РЫЦАРЬ, РЫЦАРСТВО

Пьер Боннасси точно определил проблему, с которой связано изучение средневекового рыцарства. Он писал: «В понятии рыцарства очень трудно отличить его мифологическую составляющую от реальной».

«Именно миф — миф о рыцаре, влюбленном в абсолют и мстящем за обиженного, — пройдя сквозь легенду и литературу, а в конце концов и через кинематограф, остался в коллективном мышлении. Иначе говоря, тот образ средневекового рыцаря, какой сложился у всех нас сегодня, — не что иное, как образ идеальный: в точности так хотела бы быть изображена сама рыцарская каста, вполне преуспевшая в утверждении такого своего облика с помощью труверов», — продолжает Боннасси.

Обращение к истории возникновения того или иного слова всегда проливает свет на проблему, и слово «рыцарь», или «шевалье» — chevalier, — появляется в средневековом вокабулярии с опозданием: первоначально употреблялось слово miles, обозначавшее на классической латыни солдата, а в позднее Средневековье —свободного воина. Очевидно, что шевалье связан с лошадью (cheval), и рыцарь — это прежде всего тот, кто хотя бы имеет коня и умеет биться верхом. В идеологии рыцарства прилагательное chevaleresque (рыцарский) было очень распространено, надо отметить, что слово это произошло от итальянского cavalleresco, которое вошло в язык в XIV веке в своем первоначальном виде, а на французский было переведено только в XVII. Термин, ныне нейтральный, даже скорее позитивный, возник в довольно критическом контексте, если не просто в насмешку. Он наводит на мысли о Дон Кихоте. Лошадь рыцаря была, очевидно, лошадью особой породы, мощной, но и пригодной для быстрой езды, охоты, битвы, так что она должна была весьма отличаться от грузных рабочих лошадок, которые постепенно распространяются по всему средневековому Западу. Это боевой конь.

Поскольку рыцарь — прежде всего воин, чем во многом и объясняется его достойное положение в обществе, где, несмотря на всеобщее стремление к миру, война идет повсеместно, стоит сказать несколько слов о его военном снаряжении. Основные его элементы — это длинный обоюдоострый меч, пика с древком из бука или ясеня с заостренным железным клинком-наконечником, деревянный обшитый кожей щит, который может быть самых разнообразных форм — круглый, продолговатый или миндалевидный. Твердый римский панцирь заменяется на бруань — кожаный плащ с широкими рукавами, покрытый металлическими чешуйками-пластинами, тесно подогнанными одна к другой по тому же принципу, по которому кроют шифером крышу. Шлем, как правило, — не более чем простой колпак из металла, иногда его металлический остов обшивали кожей. Главная эволюция этой экипировки, произошедшая за эпоху Средневековья, — замена бруани на кольчугу, прикрывающую все тело, от плеч до колен, с разрезом внизу для удобства верховой езды, какой ее можно увидеть на вышивке из Байе конца XI века. Эти металлические кольчуги, отлично защищавшие от ударов меча, не слишком хорошо предохраняли от ран, наносимых пиками, которые вовсю применялись в соответствии с обновленной техникой военной атаки, представлявшей собою самый основной прогресс в средневековой тактике ведения боя. Как подчеркивает Жан Флори, средневековый рыцарь должен был располагать значительными финансовыми средствами, чтобы купить себе одного или несколько коней и тяжелое снаряжение; должно было у него быть и свободное время, ибо помимо частой тренировки средневековому рыцарю необходимо было заявлять о себе в праздничных боях, на турнирах и даже на охоте, которая чаще всего становилась его исключительным уделом, если предпринималась вне тех территорий, которые в Средние века твердо считались охотничьими угодьями королей. То есть можно сказать, что уже с точки зрения военной рыцарство стремится свестись к аристократической элите.

Рыцарство возникает в XI веке. Сословие milites (а на народной латыни — caballarii) около тысячного года широко распространяется в Северной и Центральной Франции, потом, в XI веке, в Средиземноморье и, наконец, в остальных регионах христианского мира. Эти milites одновременно и воины на службе у более важных сеньоров, и хранители замков на службе у своих господ; многие из таких кастелянов становились свободными и сами превращались в независимых рыцарей в течение XI и XII веков.

Возникновение таких milites происходило в атмосфере подозрительности, питаемой Церковью по отношению к воинам, которых часто считали просто разбойниками. Это недоверие к ним появилось в контексте повсеместного стремления духовенства к миру, около тысячного года, которое ставило своей целью обуздать грубость воинов и подчинить их требованиям Церкви и христианства. Тогда рыцари и обрели в качестве своей миссии защиту вдов и сирот, а говоря совсем широко — всех сирых и неимущих, включая не носивших оружия людей, каковыми были первые купцы.

Тем временем в XI веке ускоряется эволюция, отдалявшая Церковь и средневековое христианство от пацифистского духа первоначального христианства. Церковь утвердилась в мысли о необходимости и даже пользе войн при определенных обстоятельствах. Эволюция оформилась окончательно, когда в конце XI века Церковь сама предприняла священную войну — то есть крестовые походы. Война за имя Божие и за слабых была одобрена новыми ритуалами, которые стали чем-то вроде рыцарского крещения, торжественного обряда посвящения в рыцари. Доминик Бартелеми недавно поддержал мысль о взаимном проникновении идеалов рыцарства и идеалов христианства, которое могло лежать в основе феодального строя.

Особенно благоприятствовали развитию такого рыцарского христианства просторы Иберийского полуострова. Реконкиста, то есть возвращение полуострова христианам, главным образом отвоеванное ими у мусульман военным путем, выдвинула на первый план рыцарей, которые стали достойным образцом не только для христиан полуострова, но и для всех жителей христианского мира. Замечательный портрет таких caballeros andantes espanoles набросал Мартин де Рикер.

Образ рыцаря был настоятельно необходим и христианским королям, при том, что двойственность их деятельности не должна была вызывать подозрений у юстиции и мешать процветанию. Средневековым королем, без сомнения стяжавшим себе лучший образ короля-рыцаря, был английский король Ричард Львиное Сердце (1189-1199). Многие историки сходятся во мнении, что король Франции Людовик IX (Людовик Святой) не смог воплотить собой образ короля-рыцаря; однако в действительности образ короля-миротворца, которым он себя и прославил, в его времена не противоречил образу короля-рыцаря, одинаково доблестно проявившего себя как в войне с англичанами, так и — главным образом — в крестовом походе. В Жуанвиле можно увидеть сохранившееся изумительное изображение Святого Людовика, который верхом, с мечом в руке пересекает мол, ведущий в Египет.

Христианизация рыцарей сопровождалась еще и настойчивыми ссылками на святых, которые выступали их покровителями и выходили на первые места в средневековой агиографии. В Центральной и Восточной Европе покровителем белого рыцарства неожиданно стал темнокожий рыцарь святой Маврикий, но особенно распространился по всему христианскому миру пришедший с Востока святой Георгий. Можно сказать, святой рыцарь, потому что его религиозная и общественная роль проявилась в часто изображаемом эпизоде из жития святого Георгия — он убил дракона, чтобы освободить принцессу. Святой Георгий был образцом куртуазного рыцаря, чьи сила, смелость и святая суть служили защите слабых.

На протяжении всех Средних веков отношения между Церковью и рыцарями — несмотря на крестовые походы и принятие теории праведной войны — были непростыми, что хорошо видно на примере истории турниров. Эти турниры, которые с известной натяжкой можно сравнить с большими спортивными состязаниями наших дней, живо интересовали не только рыцарское сословие, но и безумствующие толпы. Они не только поднимали боевой дух и повышали умение, но служили и развлечением: Жорж Дюби в «Воскресенье в Бувине» великолепно показывает, какое важное экономическое значение придавалось этому начинанию. Однако Церковь видела в этом неуправляемое прославление насилия, поворот от праведной войны к возбуждающему зрелищу и находила слишком явным мирской и даже языческий аспект этих соревнований. Пыталась она и наложить на турниры запрет. Особенно постарался Четвертый Латеранский собор 1215 года, исключивший их из христианского обихода. Однако тут успеха добиться не удалось. Турниры, запрещенные Церковью в 1139 и 1199 годах, были разрешены, хотя и подконтрольно, в Англии Ричардом Львиное Сердце (1194), после некоторого затишья продолжались в XIII веке, а после того, как Церковь в 1316 году отменила запрет, пережили даже небывалый подъем. Развиваясь, королевства старались ассимилировать турниры, организуя их сами и особенно введя должность их распорядителей, герольдов. Такое возвращение турниров было яркой чертой того самого расцвета XV века, который Йохан Хейзинга называл «осенью Средневековья». Одним из самых знаменитых устроителей таких блистательных турниров в Средние века был король Рене Анжуйский, граф Прованский и король Неаполитанский, закончивший процесс организации турниров в своих странах составлением огромного иллюстрированного труда «Трактат об устроении и смете турнира» (ок. 1460).

Рыцарство было наиболее характерным выражением феодального строя. И, как мы уже видели, в конечном счете оно с известной легкостью объединило свой аристократический характер с религиозной ритуальностью и монархическими институциями. Жорж Дюби прекрасно показал, как Уильям Маршал (1147-1219), еще при жизни прозванный «лучшим рыцарем мира», престижностью своего положения и продвижением по социальной лестнице был столь же обязан непререкаемому уважению к правилам рыцарской чести, сколь и благосклонности короля Английского.

Жорж Дюби видит в нем если и не лучшего, то по крайней мере образцового рыцаря, и вот как он его описывает: «Младший сын без имения. Стал богатым человеком и бароном, но как хранитель его жены и ее сыновей. Облечен королевской властью, но как хранитель слишком юного короля. Не мог вообразить, что достигнет таких высот власти. Не был рожден для исполнения таких обязанностей, не обладал титулом, который достался бы ему по крови, ни по ритуалу священников. Без иных достоинств — и те, кто, восславляя его, повторяя его собственные слова, выражая то, что он сам им внушил, возвеличивали его добродетель, никогда не желали этим сказать ничего другого, кроме одного: что у него слава лучшего рыцаря мира. И только своему превосходству, и ничему другому, обязан был он таким высоким восхождением своим. Благодаря крепкому телу, не знавшему усталости, мощному, ловкому в конных упражнениях, благодаря мозгу, очевидно слишком малому, чтобы излишние рассуждения могли препятствовать природному расцвету его телесной крепости: мало мыслей, притом кратких, и в своей тупой силе упорное следование очень примитивной этике военных, чьи ценности выражаются тремя словами: храбрость, щедрость, верность. Особенно благодаря своей на удивление долгой жизни».

Эволюцию рыцарского образа иллюстрируют рыцари Круглого стола. Идеалы храбрости в XII веке, они на протяжении XII и XIII веков превращаются в героев куртуазной любви. Как прекрасно показал все тот же Жорж Дюби, главную роль в обоих периодах этой истории сыграли люди молодые. Взыскавшие замков, земель и женщин — даже если в том, что касается последнего пункта, Жорж Дюби поддался влиянию Кристиана Марчелло-Ниция, высказавшего предположение, что в куртуазной любви под маской дамы зачастую скрывался юный красавчик: «В обществе столь милитаризованном не была ли куртуазная любовь на самом деле любовью между мужчинами?» Кристиан Марчелло-Ниция напоминает, что Жорж Лакан считал: в области гомосексуального «куртуазная любовь так и осталась неразгаданной».

Как бы там ни было, куртуазная любовь, пережитая в мечтах или в действительности, идеальная или плотская, только усиливала имагинарный элемент, с самого начала взятый рыцарством на вооружение. И Жорж Дюби наглядно показывает нам, что рыцарство, будучи социальной моделью, являлось еще и моделью культурной. Три основных цели храброго и куртуазного рыцаря — это приключение, честь и слава. Эрих Кёлер прекрасно описал, что собою представляло рыцарское приключение.

Любая цивилизация более или менее тесно связана с географическим пространством. Средневековое христианство структурировало и подчинило себе пространство европейское. Оно создало разветвленную сеть обустроенных «пунктов», где активно шла жизнь (церкви, места паломничества, замки), но — в большей степени — расчертило Европу по принципу пространства для передвижений, в котором лес еще тогда был как реальным, так и сказочным. В такой обстановке рыцарь — это в основном тот, кем и оказывалось большинство средневековых рыцарей: странствующий рыцарь. Крестовый поход — самое безумное из таких странствий.

Средневековый рыцарь, как по авантюрности своего характера, так и за неимением наследственного титула, отличался от аристократа. Это хорошо определил Жан Флори: «На протяжении всех Средних веков судьбы аристократии и судьбы рыцарства пересекались; но никогда эти два слова не были синонимами, а их значения — эквивалентными; рыцарство видело, что его блеск сияет все сильней, притягивая аристократию, которая руководила им, до такой степени, что она взяла на себя и членство, и контроль, а потом, в широком смысле, и исключительное право. Так благородное "объединение" элитных воинов в XIII веке стало элитистской корпорацией знатных рыцарей, после чего, уже к концу Средневековья, трансформировалось в братство особ знатного происхождения с почетными свойствами».

Как часто бывает, рыцарство не избежало такой расплаты за успехи, как насмешка. Ромен Вольф-Бонвэн объединил два любопытных рассказа XIII века под названием «Рыцарство глупцов» (1990). Это пародия на куртуазный «Роман о Фергюсе» и на эротическое фаблио «Трюбер». Примечательно то, что герои, наивные и недалекие, по-старофранцузски называющиеся nices, похожи на юного Парцифаля из начала романа Кретьена де Труа. Не следует ли из этого, что сирота, воспитанный матерью в уединенной глуши, — это и есть примерный образец дитяти, которое, пройдя через приключения, станет рыцарем? В любом случае такая мораль, подлакированная христианством, будет составлять одно из основных слагаемых европейской идеологии и ментальности. Выйдя из возраста невинности, рыцарь сможет, живя в мире, где иногда встречаются и волшебные персонажи, как мы еще увидим в образе Мелюзины, и сам стать одним из феерических героев: есть рыцари «fae», «очарованные рыцари». Между XII и XV веком история рыцарства претерпевает два важных изменения. Прежде всего это возникновение военных монашеских орденов, «рыцарей Христовых». Это завершающая точка в повороте христианства к войне. Немыслимое до XI века появление типажа, объединяющего в себе воина и монаха, происходит во время крестовых походов, когда во второй половине XI века папа Григорий VII вводит в обиход выражение miles Christi (рыцарь Христов) в контексте абсолютно военном. Именно чтобы защитить Святую землю, защитить ее обитателей христианского вероисповедания, защитить пилигримов, и возникают эти новые ордена. В 1113 году создан странноприимный орден Святого Иоанна Иерусалимского; в 1120-м — орден тамплиеров. Другая почва, на которой рождались военные ордена, — это Иберийский полуостров времен Реконкисты: между 1158 и 1175 годом основаны орден Калатравы, орден Сантьяго, а в Португалии — орден Эворы, будущий Ависский духовный военный орден. Германцы учреждают на Святой земле, в Акре, дом для приема больных, который в 1198 году становится военным орденом. Наконец, третье географическое пространство возникновения таких военных орденов — это земли язычников на северо-востоке Европы. В 1202—1204 годах орден меченосцев учрежден в Ливонии, в 1230-м Тевтонский орден возникает в Пруссии, и в 1237-м меченосцы и тевтонцы объединяются. Потеряв Сен-Жан д'Акр, христианские военные ордена, Рыцари Христовы, отступают на Кипр. Тем временем набирающие силу в Европе христианские монархии все менее склонны терпеть эти разнородные сообщества монахов-воинов. Под влиянием французского короля Филиппа Красивого папа Климент VII в 1308 году приказывает арестовывать тамплиеров по всему христианскому миру, и Венский собор в 1312 году упраздняет орден тамплиеров. В Польше, где тевтонские рыцари обосновались в Мариенборге, постоянные конфликты с польскими королями закончились впечатляющей польско-литовской победой над тевтонскими рыцарями при Грюнвальде (Танненберге) в 1410 году. Уцелеют только сбежавшие в 1530 году на Мальту госпитальеры — орден, посвятивший себя исключительно гуманитарной деятельности, коей занимается и по сей день.

Другой важной переменой в истории рыцарства было учреждение в XIV и XV веках королями и князьями декоративных орденов, какавые они по собственной прихоти закрепляли за важными светскими особами, которых стремились отличить или привязать к себе. В 1330 году Альфонс Кастильский основывает первый светский рыцарский орден; Эдуард III Английский в 1348-м — знаменитый орден Подвязки; Иоанн Добрый в 1351-м — орден Звезды. В XV веке самым знаменитым из этих творений был орден Золотого руна, основанный в 1430 году герцогом Бургундским Филиппом Добрым. Такие ордена напоминали братства и могли в будущем быть основаны простыми рыцарями. Так, Бусико в начале XV века учреждает орден «Зеленого щита с Белой Дамой», посвятивший себя заботе о чести девушек и дам, пострадавших от насилия в ходе Столетней войны, и составляет восторженный трактат о старинных рыцарских ценностях. Эти рыцарские ордена свидетельствуют о ностальгии по прошлому и о возрождении артуровской мистики. Они пытаются обессмертить «восхваление славы, чувство чести, щедрости и величия души».

Вот в такой атмосфере в лоне чудесных героев рыцарского средневекового мира рождается и начинает утверждаться новый мотив. Речь о девяти богатырях. Эта тема отображает концепцию средневековых эрудитов, стремившихся доказать, что их идеалы суть продолжение трех цивилизаций, из которых и вышла цивилизация средневековая: это иудейская цивилизация и Ветхий Завет, античная языческая цивилизация и средневековая христианская. Так была выделена группа девяти героев. Три иудея из Ветхого Завета: Иисус Навин, Иуда Маккавей и Давид; три язычника Античности: Гектор Троянский, Александр Македонский и Юлий Цезарь; три христианина Средних веков: Артур, Карл Великий и Готфрид Бульонский, первый латинский король в Иерусалиме в 1099 году, память о котором не сохранилась в мифологической истории. Впервые эти девять идеальных храбрецов появляются в трактате Жака де Лонгийона «Обеты павлина» в 1312 году. Мода XIV и XV веков на гобелены, появление игральных карт окончательно утвердили известность этих доблестных витязей. Именно Карл Великий в колодах таро и обычных картах стал королем червей. Тема доблестных витязей была такой успешной, что вышла за мужские рамки рыцарства. В XVI веке появляются и героини, входящие в рыцарский универсум как активные деятельницы, а ведь в куртуазной любви женщина играла исключительно пассивную роль. XV и XVI столетия стали периодом брожения рыцарского мира. Хорошим примером тут может послужить роман каталонского писателя Жоакина Мартуреля де Баланса «Тирант Белый», увидевший свет уже после его смерти, в 1490 году. Этот вымышленный рыцарь — важная веха на пути, ведущем от Ланселота к Дон Кихоту. Сервантес считал этот роман «лучшей книгой в мире»; и сам автор заявляет, что намеревался возродить «вкус к подвигам и славному имени старинных и очень добродетельных кавалеров». В недавнем предисловии к французскому изданию романа знаменитый перуанский романист Марио Варгас Льоса заявляет, что этот претенциозный роман, как мало какой другой, заслуживает того, чтобы называться европейским: «Ибо именно половина Европы и все Средиземноморье составляют место действия и обстановку, в которой органично действует исторический герой, чувствующий себя на своей родной земле как в Англии, так и в Бретани, как в Греции, так и в Испании и не признающий иных границ между существами человеческими, кроме одних только различий между честью и бесчестием, красотой и безобразием, доблестью и низостью».

Тем временем воображение европейцев XIV и XV веков волнуют новые рыцари, такие, как появившийся в XIV веке герой романа итальянца Монтальво Амадис Галльский (1550), имевший необыкновенный успех. Испанские и португальские конкистадоры, завоевавшие часть Америки в начале XVI века, в передышках между походами и боями услаждали себя чтением рыцарской литературы подобного рода. Вот так она и доросла до подлинного шедевра, который явился в одно и то же время и апофеозом восхищения рыцарством и его достижениями, и резкой критикой идеального образа, уже явно вышедшего из моды. Речь, конечно же, о «Дон Кихоте» (1605-1615) Сервантеса.

После этого о рыцарях вспоминают только благодаря учености историков XVIII и XIX веков. Во времена «бель эпок» широкая публика во Франции получила возможность прочесть научный трактат Леона Готье «Рыцарство» (1894), после которого рыцарство вошло в моду. Рыцарские идеалы воодушевили Бонапарта, в 1802 году основавшего орден, называвшийся по достижениям, за которые давался, орденом Почетного легиона. Его первой степенью был рыцарский титул — «кавалер Почетного легиона». Образ рыцаря иногда сравнивали с новым типом социального персонажа, в котором куртуазные манеры аристократов соединялись с доброй благовоспитанностью буржуа, этот тип был придуман в XIX веке в Англии и назывался джентльменом. Рыцари Круглого стола, а вслед за ними и вообще рыцарство будут волновать воображение и кинематографистов XX века. Недавний успех серии фильмов Жана-Мари Пуаре о «Пришельцах» подтверждает, что о рыцарстве все еще приятно помечтать, даже если это грезы с улыбкой на устах, пусть и немного иронической.







Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх