26. Мир затаил дыхание

День «Д» на домашних фронтах

В 7.00 по военному времени горных штатов (13.00 во Франции) три ковбояподростка прискакали к кафе «Мекка» с запада Монтаны в столицу штата Хелину. Накануне они записались служить в ВМС. Парни чувствовали себя хозяевами положения, дурачились, и их поведение, конечно, было вызывающим. «Чего-нибудь выпить и закусить, и сейчас же!» — орали они на весь зал. Официантки и те, кто сидел за столиками в кафе, понимали, что ребятам предстоит, возможно, впервые покинуть свой родной штат. «Моряков» простили за их шум и гам. Ковбоев обслужили по первому разряду, а посетители кафе, выслушав их горячие вопли, вернулись к остывшим чашкам кофе.

Кто-то включил радио: «Верховный штаб Союзнических экспедиционных сил объявляет, что вторжение началось. Повторяем, пришел день „Д“.

В кафе находился репортер местной газеты «Хелина индепендент рекорд». Он написал: «Сообщение сначала все выслушали с недоверием. В зале повисла такая тишина, которую никто не хотел потревожить. Про еду забыли. Никто ничего не требовал. Все только слушали и ждали дальнейших новостей».

* * *

До изобретения телеграфа известия о войне, даже внутри страны, доходили до людей с большим опозданием. Американцы в 1861—1865 гг. узнали о сражениях в Пенсильвании и Миссисипи из сводок в печати. Газеты сообщали о битвах и давали нескончаемые списки погибших. Бои под Геттисбергом и Виксбергом происходили почти одновременно. В июле 1863 г. практически каждая американская семья ждала вестей с фронта о сыне, муже, внуке, брате, сестре, дяде, друге или подружке. Ждали, тревожились и молились за них, ждали и молились.

Нечто подобное американцы переживали и во время Первой мировой войны. В годы Второй мировой войны коммуникации стали более совершенными. Американцы, чьи родные и близкие сражались на Тихом океане, в Северной Африке или в Италии, уже могли слушать радиопередачи и смотреть хронику о битвах, пусть даже урезанную цензорами (удалялись обычно кадры о погибших и раненых). Но в хрониках ничего не говорилось о родных и близких. Семьям оставалось лишь ждать, когда в дверь постучит почтальон.

Можно сказать, что в дне «Д» участвовали почти все американцы. Фермеры поставляли продовольствие. Рабочие собирали самолеты, танки, изготовляли снаряды, автоматы, винтовки — все, что требует война. Тысячи добровольцев помогали упаковывать и отправлять на фронт снаряжение, продукты, технику, оборудование.

Эндрю Джексон Хиггинс верно уловил значимость события. В день «Д» он был в Чикаго. Хиггинс отправил в Новый Орлеан целое послание: «Свершилось то, чего мы все ждали. Сейчас подвергаются серьезному испытанию творения наших рук, умов, сердец. Всех нас вдохновили сообщения о том, что союзнические войска высаживались на континент на наших судах. Знайте, что в Нормандии сражаются и военные облигации, которые вы покупали, и кровь, которую вы сдавали».

Вторжение стало возможным благодаря труду рабочих судоверфей «Хиггинс индастриз», оборонных заводов страны. У них была работа, что было счастьем для поколения, пережившего депрессию. И им хорошо платили (но никто, конечно, не разбогател на почасовых тарифах).

Полли Кроу достались ночные смены на верфи компании «Джефферсон боут» под Луисвиллом в штате Кентукки. Она помогала строить ДСТ. У Полли появились сбережения (о чем молодая семья могла только мечтать в годы депрессии), и она решила сообщить о них мужу на фронт: «У нас сейчас на счете в банке 780 долларов и, кроме того, пять бон. Я думаю, что смогу заполнить деньгами наш кабриолет, как только приведу его в порядок».

Чтобы заработать такие деньги, миссис Кроу пришлось выстаивать десятичасовые смены. День она проводила со своим двухгодовалым сыном. Ночью ребенок оставался с бабушкой. Полли на добровольных началах помогала местному отделению Красного Креста. В их квартире жила со своей матерью еще одна женщина.

Таких, как миссис Кроу, были десятки тысяч. Стали нормой скороспелые браки. Венчались совсем юные пары. В моральной обстановке того времени парень, прежде чем вступить в сексуальные отношения с будущей женой, должен был вначале предстать перед священником.

Когда молодые мужья отправлялись на войну, их юные жены-девочки превращались в женщин. Им со своими младенцами приходилось ездить в душных или, наоборот, холодных и переполненных вагонах. Они быстро становились замечательными поварихами и домохозяйками, учились тому, как вести финансовые дела семьи, ремонтировать автомашину, совмещать дом с работой на оборонном заводе и, конечно же, сочинять задушевные письма мужьям-фронтовикам.

«Я сообщала ему обо всем, что делает наш малыш, — сказала в интервью одна молодая мама. — Только в письмах можно выразить все свои сокровенные чувства».

Женщины в военной форме — непривычное явление для американцев в 40-е годы. Но они были во всех родах войск, хотя и подвергались еще большей сегрегации, чем чернокожие солдаты. Уже сами названия служб, в которые брали женщин, говорят о снисходительном к ним отношении: Женская вспомогательная служба Сухопутных войск, Женский вспомогательный корпус ВВС, Женский вспомогательный паромный отряд, Женская добровольческая организация обслуживания ВМС (позднее, в 1944 г., ее стали называть Женским резервом ВМС).

Женщины на войне делали все, что и мужчины. Они лишь не участвовали в боях. Женщины служили писарями, администраторами, механиками, связистами, дешифровщиками аэрофотоснимков, метеорологами, летчиками-испытателями, водителями, поварами, сержантами-снабженцами. Всего не перечислишь. Эйзенхауэр считал, что без них он не смог бы выиграть войну.

Женщинам было нелегко. Им приходилось сносить грубые и плоские шутки солдат, хотя раненые никогда не обижали медсестер. Они выдержали не только насмешки, но и суровый военный быт. Вклад женщин Америки, работавших на фермах, заводах или служивших в армии, в день «Д», sine qua поп (нельзя отделить) от общего успеха операции по вторжению в Нормандию[87].

Для молодых мам, которые только-только познакомились со своими мужьями, день «Д» был особенно тревожным. Но волновались не только они. Почти у каждого американца кто-нибудь из родных или знакомых находился на Европейском театре войны — в армии, ВВС, ВМС или в береговой охране. Очень немногие знали, что их близкие — солдаты, моряки или летчики — сражались в день «Д» на побережье Нормандии. Однако ни у кого не было сомнения в том, что всем им рано или поздно придется попасть в пекло боев.

Теперь битва в Нормандии началась. Период наращивания сил прошел. Соединенные Штаты бросили на поле сражения все, что было создано и построено за последние три года. А это означало, что чей-то сын, брат, муж, племянник, друг, сослуживец уже попал на передовую или находится на пути к фронту.

И в Хелине, и в Нью-Йорке, и по всей стране американцы с нетерпением ждали сообщений по радио, выскакивали на улицу, чтобы купить свежие выпуски газет. Нация жаждала новостей о Второй мировой войне. Однако информация, которую американцы получали о дне «Д», была постыдно скудной.

Официальное агентство нацистов «Трансоушен» первым оповестило мир о вторжении. Ассошиэйтед Пресс подхватило информацию и распространило ее по своим каналам. Сообщение опубликовала «Нью-Йорк таймс», выпуски которой появились на улицах в 1.30. Но и газета не привела никаких подробностей. В 2.00 по военному восточному времени радиостанции прервали свои музыкальные программы кратким известием: «Германия объявила о том, что началось вторжение». Немцы передали информацию о морском сражении у Гавра и воздушно-десантной высадке в северных районах Сены (сброс парашютистов-манекенов). Комментаторы сразу же обратили внимание на отсутствие подтверждений из союзнических источников и предупредили, что, возможно, противник запустил «утку» для того, чтобы взбудоражить раньше времени французское Сопротивление, раскрыть эту организацию и ликвидировать ее бойцов.

В 9.32 в Лондоне (3.32 по военному восточному времени) Верховная ставка союзнических войск распространила краткое коммюнике генерала Эйзенхауэра, зачитанное его пресс-секретарем полковником Эрнестом Дюпюи: «Сегодня утром союзнические военно-морские силы при мощной поддержке авиации начали высадку союзнических армий на северном побережье Франции».

Верховная ставка также передала по радио в Нью-Йорк запись выступления Эйзенхауэра, его общевойсковой приказ. Это была блестящая речь, сильная как по тональности, так и по содержанию. Она объединила людей, поскольку накануне дня «Д» была передана по громкоговорителям на ДКТ и транспортах, а затем по радио на всю Америку.

В 4.15 по военному восточному времени Эн-би-си получила репортаж из Лондона от своего корреспондента, который совершил вылет с 101-й воздушно-десантной дивизией. Все утро поступали сообщения с места событий от журналистов, которые шли вместе с войсками, а потом возвращались в Англию. Они видели много кораблей, самолетов, порохового дыма. Но в репортажах ничего не говорилось о том, что происходило на берегу.

Американцы с замиранием сердца вслушивались в каждое слово. Но они не получали того, чего ожидали. «Глупая болтовня радио выводила нас из себя», — вспоминает корреспондент «Нью-йоркера» Юстас Тилли. Свежие сообщения поступали редко, их надо было ждать часами. А люди хотели каждую минуту знать о том, что творится в Нормандии. Поэтому радиокомментаторы без конца повторялись или пересказывали друг друга.

Журналисты жутко перевирали французские названия. Им явно не хватало географических уроков. Их военно-аналитические опусы оказывались либо выдумкой, либо откровенной чепухой. Комментаторы зачастую просто-напросто отбалтывались, потому что им нечего было сказать. Они говорили о чем угодно, кроме одной интересовавшей всех проблемы, — о потерях. Это запрещалось Управлением военной информации (УВИ).

Скудость радиосообщений, конечно, можно отнести на счет инструкций УВИ. Но к этому приложила руку и цензура Верховной ставки Союзнических экспедиционных сил. Она не разрешала распространять сведения, которые как раз и интересовали американцев, — о том, какие дивизии, полки, эскадрильи, корабли участвуют в сражении дня «Д». Нельзя было упоминать места высадки. Позволялось лишь указывать, что она происходит на «побережье Франции». Такой секретности требовала операция «Фортитюд». Среди американцев в результате возрастала тревога за своих близких.

Если радио и не обеспечивало полную информацию о вторжении, то оно по крайней мере служило средством для передачи вдохновляющих речей. После трансляции приказа Эйзенхауэра к своему народу обратился король Норвегии. Затем выступили премьеры Нидерландов и Бельгии, король Англии. Их голоса звучали весь день.

Ради собственного успокоения американцы хотели, чтобы информация, пусть и скудная, постоянно передавалась по радио. Одна женщина из Калифорнии написала диктору Си-би-эс Полу Уайту: «Сейчас у нас на Тихоокеанском побережье 3.21. Мне посчастливилось услышать первое сообщение о дне „Д“ от Си-би-эс. Последние два месяца я все вечера проводила у радиоприемника… Репортаж вашего корреспондента, мистера Марроу, из Лондона придал мне новые силы. Я по-прежнему понимаю, что меня от мужа отделяет целый мир. Но я не чувствую себя больше такой одинокой, как прежде, пока работает ваша радиостанция».

В день «Д» Франклин Рузвельт выступил по радио с молитвой, которую за ним повторяла вся нация. Ее транслировали все радиостанции, напечатали газеты:

«Всемогущий Господь! Сегодня наши сыны, гордость нашей нации вершат великое дело…

Веди их. Дай им силу, мужество и стойкость…

Война оторвала этих молодых людей от мирной жизни. Они сражаются не для того, чтобы порабощать. Они бьются за то, чтобы покончить с порабощением. Они сражаются за свободу… Они страждут лишь об одном: чтобы поскорее закончить войну и вернуться к родному очагу.

Не все из них возвратятся домой. Обними их, Отче наш, и прими их, наших героев и Твоих верных слуг, в Свое небесное царство…

О Господи, дай нам веру. Дай нам веру в Тебя, веру в наших сыновей, веру в самих себя и каждого из нас… Да будет так, Всемогущий Господь. Аминь».

— Что означает «Д»? — спросил Юстаса Тилли прохожий.

— Всего-навсего «день», — ответил корреспондент «Нью-йоркера»[88].

Бродя по городу, Тилли вышел на Таймс-сквер, где собралась большая толпа, читавшая новости на световом электрическом табло. «И одно немецкое орудие все еще ведет огонь», — сообщалось в бюллетене. «Похоже, никто не заметил, — написал потом журналист, — что „одно немецкое орудие“ — это ничтожно и не соответствует реальности. Как, впрочем, и другие отрывочные сведения о боевых действиях на берегу». Другой репортер — из газеты «Нью-Йорк таймc» сделал такое наблюдение: «Люди выстроились вдоль тротуаров, у стеклянных витрин магазинов и ресторанов и смотрели только вверх, все время только вверх, ловя каждое слово информации о вторжении».

Тилли примкнул к толпе у театра «Риалто»: «Все говорили о войне и событиях последних 25 лет… Никто никого не перебивал. Каждый ждал своей очереди высказаться… Когда я уходил, негромкая, спокойная дискуссия продолжалась».

Затем Тилли зашел на одну из радиостанций. «В коридорах, — вспоминает он, — сгрудились актеры, возмущенные отменой музыкальных „мыльных опер“.

По радио вновь прозвучала речь Эйзенхауэра. «Слова генерала Эйзенхауэра точно передавали атмосферу дня „Д“, — отметил журналист, — и они навсегда останутся в нашей памяти. В музее современного искусства пожилая леди, усевшись в угловатое фанерное кресло, читала вслух послание генерала другим таким же стареньким женщинам, столпившимся вокруг нее.

— Я призываю всех, кто любит свободу, встать рядом с нами, — произнесла она слабеющим голосом, и ее слушательницы взволнованно взглянули друг на друга».

* * *

Нью-Йорк весной 1944 г. бурлил и процветал. У всех была работа. Рост доходов опережал производство товаров широкого потребления. Обнаружилась нехватка жилья. Люди селились в квартирах по две, а то и три семьи. Бары и кинотеатры переполнены. На Бродвее кипела театральная жизнь. Самым большим успехом пользовались «Оклахома» Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерстайна, Пол Робсон в «Отелло», Милтон Берли в «Зигфелд фоллис» и Мэри Мартин в «Уан тач оф Винас» (музыка Курта Вейля, по книге С. Дж. Перелмана и Огдена Нэша, постановка Элии Казан, танцы Агнес де Милль). Это были еще те времена!

В день «Д» Бродвей замер. Артисты собрались в своем клубе-кафе «Стейдж дор кантин», чтобы сыграть несколько сцен из спектаклей для военнослужащих. Все места заняли солдаты, матросы и офицеры. Лишь один стол — «Ангелов» — был зарезервирован для «граждан, чьи пожертвования заслужили им право стать членами актерского клуба». Пожертвования актеры передали организациям военнослужащих.

«Нью-Йорк дейли ньюс» вместо редакционных статей печатала молитвы Господни. «Нью-Йорк дейли миррор» отказалась от рекламы, чтобы больше места предоставить для новостей о вторжении.

Магазины перестали торговать. «Мейси» закрылся в полдень. И все же около него собралась огромная толпа. Магазин установил громкоговоритель, по которому передавались информационные программы. Когда диктор прочитал предупреждение о том, чтобы американцы особенно не ликовали по поводу вторжения, отметил репортер «Нью-Йорк таймc», «лица прохожих потускнели».

«Лорд энд Тейлор» вовсе не открылся в этот день. Президент компании Уолтер Хоувинг объяснил, что он отправил все 3000 сотрудников домой, чтобы они «молились за наших парней». Президент компании объявил:

— Магазин закрыт. Началась высадка в Нормандии. Все наши мысли должны быть сейчас с теми, кто сражается. Мы не открыли двери нашего магазина, чтобы дать возможность и нашим сотрудникам, и нашим покупателям провести это время дома в молитвах и надеждах на спасение своих любимых и близких.

Были отменены гонки, скачки, бейсбольные матчи. Спортивный комментатор «Нью-Йорк таймc» Артур Дейли в своей статье 7 июня 1944 г. поднял вопрос о том, надо ли запрещать спортивные состязания до окончания войны, и сам себе ответил: «Нет». «После того как пройдет возбуждение от ошеломляющих сообщений о вторжении, — писал журналист, — уже не будет такого непреодолимого стремления прилипать к радиоприемникам, чтобы услышать самые последние военные сводки. Человеческая натура снова потребует развлечений как средства отойти от войны — кино, театра и, естественно, спорта». Дейли напомнил, что до дня «Д» никто не протестовал против бейсбольных встреч, потому что в них участвовали игроки либо подросткового, либо достаточно пожилого возраста. Сезон 1941 г. открывали янки в военной, а не в бейсбольной униформе. С того времени произошли замены, но Дейли хотел бы, чтобы борьба на бейсбольном поле продолжалась на самом высоком уровне: «В конце концов, она — часть американского образа жизни, за ценности которого мы и сражаемся».

На Уолл-стрит деловая жизнь не прекращалась. Нью-Йоркская биржа при открытии объявила две минуты молитвенного молчания, а затем, как обычно, начались торги. 7 июня газета «Уолл-стрит джорнал» вышла с крупным заголовком: «Последствия вторжения: начало конца военной экономики. Новые проблемы для промышленности». Бизнес, как всегда, думал прежде всего о своих интересах.

«Синдром вторжения» лихорадил американский рынок два месяца. По этому поводу журнал «Тайм» писал: «Нью-Йоркская биржа нервозно реагировала на любые слухи, связанные с днем „Д“. Но в день „Д“ на бирже прошли самые активные торги года. Было продано и куплено 1 193 080 акций. Промышленный индекс Доу-Джонса поднялся до отметки 142.24 и достиг нового пика 1944 г. Выросли в цене акции торговых фирм, компаний „Эй-ти-энд-ти“, „Крайслер“, „Вестингауз“, „Дженерал моторе“, „Дюпон“.

Как всегда, Уолл-стрит больше всего волновало, что будет дальше. «Джорнал» писал: «Вторжение поставило под сомнение реконверсию». Когда стало ясно, что высадка прошла успешно, газета отметила: «Можно ожидать ограниченную реконверсию военной промышленности на гражданское производство. Начнется отмена оборонных контрактов, что высвободит рабочую силу, материалы и оборудование для выпуска товаров широкого потребления. Это скорее всего случится в течение ближайших двух — четырех месяцев».

(В декабре 1944 г. «джи-айз» поплатились за этот недалекий оптимизм. Летом заказы на артиллерийские снаряды сократились. Когда началось мощное контрнаступление немцев в Бельгии, американским батареям постоянно не хватало боеприпасов.)

Финансовый отдел «Нью-Йорк таймc» в патриотическом духе оценил перспективы бизнеса на Уолл-стрит: «Биржа приветствовала вторжение всплеском покупки акций. Лучше всего идут спекулятивные предложения автомобильных и моторных заводов. Котируются также отрасли с высокими послевоенными рейтингами».

Ныо-йоркцы, которых больше волновало настоящее, а не будущее, толпами шли в Управление добровольной гражданской обороны на Пятой авеню. Они записывались в группы содействия медсестрам, детским учреждениям, отделениям Красного Креста, обществам по оказанию помощи военнослужащим, работали на упаковке бинтов, в центрах проверки зрения и контроля над ценами, сдавали кровь.

В 3.40 мэр Фьорелло Лагуардиа провел пресс-конференцию. Он сказал журналистам:

— Мы все в ожидании военных сводок. Каждый из нас молится за победу. Для нас это самые тревожные дни в нашей жизни.

Историческую оценку дню «Д» дала 7 июня в редакционной статье «Нью-Йорк таймc»:

«Наступил момент, для которого мы рождены. Время величайшего испытания силы наших рук и душ, зрелости веры в самих себя и в будущее человечества…

Мы молимся за наших ребят, которых знаем, и за миллионы неизвестных для нас парней, которые вошли в нашу с вами жизнь…

Мы молимся за нашу страну…

Наше дело справедливое, потому что его благословил сам Господь Бог, создавший человека свободным и равным».

Чуть севернее НьюЙорка, в Уэст-Пойнте, напутствовали выпускников. Среди них был и кадет Джон Эйзенхауэр. Поздравить сына приехала миссис Дуайт Д. Эйзенхауэр. 3 июня генерал Эйзенхауэр написал Мейми из Портсмута: «Ты получишь это послание, вероятно, уже после того, как вернешься в Вашингтон (из Уэст-Пойнта). Я все бы отдал за то, чтобы быть 6 июня с тобой и Джоном. Но c'est la guerre![90] Я настолько загружен делами, что боюсь забыть о его выпускном дне».

Мейми узнала о дне «Д» от репортера газеты «Нью-Йорк пост», который позвонил ей в отель «Тайер» в Уэст-Пойнте.

— Вторжение?! — воскликнула Мейми. — Какое вторжение?

9 июня генерал Эйзенхауэр послал Мейми телеграмму. Он писал: «Обстоятельства не позволили мне быть с тобой и Джоном в понедельник. Но я всегда помню о тебе и надеюсь, что у тебя и Джона все хорошо. Я шлю тебе мою любовь. Дела не оставляют мне времени для писем. Возможно, ты их не скоро получишь. Я знаю, ты это поймешь».

(Понедельник был 5 июня. Очевидно, Эйзенхауэру запомнилось, что выпуск в академии состоится в день «Д», который намечался на 5 июня, и он перепутал даты.)[91], p. 63.) ]

В Нью-Йорке и по всей стране звонили колокола. Самым большим был колокол Свободы. Впервые он прозвучал 8 июля 1835 г. на похоронах Верховного судьи Джона Маршалла. В день «Д» мэр Филадельфии Бернард Самюэль ударил в колокол деревянной колотушкой. Звон транслировался по радио на всю страну. Затем мэр выступил с молитвой.

Тяга молиться была всеобъемлющей. Многие услышали вести о вторжении перед началом рабочего дня. Американцы застыли у приемников, сдерживая дыхание и произнося про себя молитвы. Тех, кто стоял у станков в ночные смены, сообщения, переданные по громкоговорителям, застали у конвейеров. Рабочие и работницы отключили свои станки и постояли в молитвенной тишине.

По всем Соединенным Штатам и Канаде, от Атлантики до Тихого океана звонили колокола. Они призывали к национальному единству и всеобщей молитве. В каждой церкви и синагоге проходили службы. Свободных мест не было.

В Вашингтоне генерал Першинг выступил с заявлением. Командующий Союзническими экспедиционными силами в годы Первой мировой войны сказал:

— Двадцать шесть лет назад американские солдаты вместе с войсками союзников вступили в смертельную схватку с немцами… Сегодня сыновья солдат 1917—1918 гг. также воюют за освобождение. Они несут свободу порабощенным народам. Я абсолютно уверен в том, что они вместе с братьями по оружию победят.

В Капитолии политики были заняты своими обычными делами. В день «Д» палата представителей проголосовала 305 голосами против 35 за то, чтобы начать судебный процесс против генерал-майора Уолтера Шорта и контр-адмирала Хасбенда Киммела в связи с поражением в Перл-Харборе.

— Все это чистой воды политические игры, — признал один конгрессмен.

Демократы (они не поддерживали такую резолюцию, но не решались открыто выступить против нее, из-за чего принятие решения тянулось уже два года) заявляли, что республиканцы пытаются использовать эту проблему для того, чтобы осложнить положение президента Рузвельта. Республиканцы (инициаторы резолюции) обвиняли демократов в том, что те стремятся оттянуть расследование Перл-Харбора до завершения президентских выборов. И те, и другие в принципе говорили правильные вещи.

После полудня Рузвельт провел пресс-конференцию. На нее собрались более 180 корреспондентов. По словам репортера «Нью-Йорк таймc», «Рузвельт выглядел уставшим, но улыбался»: «Он сидел за своим рабочим столом в рубашке с короткими рукавами и с остроугольным, темного цвета галстуком. Президент курил сигарету, вставленную в ярко-желтый янтарный мундштук».

— Как идет вторжение? — спросил один из репортеров.

— Все проходит в соответствии с графиком, — ответил президент и снова улыбнулся.

Затем он сообщил, что, по сведениям генерала Эйзенхауэра, затонули лишь два эсминца и один ДКТ. Потери среди летчиков составили менее 1 процента.

Он также заметил, что генерал Эйзенхауэр лично определял время и места высадки. Сталин после Тегеранской встречи знал о планах союзников и с удовлетворением воспринял известия о начале вторжения. Год назад открытие второго фронта представлялось невозможным из-за нехватки войск и техники. Война никоим образом еще не закончена, как и сама операция по высадке в Нормандии. Поэтому еще рано самоуспокаиваться.

После пресс-конференции Рузвельт встретился с адмиралом Кингом и генералом Маршаллом. Они, пребывая вдали от поля сражений, не могли сообщить президенту ничего нового, помимо той информации, которая передавалась по радио. Возле Овального кабинета Маршалла остановил репортер и в коротком интервью высказал предположение, что начальник Генштаба провел всю ночь за своим рабочим столом.

— Нет, — ответил Маршалл и, улыбнувшись, добавил: — Я закончил свои дела раньше.

В Бедфорде, штат Виргиния, местная газета «Бюллетен» напечатала молитву, написанную миссис X. М. Лейн из Алтависты: «Отче наш и Великий творец вселенной! Прекрасное умирает рано, но живет в наших сердцах вечно. Нет такого человека, который не восхищался бы мужеством наших парней и их бесстрашной готовностью идти на смерть ради торжества красоты в мире. Пережить эти тяжелые дни — не в их власти. Мы сохраним о них память и дадим им бессмертие».

Репортер «Бюллетен» написал: «Известия о начале вторжения встревожили сотни семей в Бедфорде. Почти в каждой из них беспокоились о сыне, муже или брате, которые оказались в войсках в Англии. Рота „А“ (116-го полка) находилась на учениях там почти два года и, возможно, в числе первых подразделений высаживалась на побережье. Если не сегодня, то завтра сотни бедфордских парней неизбежно пойдут в бой. Не исключены потери». Журналист отметил, что в день «Д» все церкви в городе были заполнены прихожанами.

Через месяц, 6 июля, «Бюллетен» сообщил о том, что рота «А» удостоилась «самых высоких почестей» за свои действия в день «Д». «Пока не поступили сведения о жертвах, — говорилось далее в статье. — Правительство не предоставило никаких данных о потерях. Беспокойство семей о своих родных и близких понятно. Вряд ли можно надеяться на то, что все наши парни остались в живых после высадки и последующих боев».

20 июля «Бюллетен» информировал горожан о том, что приказом президента 116-му полку вынесена благодарность. И в том же номере газета опубликовала жуткую новость: 19 июля несколько семей в Бедфорде были официально уведомлены о гибели сыновей в день 6 июня. Редактор подчеркнул в комментарии: «Они погибли так, как погибает по-настоящему свободный человек, — достойно и бесстрашно. Они знали, что их ожидает. Никто из них не проявил малодушия, слабости, не струсил, не прятался за спины своих товарищей. Каждый с честью и до конца исполнил свой долг».

(На кладбище, где стоит мемориал, возвышающийся над «Омахой», похоронены 9386 американцев, погибших во время Нормандской кампании. Среди них — одиннадцать сыновей Бедфорда. Кладбище превосходно содержится Американской комиссией по военным памятникам. Каждый американец, посещающий мемориал у побережья «Омаха», испытывает чувство гордости за своих соотечественников, погребенных в земле Франции. Ни один американец, приезжающий сюда, не может удержаться от слез. В кругообразной часовне высечены слова: «Вечная им память. Слава их подвигам».)

Во вторник знаменитый собор Сент-Луис в Новом Орлеане был переполнен прихожанами с первой мессы до благословения. Мать парашютиста, «моего единственного ребенка», молилась рядом с полицейским, у которого «там находились два сына». Очаровательная юная невеста склонилась у статуи Богородицы. На соседней скамье в благоговейном молчании замер матрос, прибывший в город, по всей видимости, в кратковременный отпуск.

Владельцы магазинов на Канэл-стрит готовились ко дню «Д» три месяца. Когда этот день наступил, они поручили своим служащим продавать не продукты или одежду, а военные боны. Кстати, то же самое сделали во многих городах страны. На Канэл-стрит все время звучали патриотические мелодии и призывы покупать боны. Эти бумаги подскочили в цене. Одна женщина, как сообщила местная газета, заплатила за бон 18, 75 доллара десятицентовыми монетами. Она пояснила: «Я откладывала их специально ко дню „Д“. Надеюсь, что для меня этот день будет счастливым. Мой муж уже давно в Англии в десантно-парашютных войсках. Он только и ждал, когда начнется высадка».

Огромные очереди скопились у донорских центров Красного Креста на Кэронделет. Добровольные помощники пришли в самые разные общественные организации. В городе, который прославился своими красочными парадами, не было ни одной манифестации. Местная газета «Тайме пикаюн» указала на одну из причин: «Новый Орлеан отложил свои парады до дня победы».

Эндрю Хиггинс предупредил своих сотрудников о том, что до окончания войны еще далеко: «Мы должны работать без передышки. Нам надо увидеть то время, когда наши суда высадят войска на берега Японии».

В Оттаве премьер-министр Маккензи Кинг выступил в палате общин с сообщением о том, что морской десант проходит успешно, но еще предстоят тяжелые бои. Лидер оппозиции Гордон Грейдон отметил, что среди партий нет разногласий в отношении дня «Д». Говоря от имени франкоязычного населения, Морис Лалонд по-французски заявил, что «наступил исторический час освобождения Франции».

В день «Д» Канада, как и Соединенные Штаты, испытывала небывалое национальное единение. И франкофоны, и англофоны одинаково приветствовали высадку в Нормандии. Месье Лалонд обратился к палате общин с запросом: «Можно ли нам всем вместе спеть Марсельезу?» Впервые в истории Канады парламентарии исполнили вначале Марсельезу, а затем «Боже, храни короля».

В Колумбусе, штат Огайо, мэр Джеймс Роудс распорядился, чтобы в 7.30 раздались заводские гудки и сирены противовоздушной обороны. На пять минут в городе замерла жизнь, остановились автомобили, автобусы, грузовики. Пешеходы застыли на улицах в молитвах. В Колумбусе, как и во многих других городах Соединенных Штатов, донорские центры Красного Креста не знали отбоя от желающих сдать кровь, заводы и фабрики работали на полную мощь, никто не бастовал, а церкви заполонили прихожане. Красный Крест обратился ко всем женщинам графства Франклин с просьбой «незамедлительно прибыть в хирургические и перевязочные отделения госпиталей по месту жительства». На призыв откликнулись тысячи добровольцев. Компания «Трак-трактор энд иквипмент» поместила в газете «Колумбус стар» целую страницу с текстом: «Наша следующая остановка — Берлин. Сейчас самое время спросить себя: „Все ли я сделал для победы? Если мне придется встретить человека с фронта, смогу ли я, не стыдясь, посмотреть ему прямо в глаза?“

Не иссякал поток доноров в центре Красного Креста в Милуоки. В Рено, штат Невада, власти закрыли игорные притоны, и всего шестнадцать супружеских пар подали заявления о разводе, что составило менее 10 процентов от обычного ежедневного количества такого рода обращений. В некоторых других городах страны все же проявились уродливые стороны американского образа жизни. В Цинциннати 450 сотрудников аэронавигационной корпорации «Райт» объявили забастовку, из-за которой остановилось все производство. Они протестовали против того, что семерых негров перевели в цех, где в руководстве были одни белые. Президент Американской федерации труда Уильям Грин призвал рабочих к тому, чтобы считать себя «частью наступательных сил в Нормандии и не покидать своих станков и конвейеров ни при каких обстоятельствах».

В Бирмингеме, штат Алабама, местная газета «Ньюс» сообщила о том, что на несанкционированную забастовку вышли 1500 шахтеров корпорации «Рипабликан стил». Возмутились и редакторы, и профсоюзные деятели.

— Да черт с ними, — сказал лидер Американской федерации труда в штате Алабама. — Не понимаю, как можно в такой день не выйти на работу!

В Мэриетте, штат Джорджия, церковные колокола и полицейские сирены зазвучали в 3.00. «Многим стало не по себе, — писала газета „Атланта конститюшен“, — когда полицейские машины одна за другой, отчаянно сигналя, мчались по жилым кварталам».

Обозреватель Ралф Джонс процитировал высказывание своей жены, слова которой, по его мнению, отражали настроение многих женщин-матерей. Их сын был отправлен в Англию и, возможно, уже попал на побережье Нормандии. «Если мне и суждено умереть, — говорила миссис Джонс, — то я хотела бы, чтобы это случилось во время высадки во Францию. Вторжение — величайшее и самое грандиозное событие в мировой истории. Я не могу постоянно думать только о том, что может случиться с нашим юным Ралфом. Тогда я просто сойду с ума. Я убеждаю себя в том, что ему угрожает такая же опасность, как сотням тысяч других сыновей».

* * *

В Миссуле, штат Монтана, на улицах, «как всегда, было шумно, — отмечала 7 июня местная газета „Миссулиан“. — Люди разом затихли, когда по радио передали сообщение о вторжении».

В ветеранском госпитале в Хелине один солдат на костылях взволнованно воскликнул:

— Парни, началось! Теперь они от нас побегут! Сосед на другой койке ответил ему:

— Знаешь, как бы я хотел там оказаться! В палате воцарилась тишина.

— Да-а, — наконец произнес солдат на костылях. — Клянусь, что сейчас там, на берегу, творится такой же огненный ад, как у нас 4 Июля!

В госпитале Лоусона около Атланты излечивались раненые немецкие военнопленные. Они с насмешкой и пренебрежением отнеслись к сообщениям о вторжении.

— Подождите, — сказал один из них репортеру газеты «Атланта конститюшен». — Наше командование позволило союзникам внедриться на несколько миль, а потом элитные войска СС, стоящие под Парижем, вышвырнут их обратно в море.

В Далласе, штат Техас, начинающему врачу, водителю машины «скорой помощи», в 2.35 пришлось принимать экстренные роды у миссис Лестер Ренфроу. Женщина услышала полицейские сирены и спросила, что они означают. Водитель ответил, что во Франции началось вторжение. Молодая мама сразу же решила назвать свою только что родившуюся дочь Инвейжия Мэй Ренфроу. В Норфолке, штат Виргиния, миссис Рендолф Эдуарде также дала имя своей дочери в честь дня «Д» — Ди Дей Эдуарде.

4 июня Молли Пантер-Доунс сообщила в своей колонке «Письма из Лондона» в «Нью-йоркере»: «Здесь все живут одним днем в ожидании величайшего, выдающегося события». Пантер-Доунс отметила необычайный рост спроса на аренду плоскодонных яликов на Темзе и небывалые толпы зрителей на играх в крикет. Затем она рассказала о странном феномене, характерном для военной Англии и вызывавшем немалое раздражение и недовольство, — запрете печатать в газетах и передавать по радио сообщения о погоде. Из-за заморозков в мае пропал практически весь урожай ягод и слив в знаменитой долине Ивесхем. Фермеры были возмущены политикой властей, которые не отменили, хотя бы на время, запрет и не предупредили их о похолодании.

Потерю урожая плодов и ягод усугубила засуха, которая нанесла серьезный вред травам для скота, что неминуемо должно было вызвать уменьшение производства молока и молочных продуктов. Пантер-Доунс ожидала, что в сельских пабах, в которые она заходила, люди будут говорить о проблемах с погодой и урожаем. Однако журналистка обнаружила, что «главная тема бесед, как и в Лондоне, — вторжение».

6 июня Пантер-Доунс сделала и другое интересное наблюдение, которое не отметили другие комментаторы. Она уловила в настроениях англичан «отношение к дню „Д“ как к дню Дюнкерка».

«Потрясающие новости о том, что британские солдаты вновь ступили на землю Франции, — написала Пантер-Доунс, — неожиданно вскрыли то, насколько болезненно в стране восприняли уход английских войск оттуда четыре года назад».

Однако по этому поводу никто не ликовал. Напротив, «люди на улицах Лондона выглядели какими-то понурыми, поникшими. Никто ни с кем не разговаривал. Каждый пребывал в собственном молчаливом уединении».

Упала деловая активность. Таксисты, по их словам, переживали «самый неудачный день за последние несколько месяцев». Театры и кинозалы были полупустыми. Редкие посетители сидели и в пабах. Многие лондонцы предпочли в этот день остаться дома: «Похоже, что они решили провести его в своих креслах наедине со своими мыслями».

В сельской местности «каждый грузовик на дороге, каждый вагон на рельсах, каждый джип, направляющиеся на фронт, стали предметом особого благоговения…

Фермеры, которым для хорошего урожая было необходимо пасмурное небо, теперь хотели, чтобы светило солнце для их сыновей, сражавшихся в воздухе, на море и на берегу по ту сторону Ла-Манша». Женщины, собравшиеся у железнодорожных переездов, через которые проходили составы с войсками, «не знали, что делать, — радоваться или плакать. Но чаще на их глаза навертывались слезы».

Король Георг VI в день «Д» обратился к нации по радио. «Четыре года назад, — сказал он, — наш народ и империя одни выдерживали натиск превосходящих сил противника. Теперь нам снова предстоит вынести тяжелые испытания. Но на этот раз мы сражаемся не за то, чтобы выжить, а за то, чтобы добиться окончательной победы в войне за благородные цели».

Король знал, что его слушают все его подданные, в том числе матери и жены солдат, матросов и офицеров. Поэтому он добавил: «Королева вместе со мной обращается к вам с этим посланием. Она хорошо понимает тревогу и озабоченность наших женщин. Королева уверена, что они найдут в себе новые силы для того, чтобы с благословения Всевышнего дождаться победы».

Король призвал своих подданных молиться: «В этот исторический момент никто из нас, ни молодой, ни старый человек, не должен оставаться в стороне от общенациональной, а быть может, и общемировой молитвы за победу в борьбе с нашим общим врагом».

В палате общин, как обычно, проходили слушания. Первым задал вопрос мистер Хогг из Оксфорда. Он поинтересовался, может ли государственный военный секретарь подтвердить, что все военнослужащие проинформированы о том, что им необходимо зарегистрироваться в новых списках избирателей по форме 2626. Иначе они не смогут участвовать в очередных всеобщих выборах. Мистер Хогг спросил также, во все ли части разосланы формы 2626.

Государственный военный секретарь Джон Григг в течение десяти минут отвечал мистеру Хоггу, заверив его в том, что все было сделано вовремя и должным образом.

Другой член палаты общин обратился к премьер-министру. Он спросил, рассматривается ли возможность реставрировать за счет немецких репараций аббатство Монте-Кассино и можно ли там открыть мемориал героям, которые его освободили. Лидер лейбористов Клемент Эттли, член коалиционного военного кабинета, вместо премьер-министра ответил, что «еще рано рассматривать подобные предложения».

Затем выступил госсекретарь по колониям полковник Оливер Стэнли. Он напомнил палате, что «во многих колониях люди вынуждены вести нищенский образ жизни». Полковник высказался за то, чтобы «в колониальных странах поднять уровень благосостояния». Мистер Эттли, отвечая другому парламентарию, попытался перевести проблему послевоенного устройства на «отечественный фронт». Он призвал к тому, чтобы определить «состав и круг полномочий королевской комиссии по вопросам равной оплаты труда мужчин и женщин».

Джон Григг сделал малоприятное заявление в отношении военнослужащих, находящихся за рубежом пять и более лет.

— Я очень сожалею, — сказал он, — но вследствие нехватки людей нашим военным, возможно, придется проводить дома только три месяца, а не шесть, как это было до сих пор.

Один парламентарий потребовал от секретаря казначейства, чтобы тот рассмотрел запрос Ассоциации уборщиц офисов о том, чтобы их перестали называть поденными работницами. Секретарь обещал, что впредь будет использоваться слово «уборщицы».

Постепенно светская атмосфера обсуждения переросла в шумный базар. Парламентарии начали перемалывать слухи о том, что же скажет премьер-министр в этот для него великий день. Черчилль дал понять, что приедет в полдень.

Когда Черчилль появился в палате общин, все парламентарии были в сборе и с нетерпением ждали его выступления. Они уже привыкли к красноречию премьер-министра и надеялись, что Черчилль начнет с самого главного — с информации о вторжении.

Но великий мастер слова, как всегда, решил поиграть со своей аудиторией. Черчиллю, очевидно, импонировало то, что он в свое время был военным корреспондентом (и до сих пор остается «лучшим репортером страны», как написал о нем Реймонд Даниапл в «Нью-Йорк таймc»). Премьер-министр начал с Рима. Пятнадцать минут он рассказывал о том, как был взят Рим, а затем дал обстоятельный анализ значения данного события.

Все это было замечательно. Премьер-министры любят покрасоваться перед парламентариями. Но члены палаты общин вертелись в своих креслах. Они хотели услышать о том, что же происходит на той стороне Ла-Манша.

Наконец Черчилль подошел к главному:

— Я должен объявить вам, что этой ночью и ранним утром на Европейский континент высадились первые эшелоны войск. Пока, как сообщают командующие, все идет по плану. И какому блестящему плану!

В настоящее время высадка продолжается на различных участках побережья. Огонь немецких батарей в основном подавлен. Препятствия в прибрежных водах оказались не столь непреодолимыми, как это предполагалось.

Черчилль ушел под бурные аплодисменты. Через четыре часа он вернулся и сообщил новые подробности:

— Потери значительно меньше, чем мы ожидали. Опасности и трудности, которые нас еще вчера так страшили, теперь позади.

Большой риск был связан с погодой. Но генерал Эйзенхауэр проявил мужество и принял необходимое и верное решение при столь сложных обстоятельствах.

Премьер-министр упомянул о действиях майора Джона Говарда у моста Пегас и даже заявил, что британские войска «прорвались в город Кан, который находится в девяти милях от побережья».

Черчилль любил говорить, что первой жертвой войны всегда оказывается правда. Его выдержанный в розовых тонах доклад был иногда на грани вымысла. Но он излагал чистейшую правду, когда описал воздушно-десантную высадку как «крупнейшую операцию такого рода во всем мкре».

Для Эдуарда Р. Марроу в Лондоне это был день сплошных расстройств. Си-би-эс поручила ему координировать работу всех корреспондентов и к тому же зачитывать различные сообщения, поступавшие из Верховного штаба Союзнических экспедиционных сил и других источников. Он бы предпочел в это время находиться во Франции. Настроение портили и корреспонденты, у которых практически не было ничего стоящего для Соединенных Штатов. Мобильных передатчиков не имелось ни на берегу, ни на кораблях. Корреспонденты, которые высаживались с десантных судов (Билл Доунс, Ларри Лесер, Чарлз Коллингвуд), не могли вести репортажи с места событий.

Наконец, ранним утром 7 июня (в 23.00 по нью-йоркскому времени) Марроу получил то, что хотел. Это была запись, сделанная на рассвете у берегов Франции. Ее удалось срочно переправить на катере в Лондон.

— Я думаю, что она вам понравится, — сказал Марроу своим боссам в Нью-Йорке.

Это был репортаж Джорджа Хикса из Эй-би-си с борта «Анкона». Он описывал боевой строй кораблей на фоне канонады немецких батарей и союзнического флота. Репортаж Хикса, сопровождаемый грохотом сражения, стал самой популярной радиопередачей о высадке в день «Д».

В Париже военный губернатор Штюльпнагель выпустил прокламацию, которая транслировалась по французскому радио: «Немецкие войска получили приказ расстреливать на месте каждого, кто будет замечен в сотрудничестве с союзническими солдатами, моряками или летчиками. Такой француз будет считаться бандитом».

Премьер-министр в правительстве Виши — Пьер Лаваль обратился по радио к согражданам с воззванием игнорировать призыв Эйзенхауэра к сопротивлению, переданный Би-би-си: «С горечью я прочитываю сегодня приказы, которые дает французам американский генерал. Правительство Франции строго выполняет условия перемирия 1940 г. и призывает граждан страны следовать данному нами обещанию. Если кто-либо из вас примет участие в начавшемся вторжении, то Франции грозит гражданская война».

Маршал Петен призвал французов выступить вместе с немцами: «Англосаксонцы ступили на нашу землю. Франция стала полем грандиозной битвы. Французы, не позволяйте вовлечь себя в действия, которые могут вызвать возмездие. Четко исполняйте распоряжение правительства».

Парижане слушали, но делали свои выводы. В стране в целом сохранялось спокойствие. Бойцы Сопротивления, конечно, начали действовать. Однако не все французы входили в эту организацию. В самой Нормандии и повсюду от Нормандии до границ с Германией люди были обеспокоены тем, что в их деревне, городке или на ферме вспыхнут бои. Они едва осознавали, что происходит. Немцы оккупировали всю страну, они мелькали везде и повсюду, в то время как приход союзников представлялся лишь отдаленной надеждой. Французы поступали разумно — вели себя тихо и держали свои мысли при себе.

В маленьких городках юга Франции люди были более откровенными в выражении своих чувств. Энтони Брукс из службы специальных операций вошел в Тулузу на рассвете. Он уже знал из сообщений Би-би-си, что час вторжения наступил. Но только ему и бойцам Сопротивления было известно, что наступил день «Д».

Брукс рассказывает: «Я проник в Тулузу через сады и огороды с крошечными одноэтажными домиками и длинными грядками с салатом и луком, над которыми, как над художественными полотнами, трудились местные жители.

Я проходил возле одного домика как раз после восхода солнца. Ставни были раскрыты настежь, и маленькая девочка, я думаю, лет восьми, совершенно нагая, высунулась в окно и прокричала:

— Они высадились! Европа будет свободной!»

Брукс отправился на явку в Тулузе, где мы «собирались выпить по стакану белого вина»: «Мы праздновали, потому что нам не верилось в то, что доживем до этого дня. Я имею в виду освобождение. Когда я впервые прыгал с парашютом во Францию в 1942 г., мне и в голову не приходило, что я увижу день „Д“.

Одна знаменитая американская экс-репатриантка, бывшая гражданка Франции, весьма живописно восприняла события тех дней. В 1940 г. Гертруда Стайн уехала из Парижа, когда в город вошли немцы. «Они предупредили нас: „Убирайтесь отсюда!“ — написала Стайн в 1945 г. — И я сказала Алисе Токлас:

— Не знаю, надо ли это делать. Слишком много неудобств. А я так привередлива в еде».

Но им пришлось покинуть Париж. Стайн и Алиса Токлас поселились в деревне Белли на перекрестке границ Италии и Швейцарии. Стайн так охарактеризовала свое новое положение: «Алиса Токлас слушала радио, а я уходила в сад подрезать кусты и забыть о войне».

Конечно, совсем отойти от событий ей не удавалось. 5 июня 1944 г. Стайн писала: «Ночью взят Рим. Это радость, и какая еще радость!.. Она немного отвлекла людей от переживаний по поводу бомбардировок Франции (союзниками) и гибели мирных граждан… Но Рим взят, и все забыли о бомбардировках, а для французов прощать и забывать, забывать и прощать — это просто, даже очень просто. Рим взят, и это еще не конец войны, а лишь начало конца».

6 июня Стайн вышла на улицу, чтобы набраться впечатлений. Ей встретились несколько немецких солдат: «Они как-то неуверенно и жалко поприветствовали меня, сказав „здравствуйте“. Я, естественно, не ответила. Потом я сидела с женой мэра возле ее дома. Немецкий солдат прошел по дороге, вежливо поклонился и тоже сказал „здравствуйте“. Прежде они никогда этого не делали.

Отлично. Сегодня высадка… Мы слушаем Эйзенхауэра… А вчера какой-то человек продал нам десять пачек сигарет «Кэмел». Какое счастье! И мы поем «аллилуйя». Мы чувствуем себя прекрасно. Все нам звонят и поздравляют меня с днем рождения, который еще не наступил. Но мы понимаем, что все это значит. И я говорю в ответ, какая у них великолепная прическа. Пусть она всегда будет такой красивой. Какой сегодня выдался день!»[93]

В Риме празднества были уже в разгаре, когда передали новости о вторжении. Они стали еще более шумными, Даниэл Лэнг в колонке «Письма из Рима» («Нью-йоркер») отметил, что «итальянцы пришли в экстаз»: «Они любят победителей несколько сильнее, чем другие нации. Тысячи итальянцев собрались на площади, где еще недавно Муссолини устраивал свои бодрые шествия. Они восторгались и аплодировали, словно присутствовали при исполнении величайшей оперы в своей жизни. Они выкрикивали любые английские слова, которые приходили на ум. Один обезумевший от радости старик без конца вопил:

— Уик-энд! Уик-энд!

Многие держали в руках огромные букеты цветов и забрасывали ими солдат на джипах и танкистов. Толпы людей размахивали британскими, французскими и американскими флагами. Откуда они их взяли, это могут знать только сами итальянцы».

В Амстердаме Анна Франк услышала известия о высадке союзнических войск по радиоприемнику в своем укрытии на чердаке. «Наступил день „Д“, объявили по английской информационной программе, — записала она в дневнике. — Это великий день. Началось вторжение! Новости передаются на английском языке… Мы говорили об этом за завтраком в девять часов. Неужели повторится история с высадкой в Дьепе два года назад?»

«Несусветная суматоха в нашем „секретном аппендиксе“, — отметила Франк в дневнике. — Но слишком все хорошо, как в сказке, чтобы поверить. Может быть, победа придет в этом, 1944 г.? Мы не знаем, но надежда вновь зародилась в нас. Она придает нам новые силы, мужество… Теперь мы, как никогда, должны стиснуть зубы и не давать волю слезам. Франция, Россия, Италия и даже Германия могут позволить себе выплакаться и найти в этом утешение после всех несчастий. Мы пока не имеем на это никакого права…

После известий о вторжении я почувствовала, что к нам идут друзья. Нас так долго притесняли эти жуткие немцы. Они брали нас за горло. Ощущение, что к нам идут друзья, вселяет веру в грядущее освобождение.

Теперь евреям нечего бояться. Но освобождения ждет Голландия и вся оккупированная Европа. Марго надеется, что сможет снова пойти в школу в сентябре или октябре».

Москва ликовала. На улицах толпы людей танцевали и пели, сообщал корреспондент американского журнала «Тайм»: «Это была самая счастливая столица в мире». В вестибюле гостиницы «Метрополь» одна восторженная москвичка обняла репортера и воскликнула:

— Американцы, мы вас любим. Мы любим, любим вас. Вы наши настоящие друзья!

Рестораны в Москве вечером 6 июня заполнила праздничная публика. Русские танцевали с британскими и американскими дипломатами и журналистами. Александр Уэерт был в одном из ресторанов и наблюдал, как вошла группа японских дипломатов и корреспондентов: «Они вели себя надменно и провокационно. Американцы их чуть не побили».

«Правда» посвятила вторжению четыре колонки и поместила большую фотографию Эйзенхауэра. Но газета не дана никаких комментариев о значении этого события. Редакторы ждали указаний Сталина. Не одна неделя прошла, когда наконец диктатор высказался по поводу открытия второго фронта, чего он так долго добивался. Однако его мнение было благодарным и точным: «Без сомнения, это блестящий успех наших союзников. Надо признать, что история не знает операций с такой широкой концептуальностью, грандиозностью масштабов и мастерством исполнения». Он напомнил, что преодолеть Ла-Макш не удалось ни «непобедимому Наполеону», ни «истеричному Гитлеру»: «Только британские и американские войска смогли покорить пролив. Эта операция войдет в историю как величайшее достижение».

После такого заявления «Правда» с энтузиазмом принялась комментировать «достижение» союзников.

В Берлине люди занимались своими повседневными делами. Редко кто в разговорах касался темы вторжения, хотя о нем постоянно передавались сообщения по радио. Нацистская пропаганда твердила одно: «Слава Богу, закончилась война нервов». Тем не менее корреспондент лондонской «Таймс» в Стокгольме передал: «Мощь первого удара генерала Эйзенхауэра повергла в шок берлинцев. Масла в огонь подливали и неутешительные заявления о масштабности высадки и предупреждения о том, что, возможно, на побережье сошли еще не самые главные силы».

И все же нацистские пропагандисты и дикторы неустанно призывали немцев сражаться против британцев и американцев во Франции с тем, чтобы спасти Германию от ужасов оккупации страны Красной Армией. Трудно сказать, сколько людей в тоталитарном обществе, помимо Гитлера и его приспешников, верили в такую логику нацистских идеологов.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх