империя, правительство Императора Александра II увидело, что в своем германофильстве зашло слишком далеко. Начиная с 1873 года, под руководством сперва графа Милютина, затем генерала Обручева началась работа по составлению плана войны с западными нашими соседями. В 1879 году был заключен Тройственный союз, направленный определенно против России, а в 1880 году генералом Обручевым был составлен первый план войны с обеими немецкими державами. План этот подвергся изменениям в 1883 и 1887 годах, но основная его идея оставалась незыблемой: используя выгодное географическое положение вдававшегося в глубь вражеских земель Царства Польского (Передовой театр) и опираясь на продуманную систему крепостей, бить по сообщениям противника. Удар по германцам наносился из бугонаревского района в тыл Восточной Пруссии, удар по австрийцам — вдоль берегов Вислы в тыл Восточной Галиции.

Главные силы направлялись против Австро-Венгрии. Несмотря на то что с Францией не имелось никакого соглашения, генерал Обручев полагал, что она не останется безучастной зрительницей и поспешит воспользоваться случаем для реванша, связав немцам руки. Особенно четко была выражена идея удара по австрийцам в плане 1887 года. Обручев направлял против Австро-Венгрии 405 батальонов, 378 эскадронов и 1318 орудий, тогда как против Германии противника более высококачественного — 461 батальон, 276 эскадронов, 1254 орудий. Стратегические резервы направлялись на австрийский фронт.

В последующие годы активная в общем идея плана войны понемногу стала утрачивать свою четкость. По плану 1890 года силы австрийского фронта оставлены в общем без изменений (396 батальонов, 405 эскадронов, 1324 орудия), тогда как германский фронт был доведен до 531 батальона, 322 эскадронов и 1304 орудий. В дальнейшем этот последний был еще усилен: согласно заключенной 17 августа 1892 года франко-русской военной конвенции, Россия обязалась выставить против Германии 800000 бойцов.

В 1900 году военный министр генерал Куропаткин составил новое — 18-е расписание, согласно которому против Австро-Венгрии развертывалось 540 батальонов, 459 эскадронов и 2064 орудия, а против Германии — 618 батальонов, 450 эскадронов и 1944 орудия (мы знаем, что в 1898 году вооруженные силы России увеличились). Всего развертывалось шесть армий: три против Германии 1-я на Немане, 2-я на Нареве, 6-я в резерве у Вильно, три против Австро-Венгрии — 3-я у Люблина, 4-я у Холма, 5-я у Ровно. Расписание корпусов по армиям в общих чертах осталось неизменным с 1900 по 1914 год: 1-я армия из корпусов Виленского округа, 2-я — Варшавского, 3-я — Московского, 4-я Киевского, 5-я — Одесского, 6-я — Санкт-Петербургского.

Генерал Куропаткин считал, что Германия двинет свои главные силы против России. Основная идея осталась прежней — главный удар по австрийцам (и эту выдержку следует поставить Куропаткину в заслугу, как редкий у него случай проявления воли). Генерал Куропаткин просил высказаться по существу плана М. И. Драгомирова. Герой Зимницы был категоричен: главный удар надлежало нанести Германии как наиболее опасному врагу; удар повести из Передового театра прямо на Берлин; для этого решительного удара сосредоточить подавляющие силы, жертвуя второстепенными направлениями в пользу главного. Цельность и решительность этого взгляда испугали робкую и половинчатую натуру генерала Куропаткина. Записка М. И. Драгомирова, указывавшая на большой стратегический глазомер автора, на плане так и не отразилась. Характерно, что к ноябрю 1914 года обстоятельства на левом берегу Вислы совершенно стихийно сложились в духе предложения М. И. Драгомирова: там столпилась большая часть наших корпусов, но ослабленных уже и действовавших на совершенно необорудованном театре. Поход на Берлин, задуманный Ставкой, мог быть — и стал — при таких обстоятельствах лишь покушением с негодными средствами.

В 1902 году было санкционировано деление вооруженной силы на фронты, названные сперва — по противникам — Германским и Австрийским, затем географически — Северо-Западным и Юго-Западным. Во главе первого был поставлен великий князь Николай Николаевич при начальнике штаба генерале Палицыне, во главе второго — генерал Куропаткин с начальником штаба генералом Сухомлиновым. Превосходный кавалерист, великий князь объехал со своим начальником штаба верхом весь свой фронт от Вислы до Курляндского побережья. Главнокомандующим должен был быть Государь.

Августейший главнокомандующий Северо-Западным фронтом был сторонником оттягивания нашего стратегического развертывания назад, в глубь Белоруссии. Великий князь считал Передовой театр слишком рискованным плацдармом и полагал встретить неприятеля у Борисова и Минска. Эти соображения разделялись и кругами, заинтересованными в дальневосточной авантюре. Осенью 1903 года Куропаткину с большим трудом удалось уговорить Государя оставить в силе милютинские соображения и развертывание войск на Передовом театре.

* * *

Японская война, нанесшая такой ущерб морали наших военных кругов, немедленно же отразилась на плане войны с Центральными державами. Идеи Милютина и Обручева единогласно были признаны слишком рискованными. В Передовом театре был усмотрен только опасный польский мешок, где наши армии могли быть взяты в тиски двойным ударом австрийцев на Люблин и немцев на Ломжу.

Уныние, пессимизм, переоценка противника, стремление предугадать заранее все мелочи и предвидеть только худшее были в этот печальный период всеобщими и разделялись даже лучшими представителями русской стратегической мысли. Записка генерала Алексеева от начала 1908 года об инженерной подготовке театра военных действий считает Передовой театр самым слабым местом и вся проникнута идеей пассивной обороны. Чувства эти всецело разделил тогдашний начальник Генерального штаба генерал Палицын{107}.

К этому же времени относится знаменитая записка полковника Ю. Данилова тогда 1-го квартирмейстера Главного управления Генерального штаба — легшая затем в основу всех последовавших наших планов. Чудовищный этот документ был основан на предположении, что Франция останется нейтральной, а Россия будет атакована Швецией, Германией, Австро-Венгрией, Румынией, Турцией, Китаем и Японией одновременно. Не предусмотрено было лишь нашествие марсиан. Абсурдная политическая предпосылка повлекла за собой и абсурднейший план стратегического развертывания. Не имея к тому никаких данных, Юрий Данилов принялся тем не менее гадать за противника — из каких портов и на каких пароходах поплывут шведы отбирать у нас Петербург и тому подобное. Германия, направив все свои армии на Россию, выберет для этого район к северу от Полесья и притянет туда же и австрийцев. Под этот воображаемый им самим план неприятеля Данилов подогнал и весь русский план войны.

Управления обоих фронтов упразднялись. Почти что всю Действующую армию Данилов втиснул в район Свенцяны — Барановичи, сосредоточив здесь — буквально на пятачке — 50 дивизий: за 1-й и 2-й армиями в затылок им стояли 4-я и 5-я. Вся Польша — 10 губерний — отдавалась врагу без выстрела, только в Новогеоргиевске зачем-то запиралось 4 дивизии, обреченные на верную гибель.

Никакой задачи армиям не ставилось, никакого маневра не указывалось. Им предписывалось действовать по обстоятельствам, то есть их отдавали в подчинение неприятельскому главнокомандующему…

На отлете от всей этой столпившейся неподвижно, наподобие римлян под Каннами, массы к югу от Полесья действовала 3-я армия, подставлявшаяся под отдельное поражение. Все же это удивительное развертывание прикрывалось одним XIV армейским корпусом, которому указан был фронт Люблин — Ко ведь — 150 верст по воздушной линии. Эта паутина должна была сдерживать две австрийские армии!

Таков был план, вошедший в силу в сентябре 1910 года. В штабах округов он вызвал единодушные протесты: будущие выполнители не желали расхлебывать столь круто заваренную кашу. На съезде начальников штабов округов в феврале 1912 года он был признан невозможным. С особенной силой и авторитетностью восстал против плана 1910 г. тогдашний начальник штаба Киевского военного округа генерал Алексеев. Он считал, что в 1912 году русская армия достаточно усилилась для того, чтобы действовать наступательно. Против Германии надлежало оставить не свыше 6 корпусов, а все остальные силы двинуть на Австро-Венгрию. Развивая мысль генерала Алексеева, начальник штаба Варшавского округа генерал Клюев указал на бесполезность наступления 2-й армией в Восточную Пруссию (словно предчувствуя ее и свою судьбу) и советовал направить эту армию, в составе трех корпусов, на Юго-Западный фронт. Главному управлению Генерального штаба скрепя сердце пришлось уступить — и выработка новых основ плана развертывания была поручена комиссии генерал-квартирмейстеров окружных штабов во главе с генералом Постовским{108}.

Комиссия генерала Постовского пришла к необходимости нанести главный удар Австро-Венгрии (как на том настоял на Московском совещании генерал Алексеев). Признавалось необходимым восстановить управление фронтов и иметь на всякий случай вариант для парирования германского наступления.

Работа комиссии генерала Постовского совпала с получением Главным управлением Генерального штаба ценных самих по себе сведений о стратегическом развертывании австро-венгерских армий. Главное управление Генерального штаба подкупило одного австрийского полковника (начальника штаба 8-го армейского корпуса), выдавшего план развертывания.

Метод этот характерен для руководителей нашей стратегии. Строя все свои планы по обращению неприятельскому, они придавали чрезвычайное значение подобного рода документам, полезным разве лишь в качестве справки. Наш Генеральный штаб совершенно подчинил главную работу — оперативную второстепенной — разведывательной. Требуя от своих официальных представителей за границей шпионской работы (что совершенно не должно входить в круг обязанностей военного агента). Главное управление Генерального штаба ставило наших военных агентов в Велев положение невозможное, а часто — унизительное. Генерал Данилов воспользовался этим и подогнал наш план развертывания под австрийский, дав армиям Юго-Западного фронта указания в зависимости от обнаруженных намерений противника. Прием, допустимый для школьника, подгоняющего решение задачи под ответ, но преступный для составителя плана войны. Русским армиям было указано действовать не так, как того требовали интересы русской стратегии, русской государственности, а так, как то предначертал Его Величество Противник.

По добытым сведениям, Австро-Венгрия, оставив небольшой заслон против Сербии, все свои силы — в четырех армиях — развернула в Восточной Галиции для удара по Киевскому округу. Сообразно с этим, составители русского плана нацелили все армии Юго-Западного фронта на Восточную Галицию, сосредоточив ударную группу (сильная 3-я армия) на левом фланге в львовском направлении и оставив правый фланг на люблинском направлении слабо защищенным. Раз Его Величество Противник соизволил решить двинуться в южном направлении, то и нам надлежало заниматься только Ровно и Проскуровом, пренебрегая Люблином Холмом. Генерал Постовский обращал внимание на огромную важность для нас района 4-й — 5-й армий у Люблина — Холма, но соображения его были оставлены без внимания Жилинским и Даниловым. А между тем, будь у нас вместо нерадивых школяров самостоятельно мыслящие стратеги, они там-то и сосредоточили бы ударную группу, чтоб сокрушительным ударом вверх по Висле поймать в мешок всю австро-венгерскую вооруженную силу.

По плану, принятому в мае 1912 года (видоизмененное 19-е расписание), задачи фронтов при варианте А (на Австрию) были: Северо-Западного — поражение германских войск и овладение Восточной Пруссией. Маневр этот выполнить двумя армиями: 1-й (Гвардейский, I, III и IV армейские корпуса) обойти Мазурские озера с севера, 2-й (II, VI, XIII, XV и XXIII армейские корпуса) обойти те же озера с юга. Здесь мы встречаем кое-какую географию, но не встретим никакого намека на стратегию. Юго-Западному фронту ставилось задачей нанести поражение австро-венграм, воспрепятствовав им отойти за Днестр и на Краков. Для этого 4-я армия (Гренадерский, XIV, XVI и XX армейские корпуса) от Люблина нацеливались на Перемышль, 5-я армия (V, XVII, XIX и XXV армейские корпуса) от Холма шла в тыл Львову, а 3-я армия ломила на Львов с фронта двумя группами; от Ровно (IX, X, XI, XXI и III Кавказский корпуса) и от Проскурова (VII, XII и XXIV корпуса).

Наконец, оставлялись заслоны. От шведов — 6-я армия в Санкт-Петербурге (XVIII и XXII армейские корпуса) и от румын — 7-я армия в Одессе (VIII корпус и приданные ему части). Получив свободу действий, Жилинский и Данилов немедленно решили начать работу по возвращению к плану 1910 года — отходу в глубь России и нагромождению армий друг дружке в затылок. Выработанное ими в 1913 году 20-е расписание уже отражало эту тлетворную тенденцию. В нем чувствуется стремление оттянуть назад наиболее выдвинутые 2-ю и 4-ю армии. Из состава этих армий — как раз главных в стратегическом отношении (ибо выводили на пути сообщения противника) Жилинский и Данилов выдернули по корпусу. Заручившись австрийской шпаргалкой и составив по ней свой план. Главное управление Генерального штаба решило впредь избавиться от опеки окружных штабов и в 1913 году выхлопотало себе самостоятельность в этом отношении.

Существовал еще вариант Г (на Германию). В случае, если германские армии сами переходили в наступление, Северо-Западный фронт усиливался 4-й армией, приводившейся в составе XVI и XX армейских корпусов в районе Риги на правый фланг развертывания, 1-я армия оставлялась в том же составе, а во 2-ю прибывали Гренадерский и XVII корпуса. Северо-Западный фронт усиливался, таким образом, на 4 корпуса, и задача (поражение германцев и овладение Восточной Пруссией) ему оставлялась прежней. Юго-Западному фронту указывалось лишь не допускать австрийцев зайти в тыл Северо-Западного фронта. Непосредственное выполнение возлагалось на 5-ю армию в составе V, XIV, XIX и

XXV армейских корпусов, которой указывалось во что бы то ни стало сохранить Брест. Задача 3-й армии оставалась прежней.

Тем временем произошла Балканская война. Куманово и Битоль всполошили Австро-Венгрию. Сербия оказалась врагом более опасным, чем то полагали. Начальник имперского Генерального штаба генерал Конрад фон Гетцендорф{109} коренным образом переработал весной 1914 года свои планы, сняв одну армию с русского фронта на сербский. Фронт развертывания против России пришлось сократить и ориентировать уже не к востоку — на Киев, а к северу — на Люблин во фланг и в тыл Варшавскому округу.

Таким образом, австрийская шпаргалка 1912 года утратила два года спустя всякую ценность, а построенный на се основании план постигла участь плана Вейротера. Одинаковые причины влекут за собой одинаковые последствия. Русский удар по Львову наносился в пустопорожнее пространство. Наоборот, австрийский удар по Люблину попадал в самое уязвимое место нашего развертывания и ставил русскую армию в положение, близкое катастрофическому.

Совещания начальников русского Генерального штаба с их французскими коллегами происходили ежегодно. Требования французов заключались в возможно более срочном наступлении Северо-Западного фронта с целью отвлечь на себя 5 6 германских корпусов. Из протоколов этих совещаний видно, что французы все время подчеркивали, что благодаря обеспеченному нейтралитету Италии они выставят против Германии число бойцов, превышающее условленное конвенцией 1892 года. Нам предлагалось тоже усилить армии Северо-Западного фронта. Австро-Венгрию французы недооценивали — выбор нашего главного удара по австрийцам им, видимо, чрезвычайно не нравился.

Готовность наших войск к наступлению определялась сроком 20 дней. В 1911 году генерал Жилинский заверил генерала Дюбайля{110}, что войска эти якобы способны к наступлению уже на 15-й день мобилизации. Следствием этого легкомысленного и преступного обещания должен был быть поход в Восточную Пруссию совершенно неготовых войск. Об организации операционной базы и устройстве продовольственной части генерал Жилинский, оказывается, забыл. Бессознательность эта доходила у него до того, что на военной игре в Киеве (апрель 1914 года) он доказывал возможность перейти в наступление 1-й армией уже на 12-й день! Всемогущий Сухомлинов вопросами стратегического характера совершенно не интересовался и к разработке плана развертывания никакого отношения не имел. Сухомлинов навряд ли и был способен иметь свое суждение по этому вопросу, в котором он совершенно не разбирался. Его пометки согласен, совершенно верно, разумеется и т. п., поставленные на докладах диаметрально противоположного характера, достаточно ясно на это указывают. Делом этим ведали очередной начальник Генерального штаба и бессменный генерал-квартирмейстер Ю. Данилов. Этот последний и несет на себе всю ответственность.

Рассматривая стратегическую подготовку России к войне, мы должны констатировать полный разнобой между стратегией и политикой. Русская стратегия творилась в безвоздушном пространстве, без всякого учета сложившейся политической обстановки. Главное управление Генерального штаба считалось с нападением Швеции, игнорируя фактический наш союз с Англией, тогда как каждый консульский секретарь знал, что Швеция — такой же британский доминион, как и Португалия, и против воли Англии никогда не пойдет. Мы могли быть спокойны за Петербург и сразу же двинуть XVIII и XXII корпуса на фронт, где нужен был каждый батальон. Столь же неосновательны были и опасения за Румынию: после событий 1913 года ей не было никакого интереса сразу объявлять войну Согласию. Ясно было, что Румыния выждет событий, чтобы потом поспешить на помощь победителю. Ни на чем не были основаны страхи перед Японией: мукденские победители нуждались в мире еще больше, чем мы, переваривая Корею и Южную Маньчжурию (на Японию, кроме того, давила и Англия). Наконец, совершенно необъяснимо было упорное желание считать Италию в числе наших врагов, когда нейтралитет ее был обеспечен еще с 1910 года (свидание в Ракониджи). И столь же изумительны были расчеты на Болгарию…

События мировой политики проходили мимо руководителей русской стратегии, не оставляя никакого следа на их решениях. Можно было подумать, что Дворцовая площадь и Певческий мост находились на двух совершенно различных планетах. Политическая неграмотность влекла за собой неграмотность стратегическую.

Большая программа. Реформа 1910 года привела всю пехоту в однородный состав полевых войск и ввела орудия навесного огня в состав корпусной артиллерии. Это был лишь первый шаг к задуманной коренной реорганизации русской армии, значительно усилившей ее состав и техническую мощь. Эта коренная реорганизация тормозилась отсутствием чрезвычайных кредитов, которых испрашивалось на сумму 500 миллионов рублей. Такой же кредит потребовало и Морское ведомство для восстановления совершенно уничтоженного флота.

Император Николай Александрович решил сперва удовлетворить чаяния моряков. Петр I поступил бы совершенно так же. Моря для России составляют легкие, которыми она дышит. Флот нужен ей совершенно в той же степени, что и армия, воссоздание же его всегда является делом гораздо более длительным и трудным. Ассигнование кредитов в первую очередь Морскому ведомству государственно оправдывалось. До сознания этой государственной необходимости не доросло ни общество (Дума отказывалась отпустить кредиты: Гучков{111} доказывал, что России флот не нужен), ни даже правительство в лице генерала Сухомлинова: одна рука потентата игнорировала другую. Своим возрождением после Цусимы флот был обязан целиком Государю.

К сожалению, морской министр адмирал Григорович{112} главное внимание обратил на менее важное Балтийское море и недооценил всей срочности усиления Черноморского флота, дабы держать Турцию в повиновении, а проливы открытыми. Решено было устроить судостроительные заводы в Николаеве. Для этого все верфи и эллинги надо было создать в голой до того степи. Титаническая эта работа была сделана в изумительно короткий срок. Как бы то ни было, первый дредноут мог вступить в строй не ранее лета 1915 года. В то же время турецкий флот должен был осенью 1914 года усилиться двумя строившимися в Англии дредноутами. Настоятельной необходимостью был бы перевод в Черное море из Балтийского (где она все равно была бы бессильна против Германии) дивизии 4 старых линейных кораблей. Этим путем Черноморский флот, доведенный до состава 9 броненосцев, сохранил бы господство на море. Посылка балтийских броненосцев в Севастополь в конце 1913 года была бы шагом, более достойным для российской великодержавности, чем слезливые протесты нашей дипломатии против назначения Лимана фон Сандерса.

Лишь в 1913 году Военному ведомству удалось получить кредиты для выполнения в пятилетний срок Большой программы. По этой программе, русская армия к концу 1917 года сравнивалась техникой с германской. По Большой программе наша сухопутная вооруженная сила доводилась с 1 230000 человек до 1 710000 человек в мирное время. Усиленный призыв 1913 года и оставление на всю зиму срока 1910 года превысили, как мы видели, эту норму.

Пехота получала приращение в 274000 человек. Вновь должно было формироваться 32 пехотных полка и 6 стрелковых (главным образом, третьи бригады в пехотных дивизиях пограничных округов, 3 новых пехотных дивизий, 1 стрелковая бригада и новый XXVI армейский корпус в Варшавском военном округе). Особенное внимание было обращено на увеличение штатов. В пограничных округах определен таковой в 100 рядов (полный). Часть внутренних корпусов должна была с нормального штата 60 рядов перейти на усиленный — 84 ряда.

По Большой программе 1917 годы сформировать кавалерийских дивизиях 6 полков: 4 собственно в

По Большой программе предположено было на 1914–1917 годы сформировать 26 кавалерийских полков.

В кавалерийских дивизиях должно было считаться 5–6 полков: 4 собственно в дивизии, а 1–2 (по очереди) в качестве войсковой конницы. Кавалерия должна была увеличиться на 38000 всадников. Усиливались штаты и должна была составиться войсковая конница, отсутствие которой, наконец-то, стало тревожить наши военные верхи.

Особенно усиливалась артиллерия. Все полевые батареи приводились в 6-орудийный состав. В артиллерийскую бригаду включалось 9 пушечных и 2 мортирные батареи — всего 66 орудий, а каждому армейскому корпусу придавался тяжелый дивизион в 4 батареи (42-линейные пушки и 6-дюймовые гаубицы). В корпусе, таким образом, к 1917 году должно было состоять 200 орудий (в Германии — 160), а в дивизии пропорция артиллерии с 3 орудий на батальон повышалась до 5,5.

Все это осталось на бумаге. Весной 1914 года была сформирована 4-я стрелковая Финляндская бригада — все, что успели осуществить из всего грандиозного плана. Германия не стала дожидаться проведения Большой программы русской армии.

* * *

Вопрос о предупредительной войне с каждым месяцем ставился для Германии все более остро. Надо было торопиться и не пропустить все сроки. В 1913 году имперский военный министр генерал Фалькенгайн{113} закончил проведение своей программы, сформировав по корпусу (20-й и 21-й) на русской и французской границах и создав тяжелую артиллерию неслыханных доселе калибров. Два обстоятельства заставляли Германию торопиться и метнуть молот Тора в собиравшуюся над Валгаллой тучу.

Первым обстоятельством была русская Большая программа. Время работало на Россию, русская армия крепла с каждым годом. В 1917 году она грозила стать слишком сильной.

Второе обстоятельство было еще важнее. Надо было использовать австро-венгерского союзника, пока тот еще существовал: одной Германии нечего было и думать справиться с Россией и Францией.

Престарелому императору Францу Иосифу пошел 85-й год. Долго он еще прожить не мог. С его же смертью Австро-Венгрия должна была вступить в период внутренних потрясений и отойти от Германии. Престолонаследник эрцгерцог Франц Фердинанд{114}, женатый на чешке, был ненавидим в Будапеште и не скрывал как неприязни к мадьярам и симпатий к славянским народностям габсбургской короны, так и холодности к Германии. Следующий по порядку престолонаследия юный эрцгерцог Карл Франц Иосиф, женившийся только что на бурбонской принцессе, просто ненавидел Германию и считал отход от нее главным условием политики своей страны.

С другой стороны, автономная Венгрия открыто требовала уничтожения Сербии, мешавшей ей дышать. Эта тенденция была для Германии чрезвычайно выгодной, так как совпадала с ее видами на Ближнем Востоке: с уничтожением Сербии открывался путь Берлин — Багдад.

Эти два желания (Будапешта — уничтожить сербского конкурента и Берлина уничтожить еще неокрепших противников на Востоке и Западе) совпали одно с другим во времени.

Первое могло служить предлогом для второго: при натянутости австро-сербских отношений там можно было легко вызвать инцидент и раздуть его. Но пожар на Балканах отнюдь не был необходим для начала предупредительной войны: провоцировать Россию и Францию можно было различными другими путями; австро-сербский конфликт, конечно, значительно мог бы облегчить работу Германии.

В мае 1914 года состоялось в замке Конопишты свидание германского императора с австро-венгерским престолонаследником. Совещание осталось секретным. Судя по тому, как развернулись события, а также принимая во внимание нравственный облик Вильгельма II, можно со значительной долей вероятности предположить, что эрцгерцог Франц Фердинанд воспротивился германо-мадьярскому плану, и его участь в глазах венценосного Каина, как и участь многих других, отныне была решена.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх