14. Нескончаемый, бескрайний строй кораблей

Переход через Ла-Манш, бомбардировки и морская артиллерия

Первыми вышли в море минные тральщики. Их было 255. Кораблям предстояло очистить проходы от острова Уайт через весь Ла-Манш до стоянок транспортных судов у берегов Франции. Немцы заложили разного рода мины: контактные, антенные, плавающие и заякоренные. Они опустили на дно особые гидродинамические мины, которые взрывались при изменении давления в воде, вызываемом приближающимся судном. Минные заграждения являлись наиболее действенным и, пожалуй, единственным средством морской обороны Германии.

Мины оказывались иногда убийственно эффективными. Около 17.00 5 июня американский тральщик «Оспри» подорвался на мине и получил большую пробоину в первом машинном отделении. Корабль охватило огнем, и в 18.15 морякам пришлось его покинуть. «Оспри» затонул, унеся с собой жизни шести человек. Это были первые жертвы вторжения.

Флотилии тральщиков под непосредственным командованием адмирала Рамсея вначале проложили широкий коридор от острова Уайт на юго-восток до пункта «Зет», обозначенного на расстоянии 13 миль от острова. Вокруг этой точки образовался круг безопасности радиусом в пять миль, прозванный «Площадью Пиккадилли». Через него проходили все корабли. От пункта «Зет» флотилия разделилась на несколько отрядов, чтобы протралить до побережья Франции 10 коридоров (по два для каждой оперативной группы: один для тихоходных транспортов, другой — для скоростных боевых кораблей). Коридоры обозначались светящимися буями. После выполнения этой задачи тральщики должны были очистить от мин мелководье в местах высадки десантов.

Прикрытие обеспечивали эсминцы. Головным стал польский эсминец «Слазак», которым командовал капитан Ромуальд Налеч-Тыминский. За ним следовали британский «Мидлтон» и норвежский «Свеннер». Были тральщики английские, канадские, американские — превосходная иллюстрация многонационального единства Союзнических экспедиционных сил. 5 июня в 23.15 три эсминца вошли в канал № 10 вместе с тральщиками, которые очищали коридор от мин и расставляли ограничительные буи. 6 июня в 3.03 они завершили свою миссию и приступили к патрулированию прибрежного района напротив Уистреана (участок «Меч»).

За тральщиками двигалась флотилия ДСТ. На каждом судне находились четыре танка «ДЦ», четыре джипа, трейлеры с боеприпасами (со всеми их экипажами). Только для «Омахи», отведенной 29-й дивизии (сектора «Изи-Грин», «Дог-Ред», «Дог-Уайт», «Дог-Грин»), на 16 ДСТ через Ла-Манш доставлялись 64 танка «ДЦ». Планировалось пустить их вплавь на расстоянии 5 км от берега. Танкам необходимо было точно в назначенное время выйти на сушу и открыть огонь по ДОСам противника в час «Ч» минус пять минут, чтобы прикрыть первый эшелон пехоты, который высаживался в час «Ч» (6.30, 60 минут после наступления рассвета и 60 минут после самой низкой отметки отлива).

Из-за своей тихоходности и плохой управляемости ДСТ шли впереди всего флота. 33-метровые суда состояли из трех секций, скрепленных вместе. Тяжелая военная техника размещалась на высоких и легких кормовых и носовых палубах. Плоскодонные корабли не имели бортов в центре. При сильном ветре или волне удержать их на курсе было практически невозможно.

Лейтенант Дин Рокуэлл командовал флотилией ДСТ, направлявшейся к «Омахе». Она вышла в 20-часовой переход 5 июня. Первая проблема возникла на «Площади Пиккадилли»: пропало ДСТ 713. Лейтенант видел вокруг разные корабли, десантные суда, катера, боты. На одних красовались буквы «О» («Омаха»), на других — «U» («Юта»). Наконец он отыскал свое ДСТ 713с «О» на борту, которое спокойно фланировало среди кораблей со знаком «U»: «Я подошел поближе и сказал капитану, чтобы он осмотрелся и уразумел, где находится.

— О-о! — воскликнул капитан, и я вывел его к нашей флотилии».

Рокуэлл двигался в сторону Франции. Дул сильный ветер, трудно было не только держать курс, но и сохранять судно на плаву. Каждый «Шерман» весил 32 т плюс боеприпасы, продовольствие, люди. «Вдобавок к тяжести у нас не оставалось свободного места. Волны перекатывались по палубе. Все чувствовали себя несчастными, особенно танкисты».

6 июня в 4.00 ДСТ достигли транспортного сектора «Омахи». В 4.15 они выдвинулись из положения 1 на линию боевой готовности. В 5.10 суда заняли позиции в 5 км от берега. В 5.22 они выстроились для выгрузки десанта. Хотя по-прежнему дул сильный западный ветер, корабли уже находились под защитой полуострова Котантен, и волнение моря казалось достаточно умеренным.

За ДСТ следовали линкоры, крейсеры и эсминцы. Флот союзников состоял из шести линкоров (три американских и три британских), 20 крейсеров (три американских, три французских, остальные — британские и канадские), 68 эсминцев (31 американский, один норвежский, один польский, остальные — британские и канадские). Линкоры были Довольно старые. «Неваду» с 10 14-дюймовыми орудиями (355,6 мм) спустили на воду в 1916 г. (единственный линкор, оставшийся на плаву после Перл-Харбора). «Техас», вооруженный десятью 14-дюймовыми орудиями, был старше «Невады» на два года, а «Арканзас» (спущен на воду в 1912 г., 12 12-дюймовых орудий — 304,8 мм) подлежал списанию и сохранился только из-за начавшейся войны. Британскому «Уорспайту» исполнилось 29 лет. Он имел на борту восемь 15-дюймовых орудий (381 мм), столько же, сколько другой британский линкор «Рамиллис» (спущен на воду в 1917 г.). Самым новым был британский линейный корабль «Родни» с девятью 16-дюймовыми орудиями — 406,4 мм (спущен на воду в 1927 г.).

«Старыми дамами» называли моряки линкоры. Тем не менее именно этим кораблям предстояло вести дуэль с германскими батареями. На «Юте» немцы держали 110 орудий калибром от 75 до 170 мм. В глубине обороны у них было 18 батарей, самая большая состояла из четырех 210-мм орудий и укрывалась в казематах у Сен-Маркоф. На «старых дам» возлагалась ответственная миссия — отвлечь на себя огонь тяжелой артиллерии противника. Ожидалась потеря одного-двух линкоров.

Основная группа эсминцев шла за крейсерами и линкорами, но впереди транспортных судов, ДСП, ДССК, ДСУ (десантных судов управления, которые часть пути находились на борту ДКТ и затем были спущены на воду шлюпбалками). Десантная армада состояла из 229 ДКТ, 245 ДСП, 911 ДСТ, 481 ДССК, которые передвигались самостоятельно, и 1089 ДССПЛС, добиравшихся до транспортной зоны на палубах ДКТ. Вместе с ними в Нормандию направлялись корабли береговой охраны, сторожевые катера, а также списанные суда, предназначавшиеся для затопления возле «Золота» и «Юты», чтобы создать искусственные гавани.

Еще более громоздкими и неуправляемыми, чем ДСТ, были паромы «Райноу» и баржи, которые состыковались и буксировались ДКТ. На них перевозились грузовики, джипы, бульдозеры и другая тяжелая техника.

Американское военное транспортное судно «Бейфилд» служило штаб-квартирой для генерал-майора Реймонда О. Бартона, командующего 4-й пехотной дивизией. Палубы флагманского корабля битком набиты солдатами и матросами. Среди них выделялся заместитель Бартона — бригадный генерал Теодор Рузвельт. Он держался спокойно, уверенно, старался воодушевить войска. Ветераны 4-й дивизии хорошо помнят эту встречу с самым пожилым десантником, идущим в бой в день «Д». Генерал запел и попросил всех к нему присоединиться. Вот как описывает этот эпизод лейтенант Джон Роберт Льюис: «Во время перехода через пролив мы собрались на палубе „Бейфилда“ и пели „Боевой гимн Республики“ и „Вперед, солдаты-христиане“. Особенно грустно звучали слова: „Бог умер, чтобы сделать людей святыми, а мы умрем, чтобы сделать их свободными“.

Джозеф Донлан, радист «Бейфилда», подумал тогда, что как раз в эти минуты его однокашники сдают выпускные экзамены. Если бы он не пошел на флот, то сейчас был бы вместе с ними.

На ДКТ 530 в рубку к капитану Антони Дьюку поднялся матрос Джини Сайзмор. Еще перед отплытием из Англии он сказал Дьюку: «Мне всего пятнадцать лет, капитан. И я не хочу умирать». (Когда Джини брали на военную службу, он утаил свой настоящий возраст.) Дьюк ответил:

— Ничего, Сайзмор. Все равно тебе придется пойти с нами.

— Капитан, мне страшно, — снова заявил матрос. — Отпустите меня на берег. Сейчас же!

— Мне жаль, — ответил Дьюк, — но все, что я могу сделать для тебя, это приказать, чтобы ты появлялся на мостике каждый час. Тогда я буду знать, как твои дела, а ты сможешь проверить, как идут дела у меня».

Сайзмор так и поступил и чувствовал себя отменно.

ДКТ 530 держал курс на побережье «Золото» и шел вторым во флотилии из 12 кораблей. Дьюк распорядился снять аэростат заграждения. Канаты раскачивались на ветру и могли зацепить кого-нибудь из команды. Освободились от аэростатов и капитаны других ДКТ.

Дьюк вспоминает: «Господи, как я поражался той силе, которая накатывалась на Нормандию. Море затмил нескончаемый, бескрайний строй кораблей».

Несмотря на ветер и штормовые волны, тысячи больших и малых судов продвигались к берегам Франции почти в соответствии с графиком и без каких-либо крупных столкновений, Это, по словам адмирала Морисона, казалось настолько невероятным, что наводило на мысль о «божественном предназначении».

Против такой мощи немцы могли выставить горстку канонерок, несколько подводных лодок, торпедных катеров и больше ничего. В Первой мировой войне Германия соперничала с Великобританией на морских просторах. К 1944 г. она располагала лишь тремя кораблями, превосходящими эсминцы, — крейсерами «Принц Евгений», «Нюрнберг» и «Эмден», но все они в день «Д» пребывали в портах.

В 23.00 «Невада» в сопровождении американских крейсеров «Куинси», «Таскалуса» и британского «Блэк Принс» покинула «Площадь Пиккадилли» и взяла курс на юго-юго-восток к «Юте». В 2.30 линкор занял позиции в 11 милях от берега. «Когда мы приближались к месту назначения в заливе Сены, — говорит лейтенант Росс Олсен, — у нас возникло ощущение, что мы подкрадываемся к немцам. Мы даже стали шепотом разговаривать, боясь, что они нас услышат, хотя, конечно, это было невозможно. Мы бросили якоря, и раздался оглушительный грохот цепей, скользящих через клюзы». Олсен был уверен, что уж этот шум немцы непременно услышат. Вскоре якорные цепи заскрежетали на других кораблях возле «Юты» и на остальных четырех участках побережья Нормандии.

Немцы же ничего не слышали и ничего не видели. Еще до полуночи в проливе растянулись караваны кораблей, шедших настолько плотно, что из них образовался чуть ли не мост между островом Уайт и Нормандией. В 2.00 первые суда вошли в транспортную зону. Тем не менее германские радиолокаторы не зафиксировали какие-либо передвижения в море. Отчасти это можно объяснить немецкой беспечностью, но в гораздо большей степени — эффективностью воздушных бомбардировок, уничтоживших или повредивших гитлеровские радарные установки. Союзническая авиация сбрасывала также «окна» — полосы из фольги, которые высвечивали сотни отражений на экранах немецких локаторов. Адмирал Кранке отменил патрулирование торпедных катеров из-за отвратительной погоды: все они находились в гаванях Гавра, Уистреана и Шербура.

В 3.09 немецкий радар наконец заметил флот. Кранке незамедлительно приказал береговым батареям приготовиться к отражению нападения. Адмирал выслал навстречу противнику торпедные катера и два тральщика, оснащенных пушками. В 3.48 они уже были в пути.

На американских транспортных судах коки кормили солдат сандвичами с колбасным фаршем и кофе. Англичане предложили десантникам такой завтрак: яичницу (плавающую в жире) и глоток рома. Капитан-лейтенант Б. Т. Уинни (британские ВМС), комендант высадки войск на участке «Золото», изумился, когда в кают-компании «Эмпайер Аркебас» стюарды в белых перчатках поднесли офицерам меню.

Начиная с 1.00 на ДКТ зазвучали боцманские свистки: «Слушайте все! Командам занять боевые посты!» Матросы и офицеры разбежались по своим местам. Вновь свистки: «Слушайте все! Войскам приготовиться к высадке!» Солдаты забрались в ДССПЛС и другие десантные суда. Последняя команда: «Слушайте все! Войска — на воду!» Заработали шлюпбалки, катера медленно опустились на морские волны.

Британское транспортное судно «Эмпайер Джавелин» доставляло к побережью «Омаха» 1-й батальон 116-го пехотного полка 29-й дивизии. Шлюпбалка застопорилась на полчаса, и судно зависло у борта прямо под сливным отверстием. «Такого на английских кораблях не случалось с 1776 года, — рассказывает майор Том Даллас, командир батальона. — Нам казалось, что вся команда уселась в гальюнах. Мы кричали, но тщетно. На нас лились потоки, окрашенные в канареечный, желто-коричневый, зелено-оливковый цвета. Мы ругались, проклинали все на свете, смеялись, а вонючий ливень не иссякал. Когда начался штурм берега, мы все были в дерьме».

На ботах Хиггинса, провисевших весь переход через Ла-Манш на грузовых стрелах и спущенных на воду шлюпбалками, находились лишь старшины-рулевые (в основном молодые парни, поступившие на службу в береговую охрану). Они запустили двигатели и стали кружить вокруг ДКТ, пока с кораблей сбрасывались веревочные сетки.

Кинуться в такую зыбкую сеть было одним из самых неприятных испытаний в день «Д». Подобно парашютистам, летевшим в ночном небе Франции, пехотинцы и саперы несли на себе неимоверный груз оружия, боеприпасов, пайков. Ощущение тяжести усиливали пропитанное химическим составом обмундирование и неуклюжие, громоздкие ботинки. К тому же штормовое море швыряло боты Хиггинса вверх и вниз метра на три, а то и больше, а вокруг чернела мгла.

Офицеры на борту ДКТ инструктировали солдат, как потом перепрыгивать из сетки в десантное судно: на самой высокой штормовой волне — наикратчайший путь. Многим не повезло: кто отделался переломами ног или рук, кого-то раздавило между ДКТ и ботами Хиггинса.

Матрос Роналд Сиборн, телеграфист и передовой наблюдатель на участке «Золото», волок на себе рацию, телескопическую антенну, ранец, мешок с провизией и массу разных сумок. Вся ноша размещалась за спиной, кроме антенны, которую Сиборн держал в левой руке, оставляя правую свободной для того, чтобы хвататься за сетку. «Лично для меня, — говорит Роналд, — карабканье по веревкам было самой сложной частью Нормандской операции. К счастью, волна подняла десантное судно почти вровень с палубой ДКТ, и мне не пришлось падать вниз. Иначе я сомневаюсь, что мне вообще удалось бы спрыгнуть с корабля». В целом же, несмотря на все трудности, «парашютирование» войск в веревочные сетки прошло более или менее благополучно.

На одном боте Хиггинса помещался взвод: 30 солдат и два офицера. При них были винтовки «М-1», минометы, удлиненные заряды «Бангалор» для прорыва проволочных заграждений, автоматические винтовки «Браунинг». Они стояли, сесть было негде. Десантники почти ничего не видели: планшири доходили до уровня глаз. Когда боты загрузились, рулевые отвели их от ДКТ и начали колесить вокруг базовых кораблей. Круги все увеличивались и увеличивались.

Десантные суда то взмывали вверх, то низвергались вниз и зарывались в волны. Колбасный фарш, яичница и ром, поглощенные за завтраком, выплеснулись на палубы. Под ногами стало совсем скользко. На ДССК Роналда Сиборна, рассказывает матрос, «бригадный генерал величественно восседал в джипе, а мы пытались укрыться от морских волн, накатывавших на нас через планшири». Солдат тошнило, и их рвоту ветер отбрасывал на джип и на генерала: «Он заорал, чтобы все, кого укачало, перешли на другую сторону, и через какие-то секунды на левом борту собралась целая толпа позеленевших от морской болезни людей».

ДССК продолжал кружить, и ветер снова метнул в генерала и его джип очередную порцию солдатской рвоты: «К счастью, он уже был занят чисткой собственной персоны и своего автомобиля и не обращал на нас никакого внимания».

Лейтенант Джон Рикер командовал головным десантным судном управления в секторе «Тэр Грин» на участке побережья «Юта». Лейтенант Говард Вандер Бик вел ДСУ 60, следовавшее за кормой ДСУ 1176 Рикера. Оба наводящих катера вместе с кораблями, на борту которых находились взрывники-подводники, шли впереди кильватерного строя. Вандер Бик вспоминает: «Мы ощущали себя брошенными, беззащитными, хотя и знали, что нас готовы поддержать сотни орудий на американских линкорах, крейсерах и эсминцах. На взморье батареи вермахта ждали первых проблесков рассвета, чтобы открыть огонь по нашим судам».

Ночь была холодной, как и вода, хлеставшая в лица солдат и матросов, плывших к берегам Нормандии. Но они обливались потом, испытывая тревогу, страх и нервное напряжение. Гул десантных судов заглушили первые эскадрильи бомбардировщиков. В море же все 10 протраленных от мин коридоров вплотную заполнили боевые корабли. Замерли у своих 5—, 10—, 12— и 14-дюймовых орудий артиллерийские расчеты.

Вскоре после 5.20 на востоке засветилось небо. Бомбардировщики начали сбрасывать свой смертоносный груз, а немецкие зенитки — их обстреливать. Однако в транспортной зоне обстановка оставалась удивительно спокойной. Батареи вермахта молчали. Союзнические корабли не должны были открывать огонь до 5.50 (час «Ч» минус 40 минут), исключая, конечно, нанесение в случае необходимости ответных ударов.

На американском эсминце «Маккук» у побережья «Омаха» лейтенант Джерри Клэнси недоумевал, почему немецкие батареи бездействуют. Он сказал об этом репортеру Мартину Соммерсу, стоявшему рядом. «Никто из нас не мог понять странное поведение гитлеровцев, — написал потом журналист. — Нам всем хотелось, чтобы они начали стрелять по флоту. Тогда мы могли бы ответить. Это было бы лучше, чем томительное ожидание». Когда налеты бомбардировщиков усилились, по кораблю пронесся «восхищенный возглас: у-у-ух!». По берегу прокатилась «волна громовых взрывов, над ними засверкали всполохи зениток, снова то тут, то там гейзеры пламени… Разрывы следовали один за другим, так что береговая полоса превратилась в сплошную огненную стену».

Соммерс и Клэнси пытались разговаривать, но не могли разобрать ни одного слова. «Это, пожалуй, был самый долгий час в моей жизни», — отметил лейтенант.

В 5.35 немецкие батареи открыли огонь по кораблям союзников. Лейтенант Олсен на «Неваде» у побережья «Юта» наблюдал, как вокруг рвутся снаряды. Ему подумалось, что «все германские пушки во Франции нацелились на его линкор». «Позже мы узнали, — вспоминает Олсен, — что немцы выпустили по нашему кораблю 27 снарядов, но ни разу не попали». Для лейтенанта «прошла целая вечность, прежде чем наше главное 14-дюймовое орудие повело ответную стрельбу».

Когда заработала артиллерия линкоров, казалось, что сам Зевс обрушил гром и молнии на Нормандию. Волнующее и незабываемое ощущение возникло у всех, кто слышал эту грандиозную канонаду, видел, как извергаются из пушечных жерл языки пламени, как содрогаются мощные корпуса кораблей. Огромные силуэты снарядов, пролетавших над ботами Хиггинса и другими судами, произвели большое впечатление на десантников. Матрос Джеймс О'Нил, находившийся на борту ДСП у побережья «Юнона», рассказывает: «После каждого залпа линкоры отбрасывало в сторону, что создавало довольно высокие волны, которые докатывались до нас и поднимали на гребни наши катера».

Корреспондент газеты «Балтимор сан» Холдбрук Брэдли вместе с танкистами на ДКТ направлялся к «Омахе». Спустя шесть лет он писал о войне в Корее, а через 25 лет — во Вьетнаме. «В общем-то я привык к грохоту сражений, — говорит в интервью журналист. — Но это[48] было что-то невероятное. Мне потом никогда не доводилось видеть и слышать ничего подобного. Все мы понимали, что яштяемся участниками выдающегося, наивысшего исторического свершения в нашей жизни».

Для Брэдли первый залп корабельных орудий прозвучал как единый «дьявольской силы взрыв».

На «Бейфилде» начальник склада лейтенант Сайрус Эйдлетт выскочил на палубу, чтобы осмотреться. Он записал в дневнике: «Надо мной словно полыхали тысячи фейерверков, наподобие тех, что устраиваются 4 Июля. Небеса разверзлись, и миллионы звезд сыпались на землю, выстреливая во всех направлениях ослепительные молнии. Трудно представить себе ту сконцентрированную огневую мощь, которую наши авиация и корабельная артиллерия обрушили на так называемые „неприступные“ береговые фортификации, создававшиеся „герром Шикльгрубером“[49] и его людьми с таким невероятным упорством. Ввысь взлетали столбы дыма и пламени. Взрывы даже на расстоянии вызывали дрожь в ногах. Корабль содрогался и вибрировал, будто живое существо».

Кто-то прокричал в ухо Эйдлетту:

— Клянусь, что сейчас на нашем корабле немало испачканных штанов!

Еще больше их было в немецких казематах на побережье.

Воздушные десантники наблюдали за бомбардировкой и артобстрелом в тылу противника. Снаряды рвались между ними и береговой линией, некоторые пролетали над головой. Джон Говард, занявший позиции у моста Пегас, так описывает увиденную им картину: «Надвигавшийся огневой вал был колоссальным. Мы физически чувствовали, как под ногами сотрясается земля. Огонь переместился дальше в глубь материка, то есть ближе к нам. Взрывы ошеломляли: нам, пехотинцам, никогда прежде не приходилось испытать на себе обстрел корабельных орудий. Чудовищных размеров снаряды летели так низко, что мы инстинктивно пригибались, даже находясь в укрытии. Мой перепуганный радист потерял дар речи и вдруг промолвил:

— Чтоб мне провалиться, сэр, это же настоящие джипы».

Во Вьервиле, маленькой деревушке, притулившейся на вершине скалы на западной оконечности «Омахи», артобстрел разбудил жителей. Французы сохраняли невозмутимое спокойствие. Пьер и Жаклин Пипрель поспешили в дом месье Клеман Мари, зная, что у него, несмотря на запрет немцев, имелся бинокль. «Из чердачного окна, — рассказывает в своих мемуарах Пьер, — мы по очереди всматривались в даль, где у нас на глазах нарастала устрашающая армада. Море скрылось, и перед нами мелькали лишь корабли».

Потом громыхнул залп. Снаряды падали по всей деревне. Через минуту в окнах не осталось стекол. Один снаряд разорвался наверху, в спальне, и «все свалилось на пол в столовой на нижнем этаже». Другой пронесся сквозь дом, влетев в переднее и вылетев в противоположное окно. Третий взорвался в пекарне, убив няню и ребенка, которого она держала на руках.

Стрельба велась из всех орудий союзнического флота. Американский эсминец «Гардинг», которым командовал капитан третьего ранга Джордж Дж. Палмер, в 5.37 открыл огонь по побережью «Омаха». Его целью была батарея, расположенная к востоку от Порт-ан-Бессена на расстоянии 4800 м от него. Эсминец выпустил 44 снаряда калибром 5 дюймов по германским пушкам и временно их нейтрализовал. А немцы промахнулись и лишь подняли гейзеры воды вокруг американского корабля. Самый ближний взметнулся в 75 м от борта.

В 5.47 «Гардинг» перенес огонь на три ДОСа у выезда Колевиль в 3000 м от эсминца. Он успел сделать около 100 выстрелов, прежде чем цель заволокло густым дымом. Уже весь берег окутался тучами из дыма, песка, осколков и обломков разбитых конструкций. Палмер не видел ориентиры на местности и перешел на наведение с помощью радара.

Когда ветер немного развеял завесу, «Гардинг» открыл стрельбу по дому, стоявшему на выезде. Чтобы его уничтожить, хватило 20 снарядов. В 6.10 эсминец произвел 40 выстрелов, разрушив еще одно укрепленное сооружение. В 6.15 «Гардинг», сократив расстояние до берега до 1700 м, сделал шесть залпов по полевому орудию на «Омахе», расчет которого готовился поразить идущие с моря десантные суда. Уничтожить пушку не удалось, но немцам пришлось искать убежище в скалах.

Уцелевшие батареи противника пытались вести ответный огонь. Моряки «Гардинга» слышали свист пролетавших мимо снарядов. Лейтенант Уильям Джентри говорит, что немцы стремились попасть в линкоры и крейсеры, стоявшие за эсминцем: «Траектория стрельбы была настолько низкой, что снаряды мчались на уровне труб нашего корабля. Некоторые из них, казалось, проскакивали между трубами».

В 6.20, когда десантные суда достигли берега «Омахи», командир артиллерийской боевой части доложил, что «задача выполнена», а капитан третьего ранга Палмер отдал команду: «Прекратить огонь!»

Всего у пяти участков побережья Нормандии курсировали 68 эсминцев. И все они действовали схожим образом, подавляя заранее обозначенные цели, — главным образом ДОСы и другие укрепленные позиции противника, наблюдательные посты на шпилях церквей или любые объекты по своему выбору. Затем они прекращали стрельбу, убедившись в том, что десантники начали высаживаться.

Два эсминца постигла неудача. Норвежский «Свеннер» находился на крайнем левом фланге недалеко от Гавра. В 5.37 полдюжины торпедных катеров по приказу адмирала Кранке вышли из гавани и атаковали союзническую флотилию. Под удар попал «Свеннер», державшийся по левому борту от польского «Слазака». Капитан Налеч-Тыминский так описывает гибель судна в своих мемуарах: «Взрыв произошел посередине корпуса корабля. Высоко в небо взметнулось пламя пожара. „Свеннер“ переломился пополам и затонул». Капитан Кеннет Райт из отряда коммандос через пять дней сообщил своим родителям: «Зрелище было жутким. Эсминец развалился по центру, и две его половины пошли на дно, сомкнувшись, как складной нож».

«Свеннер» оказался единственным военным судном союзников, потопленным немецкими моряками в тот день. Немецкие катера еще пускали торпеды, когда их атаковал британский «Уорспайт». Линкор подбил один катер, а остальные ретировались в относительно безопасный порт Гавра. Так закончилась первая и последняя попытка германских ВМС помешать высадке десанта.

На побережье «Юта» самолеты, создававшие дымовую завесу между немцами и союзническим флотом, появились в 6.10. Но самолет, который должен был закрыть американский эсминец «Корри», сбили зенитки. Какое-то время корабль оставался на виду у германских артиллеристов, и они сосредоточили на нем весь огонь. Эсминец отчаянно маневрировал и отстреливался. Команда судна рисковала, поскольку тральщики освободили от мин лишь ограниченное пространство. Помощник механика Грант Галликсон находился на своем посту в первом машинном отделении. По трубам стекали капли воды, из турбин с шипением вырывался пар. «От нас требовалось одно, — вспоминает Галликсон, — дать капитану, когда нужно, «полный вперед», а иногда выжать из машин и экстренную скорость». Вдруг корабль в буквальном смысле слова подпрыгнул. Решетки под ногами стали расходиться, свет погас, отделение заполнилось паром. «Корри» наткнулся на мину, которая взорвалась прямо под центром корпуса.

«Наступила кромешная темень, — рассказывает Галликсон, — горячий пар обжигал и перехватывал дыхание». Он попал в одну из самых ужасных ситуаций, в которых может оказаться моряк: запертый в машинном отделении, среди лопающихся труб, взрывающихся турбин, котлов. Вода поднималась, и скоро она уже была ему по пояс.

Под днищем раздался второй взрыв. «Корри» наскочил еще на одну мину и почти раскололся надвое. Хоффман пытался вывести его в открытое море, но эсминец совсем потерял ход и начал оседать. В 6.41 капитан-лейтенант отдал приказ команде покинуть корабль.

В первом машинном отделении «нам удалось открыть люк и выбраться наверх, — продолжает свой рассказ Галликсон. — По палубе гуляли волны. Стало ясно, что мы тонем.

Тут я заметил, что на мне нет спасательного пояса. Его сорвало взрывом. Я кинулся в море с правого борта. Нам не пришлось прыгать. Мы просто поплыли, так как корабль уже уходил под воду».

Через два часа Гранта и других моряков с «Корри» подобрал американский «Фитч». Их согрели горячим кофе и торпедным спиртом. Потом перевели на транспортное судно и отправили в госпиталь в Англию.

На «Фитче» Грант встретил командира носового огневого отделения Равинского: «У него было обожжено 99 процентов тела. Мы изо всех сил старались ему помочь. Но на следующий день он скончался»[51].

Матрос Джозеф Долан слушал эфир в боевой информационной рубке на «Бейфилде»: «Я до сих пор помню тревожное сообщение, которое поступило с „Корри“. В нем говорилось, что эсминец подорвался на мине, на корабле много жертв и нужна срочная помощь. Большинство сообщений приходили зашифрованными, а это я получил открытым текстом».

Матрос А. Р. Бейер отплыл с «Фитча» в шлюпке, чтобы подобрать уцелевших моряков. Он видел, как до последнего момента держалась над водой задравшаяся вверх корма «Корри». Бейер заметил человека, уцепившегося за лопасть винта. Но он решил вначале снять людей с плотов и обломков тонущего судна. Когда матрос повернулся снова к «Корри», на винте уже никого не было. За утро «Фитч» поднял на борт 223 моряка с эсминца «Корри».

Младший лейтенант Дуг Берч находился на противолодочном корабле у побережья «Юта». Когда «Корри» подорвался на мине, он видел, как людей выбрасывала в море. Берч дал одному матросу, поднятому на борт, свою кровь для переливания: она оказалась такой же группы и с положительным резусом. Когда старшина медицинской службы сказал: «Он мертв», «я не мог понять, — вспоминает младший лейтенант, — о ком говорит старшина — о матросе или обо мне».

Мины нанесли серьезный урон десантному флоту у побережья «Юта». Головной катер управления ГДСУ 1261 подорвался в 5.42 и через четыре минуты затонул. В 5.47 то же самое случилось с судной ДСТ 597, которое шло за кормой ГДСУ 1176. Вандер Бик со своего ДСУ 60 видел, как судно поднялось из воды на мощной взрывной волне: «Мы были всего в нескольких ярдах и почувствовали, как содрогнулся корпус нашего катера». ДСТ 597 погрузился на дно, забрав с собой четыре танка «ДД».

Примерно в это же время Вандер Бик узнал о том, что вышло из строя ДСУ 80, которое налетело винтом на тральный буй. Его ДСУ 60 осталось единственным средством наведения ДСТ и первого эшелона ДССПЛС на «Омаху». Выполнить эту задачу одним судном вместо трех представлялось практически невозможным. Ситуацию осложняли ветер, дувший с берега, и сильное морское течение. Вандера Бика снесло влево, и когда он подал сигнал на ДСТ и ДССПЛС следовать за ним, суда находились на расстоянии 500—1000 м к юго-востоку от назначенного места высадки.

К 6.00 ДСТ спустили на воду танки, которые с трудом начали продвигаться к берегу, преодолевая встречный ветер и волны. Их обгоняли боты Хиггинса.

Пока десантные суда выходили на передовые позиции, линкоры и крейсеры продолжали вести огонь. Залпы создавали звуковые волны такой силы и плотности, что их можно было не только слышать, но и осязать. Канонаду корабельной артиллерии дополняли немецкие батареи и гул бомбардировщиков.

«Невада» стояла на якорях у «Юты», «Техас» и «Арканзас» — возле «Омахи». Корабли не могли маневрировать из-за ограниченности протраленной полосы. Моряки считали более опасными для себя мины, а не гитлеровские пушки. За «Невадой», «Техасом» и «Арканзасом» располагались транспортные суда, впереди — эсминцы и десантные флотилии. К берегу густо шли боты Хиггинса, ДСП, ДСТ, ДАКВ. Крейсеры обеспечивали прикрытие линкорам.

Первыми мишенями для 14-дюймовых орудий «Невады» стали немецкие батареи. Пушки меньшего калибра обрабатывали пляжи. В 6.20 линкор также повернул свои 14-дюймовые стволы на взморье. Этого потребовал генерал Коллинс, который полагался на высокую точность больших орудий и хотел, чтобы они пробили бреши в бетонной стене набережной. Стрельба велась прямой наводкой, почти по горизонтали. Внушительных габаритов снаряды пролетали над ботами Хиггинса, создавая вакуум, который, как утверждают десантники, буквально высасывал суда из воды.

На «Омахе» по батарее у Пуант-дю-О палили орудия «Техаса». Здесь вскоре должны были высадиться рейнджеры. К 5.50 рассвет уже позволял самолетам-корректировщикам направлять огонь. Корабельные снаряды изрыли Пуант-дю-О кратерами, обрушили в море глыбы скал и, по всей вероятности, уничтожили немецкие казематы с пушками.

Командир авиационного крыла британских ВВС Л. К. Гловер корректировал стрельбу линкора «Уорспайт», который забрасывал снарядами батарею в Виллервиле к востоку от участка «Меч». Он находился между кораблем и берегом. Гловер рассказывает: «Я дал команду „огонь“ и медленно развернулся бортом к материку, чтобы понаблюдать за взрывами. Вдруг самолет так тряхануло, что я чуть не потерял сознание. В этот же момент я заметил, как от меня в сторону берега удаляются два громадных объекта. Мне стало ясно, что я пролетел под прямым углом через спутные струи, оставленные двумя 15-дюймовыми „чушками“ с „Уорспайта“. Я последовал за ними и видел, как одна из них поразила огневую позицию, которая была нашей главной целью». С гораздо меньшим энтузиазмом Гловер сообщил о том, что корабельные снаряды сбили в день «Д» по крайней мере два союзнических самолета.

В 6.15 «Техас» направил свои 14-дюймовые орудия на выездную дорогу в западной оконечности «Омахи». Она шла через лощину к деревне Вьервиль и имела стратегическое значение. По мнению адмирала Морисона, «от мощности и точности корабельной артиллерии во многом зависело то, насколько быстро и с какими потерями 1-й батальон 116-го полка (29-й дивизии) сможет овладеть этим выездом на материк после часа „Ч“.

По «Техасу» стреляла батарея в Порт-ан-Бессене. Ник Карбон из Бруклина, служивший матросом на линкоре, видел, как немецкий снаряд упал в воду между «Техасом» и британским крейсером. Имитируя голос знаменитого американца, он произнес:

— Я ненавижу войну. Элеонора ненавидит войну.

На западном фланге «Омахи» линкор «Арканзас» бил по батарее в Ле-Мулен, а крейсеры и эсминцы — по казематам и ДОСам на скале (здесь теперь кладбище). На британском и канадском участках высадки противник также попал под интенсивный артиллерийский огонь.

На немецкие батареи и береговые фортификации упали тысячи тонн снарядов. Результат, по большому счету, был обескураживающим. Все, кто побывал в Нормандии, подтвердят, что причина этого заключалась не в ошибках артиллеристов, а в мастерстве германских строителей. Моряк Айан Мичи с британского крейсера «Орион» верно заметил: «Мы стреляли отлично, о чем свидетельствуют многочисленные прямые попадания. Одну батарею мы поразили 13 раз, прежде чем перевели огонь на другую цель». Однако и в Лонге-сюр-Мер, и в Пуант-дю-О, и в Порт-ан-Бессене, и в Сен-Маркоф, и в Азевиле по сей день стоят орудийные казематы, поврежденные, но не разрушенные. Они выдержали десятки прямых попаданий. Даже 14-дюймовые снаряды не могли их пробить. Взрывы оставили глубокие вмятины, откололи солидные куски бетона, местами обнажили стальные прутья, и все же казематы уцелели.

Конечно, немцы, укрывавшиеся за железобетонными стенами, оглохли или получили тяжелые контузии. В официальном докладе британских ВМС признается, что артобстрел «не причинил серьезного ущерба ни бетонным конструкциям, ни орудиям в долговременных огневых сооружениях». Тем не менее в нем отмечается, что «взрывы нейтрализовали огневые позиции противника, вызывали панику в немецких расчетах и не позволили им применить свое оружие против десанта».

Авторы доклада выдают желаемое за действительное. Пушки вермахта палили и во время артобстрела, и после его прекращения. Их огонь не отличался точностью. Немцы не имели самолетов-корректировщиков, а передовые наблюдательные посты на скалах ничего не видели из-за дымовых завес. Поэтому, хотя они и вступали в дуэль с линкорами и крейсерами, на их счету не было ни одного прямого попадания.

Выстояли и менее крупные батареи, ДОСы и «тобруки», обустроенные прямо на взморье или на скалах над «Омахой». Их амбразуры располагались по сторонам, что давало возможность вести продольную стрельбу параллельно берегу и в то же время обеспечивало защиту от корабельных орудий. Когда высаживался первый эшелон десантников, ДОСы и «тобруки» открыли бешеный огонь по танкам и пехоте.

С точки зрения солдат, выгружавшихся с судов, артподготовка с кораблей оказалась столь же неэффективной, как воздушная бомбежка. Адмирал Морисон считает, что «морякам дали мало времени» и в целом «виновата армия, а не флот», так как «командование войсками не хотело, чтобы артобстрел начался до появления дневного света». По его мнению, час «Ч» следовало перенести на 7.30, чтобы «предоставить морской артиллерии больше времени для обработки береговой обороны».

После того как военные корабли занялись объектами в тылу противника, к выполнению своих задач приступили ДСТ(Р). Лейтенант Юджин Бернстайн командовал головным ДСТ(Р) на «Омахе». За ним следовали еще 13 судов с реактивными установками. На расстоянии 3500 м от берега они выстроились в линию с интервалами в 100 м. Бернстайн немало удивился тому, что флотилия «вышла на намеченные цели точно в назначенное время».

Судовой медик ДСТ(Р) 450 У. Н. Солкин вспоминает, что каждому члену команды выдали по огнетушителю: «Наш капитан стоял в боевой рубке у пусковой кнопки. Мы повисли на надстройке и затаили дыхание. Раздался залп, и что тут началось! Катер будто взорвался. Он сильно накренился, и мы попадали на палубу. Сразу в нескольких местах возникли очаги пожара. Через переборки повалил дым. Здесь-то и пригодились огнетушители. Мы начали заливать языки пламени, которое уже готово было охватить все судно».

«Невозможно описать словами грохот тысячи реактивных снарядов, выпущенных менее чем за минуту, — продолжает рассказывать Солкин. — Мой товарищ сравнил его с ревом урагана. Катер содрогнулся, отпрыгнул назад и моментально стал неуправляемым».

14 000 реактивных снарядов промчались над ботами Хиггинса, шедшими к берегу. «Их мощный гул, — написал историк 29-й дивизии Юзеф Балкоский, — был подобен финальному крещендо величайшей симфонии».

Войскам на ботах Хиггинса казалось, что ни один человек не в состоянии вынести такой огонь. К сожалению, снаряды по большей части упали в прибой. Лишь немногие из них ударились в подножие скалы или взорвались на ровных участках между утесами и берегом. Они подожгли траву, в результате чего появилась небольшая дымовая завеса, детонировали несколько мин, но вряд ли убили хотя бы одного гитлеровца.

Заключительную огневую атаку с моря провели танки «Шерман», подошедшие к берегу на ДСТ. Из-за шторма, дыма, чрезмерного возбуждения экипажей она была также крайне малоэффективной. Конечно, то, что «Шерманы» приблизились к суше на достаточное для стрельбы расстояние, уже можно назвать чудом, свершившимся, кстати, благодаря самоотверженности лейтенанта Рокуэлла, который принял, пожалуй, одно из самых важных решений в день «Д».

Предполагалось, что экипажи ДСТ, направлявшиеся к «Омахе», спустят на воду танки «ДД» в 5 км от берега. Они разделились на две группы. Восемь ДСТ, двигавшиеся слева от флотилии Рокуэлла, действовали в соответствии с планом. В результате затонули 29 из 32 танков. Волны оказались слишком высокими, а техника — чересчур тяжелой. Сыграло свою роль и какое-то глупое упрямство. Танки спускались по рампам в воду один за другим, несмотря на то что передние машины тут же погружались в морскую пучину. Командиры экипажей не могли не видеть, как впереди идущий танк накрывала волна и он исчезал в бурлящей воде. Но приказ есть приказ, и они неукоснительно его исполняли. Шкиперы ДСТ беспомощно наблюдали за происходящим, парализованные ужасом и не способные что-либо предпринять. Это было очень грустное зрелище.

Только шкипер ДСТ 600, младший лейтенант X. П. Салливан, нашел в себе смелость поступить иначе, чем другие капитаны. Увидев, что первый танк из четырех затонул, он приказал команде поднять рампу и подвести судно вплотную к берегу. Таким образом ему удалось сохранить три машины, которые, сойдя на берег, оказали огневую поддержку пехотинцам, высаживавшимся в секторе «Изи-Грин»[53].

Лейтенант Рокуэлл в секторах «Дог-Уайт» и «Дог-Грин» принял аналогичное решение для всей флотилии ДСТ. Он воспользовался танковой рацией и, несмотря на запрет выходить в эфир, связался с капитаном Эддером из 743-го танкового батальона, находившимся на соседнем ДСТ. Лейтенант приготовился к спору, поскольку полагал, что Эддер предпочтет следовать приказу. (Что касается радиосвязи, Рокуэлл позднее заметил: «Тогда мне ничего не оставалось, как взять на себя ответственность, чего бы мне это ни стоило. Этого требовали интересы нашего общего дела — вторжения».)

Рокуэлл с облегчением вздохнул, когда Элдер с ним согласился.

— Я не думаю, что это у нас получится, — сказал капитан. — Но все же попробуйте.

Лейтенант флажками передал капитанам семи остальных ДСТ, чтобы они подняли рампы и шли к берегу. Самые нетерпеливые экипажи сразу же открыли стрельбу по скалам.

Флотилия Рокуэлла выстроилась в одну линию. На ДСТ 607 шкипер не понял его команду и растерялся. Младший лейтенант Сэм Грандфаст в свое время был бойскаутом и мог «читать» азбуку Морзе быстрее сигнальщика. Он вспоминает: «Капитан безмолвствовал. Сигнальщик посмотрел на меня, я на него. И мне пришлось взять на себя управление судном. Я сообщил, что мы выполняем указание и идем к берегу».

Но ДСТ 607 подорвалось на мине. «Мы буквально взлетели в воздух, — вспоминает Грандфаст. — Капитан погиб, как и большинство членов команды. Ушли на дно четыре танка. В живых остались только я и еще два человека. Несколько месяцев я пролежал в госпитале. Хирурги латали меня, как могли».

Матрос Мартин Ваарвик служил на катере Рокуэлла — ДСТ 535. Он в носовом отсеке разогревал мотор «Бриггс энд Страттон», с помощью которого моряки опускали рампу. Крайне важно было сделать это вовремя. Если трап сбросить слишком рано, то танкам придется нырять в воду на большой глубине, если очень поздно, то они не успеют в нужный момент поддержать высадку 116-го пехотного полка.

Вокруг стоял невообразимый грохот. Позади ДСТ палили линкоры и крейсеры. Стреляли эсминцы, расположившиеся вдоль коридора, по которому двигался десантный флот. В небе гудели самолеты. Когда Рокуэлл приблизился к берегу, заухали реактивные установки на ДСТ(Р). На его ДСТ танкисты завели двигатели.

Невозможно было не то что говорить, но и думать. Дым застилал ориентиры на местности. Когда ветер немного его разогнал, Рокуэлл увидел, что судно отнесло на восток. Он взял право руля и прибавил скорость. Другие капитаны последовали его примеру. Когда корабельная артиллерия затихла, флотилия Рокуэлла находилась уже напротив секторов «Дог-Уайт» и «Дог-Грин». Танки яростно поливали огнем взморье.

К этому решающему броску Рокуэлл готовился последние два года. Для его осуществления и были созданы ДСТ. К удивлению лейтенанта, того, о чем он постоянно думал, не произошло. Рокуэлл полагал, что противник встретит его ДСТ снарядами. Однако пока немецкие орудия молчали.

В 6.29 Рокуэлл дал сигнал Ваарвику опустить рампу. ДСТ 535 первое из всех десантных судов выгрузило на берег боевую технику. Ваарвик помнит, как танки, «лязгая гусеницами, сходили по трапу: „Они, сползая со стальной палубы, производили несусветный грохот“. У прибоя было неглубоко, всего около метра.

Один танк вырвался вперед, рассекая буруны и карабкаясь на песчаный пляж. Волны догоняли его и скатывались обратно. Танкисты открыли стрельбу. Наконец оживились и немцы. Справа палило 88-мм орудие. Рокуэлл видел, как снаряды поочередно ударили по трем десантным судам. Он ожидал, что следующим будет его ДСТ, которое стояло неподвижно, приткнувшись к берегу: бей, не промахнешься. Но с рампы сошел последний танк. Ваарвик поднял трап, а немцы перенесли огонь с ДСТ на танки.

И тогда, говорит Рокуэлл, «чтобы выскользнуть из этого ада, мы применили известный с давних пор флотский трюк». Он сбросил якорь, когда подошел к пляжу. Теперь же лейтенант запустил мотор, и цепь, наматываясь на барабан, потянула катер в море. Пока Рокуэлл с помощью якоря пятился назад, танки, которые он сумел доставить в Нормандию, уже обстреливали немцев из своих 75-мм пушек и 12,7-мм пулеметов. ДСТ 535 отчаливат от берега, а боты Хиггинса в это время начали высаживать 116-й пехотный полк. Их пути разошлись в 6.30, в час «Ч».

В «гнезде сопротивления» «ВН-62» над выездом у Колевиля рядовой Франц Гоккель чувствовал себя далеко не лучшим образом. В 4.00 ему приказали залечь у пулемета, но «вокруг стояла мертвая тишина». Он подумал: «Еще одна ложная тревога? А может быть, на этот раз настоящая?» Время тянулось томительно долго: «Мы во всеоружии ждали атаки и дрожали от холода в нашем тонком летнем обмундировании. Повар приготовил для нас подогретое красное вино. Появился сержант и распорядился:

— Когда они подойдут, не торопитесь, сразу не стреляйте».

С первыми проблесками рассвета в небе загудели бомбардировщики, а в море на горизонте показалась военно-морская армада. «Крохотные десантные катера, крохотные военные корабли и большие военные корабли» — все они надвигались прямо на блокгауз: «Нескончаемая эскадра. Тяжелые боевые корабли шли, как на параде». Гоккель старался сосредоточить все свое внимание на пулемете, проверяя и перепроверяя его готовность.

Корабельные орудия открыли огонь: «Залп за залпом обрушились на наши позиции. Нас заволокло дымом. Высоко в воздух взлетали бетонные обломки. Земля содрогалась под ногами. В глаза и уши набилась пыль. На зубах скрежетал песок. А ждать помощи было неоткуда».

Артобстрел усилился: «Утренний рассвет, поднимавшийся над приближающимся десантным флотом, предвещал нам скорую гибель. Мы скорчились около пулеметов и орудий и чувствовали себя маленькими и беззащитными. Я просил Бога, чтобы он не дал мне погибнуть». Гоккель удивился, когда узнал, что после прекращения артобстрела в его взводе никого не убило, насчитали только несколько раненых.

Потом «вдруг ожил прибой»: «К берегу быстро подходили десантные суда. Один из солдат выскочил из дыма и пыли и прокричал мне:

— Франц, смотри! Они идут!»

75-мм орудие ударило по американскому танку. Тот огрызнулся огнем. Снаряды взорвались внутри каземата и вывели из строя немецкую пушку. На «Омахе» часы показывали 6.30.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх