• Византия
  • Мир ислама
  • Христианский мир (Chretienite)
  • Раскол поля
  • Великая степь
  • Египет и четыре знамени
  • Мамлюки
  • Между Дальним и Ближним Востоком
  • Маньчжуры и монголы до и после пассионарного толчка
  • "Люди длинной воли"
  • На два порядка ниже
  • "Как все это произошло?"
  • Действующие лица (на суперэтническом уровне)

    1. Византия. Родилась на вероисповедной основе в Передней Азии во II в. н. э. Пережила подъем и надлом своей этнической системы соответственно в V и VI вв. н. э. и находилась к описываемым событиям в инерционной фазе, существуя за счет накопленных богатств и культурных традиций. Возраст суперэтноса — старость.


    2. Мир ислама.

    Возник в VII в. в Аравии и охватил южные страны от Памира до Испании включительно. В XII в. переживал надлом — переход от фазы расцвета (акматической) к фазе инерционной. Былая целостность мира ислама раскололась на отдельные государства. Решающей силой их стали на востоке тюрки, а на западе — берберы. Возраст — болезнь при переломе от зрелости к старости.


    3. Романо-германский христианский мир.

    Возник в результате распада франкской империи Карла Великого в IX в. и составлял многонациональную мозаическую целостность, для которой была характерна борьба пап с императорами Священной Римской империи германской нации. Возраст — молодость.


    4. Реликты древнего степного этногенеза,

    начавшегося в III в. до н. э.: потомки сарматов — аланы, потомки динлинов — куманы, они же — кыпчаки, они же — половцы, потомки кангаров — печенеги на западе и канглы на востоке, и гузы, они же торки. Вне возраста.


    5. Монголы.

    Возникли одновременно с маньчжурами (чжурчжэнями) в XII в. и потому находились в фазе этнического подъема. Возраст суперэтноса — юность.


    6. Древняя Русь

    — ровесница Византии. Данные о ней в этой работе не приводятся.


    Место действия — Палестина

    Время действия — тринадцатый век

    Византия

    Не только каждый организм, но и каждый этнос, а тем более суперэтнос проходит инкубационный период развития, когда он незаметен не только для окружающих, но и для самого себя. Таковы были отдельные разбросанные христианские общины, осуществлявшие связь друг с другом путем переписки. Долгое время римские авторы их не замечали или игнорировали. И только огромное количество доносов, поступавших от обывателей из Антиохии, Тарса, Александрии, Эфеса заставило римское правительство сначала заметить, а затем и запретить христианские общины.

    Правда, это запрещение выглядело несколько странно. Император Траян определил принадлежность к христианской общине как преступление, заслуживающее смертной казни. Но вместе с тем он запретил принимать доносы на христиан, а казнить их велел исключительно по личному заявлению. И хотя такие добровольные мученики находились, физически христианство, за исключением отдельных кратковременных периодов жестоких гонений, развивалось беспрепятственно. Уже в середине II в. христианский философ Юстин вел открытый диспут с представителями эллинской философии, возражая против по-литеизма.

    Через сто лет число христиан увеличилось настолько, что они заняли все места в школах, судах, рынках, легионах, оставив язычникам только храмы. Так сложилась новая целостность, именовавшая себя «этнос по Христу».

    В 312 г. цезарь Галлии, Константин, в борьбе со своими соперниками оперся на христиан, гарантировав им веротерпимость: Миланский эдикт 313 г. Затем в Никее в 325 г. состоялся собор, который окончательно превратил Римскую империю в христианское царство.

    Далеко не все римляне приняли новое вероисповедание и, что важно, новый стереотип поведения. Жители западных провинций и даже Италии сохраняли веру в старых богов.

    Эти области без труда были захвачены, а жители покорены. А активная часть у себя на родине, на Востоке, обрела новую энергию, утраченную задолго до римского завоевания, и сумела отстоять не только свои границы, но и распространиться за их пределы.

    Однако это распространение было несколько необычно. Это было не завоевание, не промышленное овладение, не навязывание чужой культуры народам — а трансплантация, распространение своего мировоззрения далеко за пределы государственных границ. Византийцы обратили в православие кельтов Ирландии и воинственных горцев Аксума (ныне Абиссиния). Сирийские монахи проникали до Китая и хотя не удержались в самой Срединной империи, но превратили в христиан часть кочевников Монголии и Туркестана.

    Македонские и греческие монахи приобщили к своей культуре и религии свирепых славян Балканского полуострова и побережий Днепра и Дона, русов и алан. Крошечная Византия превратилась в суперэтнос мирового значения.

    Но как пар, вырвавшийся из котла, где он находился под огромным давлением, так и пассионарная энергия, распространившись вокруг, потеряла силу своего натиска. Если в IV–VIII вв. внутри самой Византии горели страсти и люди спорили о природе воплощения, об ипостасности, о том, следует ли уважать искусство, почитать иконы или оставить живопись как второсортное занятие, то уже в IX в. 20-миллионное население империи охладело к интеллектуальным проблемам и предпочитало роскошную жизнь в самом богатом городе тогдашнего мира — Константинополе.

    Но культура имеет свою инерцию. Пассионарность, имевшая накопления — храмы, библиотеки, армию, судопроизводство — обеспечивала этнической системе Византии видимое процветание. Но ему мешало прогрессивное загнивание Константинопольского синклита — совета высших чиновников.

    Уже в XI в. на престол Византии возводились беспринципные фавориты. Среди них были пьяницы, развратники, бесталанные чиновники. И наконец, в 1071 г. красавец армянин Роман Диоген был предан собственными командующими отдельными армейскими частями и попал в плен к туркам-сельджукам. Непопулярность Константинопольского синклита была такова, что большая часть Малой Азии предалась Алп-Арслану.

    Тем самым Византия утратила территорию, откуда она произошла, — Малую Азию. В незахваченной части страны возникла открытая война между интеллигенцией, высшими чиновниками и воинственными пограничными латифундистами. Последние и победили.

    Алексей Комнин занял столицу, причем, по словам его дочери Анны, блестящего историка, воины расправлялись с населением Константинополя как с жителями взятого чужого города. Кто были эти люди? Оказалось, что Комнины: Алексей, Иоанн, Мануил использовали наемников — франко-нормандцев из Сицилии, печенегов и половцев с берегов Дуная, армян, грузин, сербов — кого попало. С помощью этой армии, отплатив ей богатством, накопленным за прошлые века, Комнины сохраняли независимость Византии до тех пор, пока последний Комнин не занялся убийством своих сограждан. У тех еще хватило энергии убить тирана. Но оставшиеся довели страну до падения, возвели на престол трусливых и аморальных Ангелов.

    В 1204 г. крестоносцы, отчаявшиеся победить мусульман, захватили Константинополь, подвергли его полному разграблению и создали на обломках его Латинскую империю. Но тут сказали свое слово жители Трапезунда, Никеи, Эпира.

    К 1260 г. итало-французский гарнизон Константинополя понял свое бессилие перед мужеством никейских, эпирских и болгарских воинов. В 1261 г. Константинополь снова стал греческим.

    Что из этого вытекает? Народы, связанные со своей землей, куда более способны к сопротивлению вражеским вторжениям, к регенерации, восстановлению своей культурной жизни.

    А ведь кроме Византии православными странами были Киликия, Грузия, вернувшая себе самостоятельность, а также Сирия, Месопотамия, Египет, находившийся под владычеством мусульманского этнического меньшинства, и — что самое удивительное — Центральная Азия, где три четверти кочевников были христианами несторианского направления.

    Именно последние составили основную силу Монгольского улуса, где царствовала династия Чингисидов, весьма сочувствовавшая своим христианским подданным. Христианские симпатии были у трех царевичей — Хубилая, Ариг-буги и, по-видимому, у Батыя. Сын Батыя Сартак был откровенным несторианином. И только царевич Хулагу предпочел буддизм, хотя его жена Докуз-хатун и ближайшие нойоны были несториане.

    Так восточнохристианская целостность сталкивалась с двумя равными ей по значению — мусульманской и римско-католической. Кочевники в этой сложной композиции играли особую роль.

    Мир ислама

    Названия обманчивы. Слово «ислам» обозначает одно из исповеданий монотеизма. Оно же выступает как наименование огромной суперэтнической целостности, особой культуры и системы государственных образований и мировоззрений. Но, что очень важно, в этой системной целостности (суперэтнической) далеко не все были мусульманами, хотя и числились таковыми. Речь идет не об иноверцах, а о членах мусульманской общины, претендовавших на правоверие. Этому обстоятельству стоит уделить внимание. По библейской легенде, арабы произошли от наложницы Авраама — Агари, и их сына Исмаила. Авраам, родив от жены своей Сарры Исаака, выгнал Агарь и Исмаила в пустыню. Исмаил нашел источник воды, чем спас свою мать и себя, но неприязнь между его потомками и потомками Исаака сохранилась. И ведь не исключено, что сама легенда сохранена для объяснения той вражды, которая разделяет эти этносы с XVIII в. до н. э., хотя, казалось бы, ссориться им было не из-за чего.

    До VI в. арабы вели себя тихо. Одни пасли верблюдов — бедуины, другие в оазисах разводили финиковые пальмы и работали проводниками купеческих караванов через Каменистую Аравию — Хиджас, третьи умиротворенно жили в Йемене, подвергаясь время от времени вторжениям абиссинцев или персов. Но все они находились в гомеостазе (равновесии с ландшафтом) и были далеки от участия в исторических событиях, хотя постоянная война Рима с Ираном протекала на границах их страны.

    Этногенетический взрыв, подобный взрыву, создавшему Византию и вызвавшему Великое переселение народов в Европе, в Аравии наступил в VI в. и протекал одновременно в Синде, Тибете, Северном Китае, Корее и Японии.

    Итак, Аравия в V–VI вв. была раздроблена и бессильна. Именно это открыло в нее двери для самых разнообразных культурных влияний. В город Ятриб — будущую Медину — убежали от римлян уцелевшие евреи, туда же устремились христианские еретики, там уже учили арабов зороастризму персидские маги, а вокруг бродили по пустыне бедуины, поклонявшиеся звездам и особенно Зухре — планете Венера. В торговой Мекке святыней был камень, упавший с неба, — метеорит. Но мекканцы были люди практичные. Они принимали в свой город паломников, дозволяли им поклоняться черному камню, а финики и воду продавали по повышенным ценам. Так, в благодатной тишине, жила Аравия, пока не начала раскаляться внезапно возникшим внутренним жаром.

    Поэзия была для арабов так же насущно необходима, как для греков музыка, для негров банту — танец, для славян — песня и т. д. А раз так, то первыми пассионариями в Аравии стали поэты.

    В VII в. поэтов вытеснили и убили религиозные фанатики, сплотившиеся около пророка Мухаммеда. Они победили мекканских купцов и бедуинов пустыни и евреев Ятриба, переименованного в «Город пророка» (Медина-тун Наби), потому что не жалели жизни ни своей, ни чужой. Порыв их был столь силен, что они сокрушили великий Иран и отторгли от Византии Сирию и Египет.

    Но, приняв ислам на словах, мекканские купцы и бедуины в душе оставались равнодушны к теологии. Победившие их сектанты, руководимые халифами (наместниками пророка) Абу-Бекром и Омаром, были большинству арабов несимпатичны, хотя завоевания этих халифов приносили громадные доходы от грабежа покоренных стран и работорговли. Так в халифате создались две этнопсихологические доминанты. К одной из них принадлежали фанатики — истинные мусульмане, а к другой — лицемеры, потомки врагов Мухаммеда, принявших ислам под угрозой гибели еще при жизни пророка.

    Эти силы не могли не столкнуться в смертельной схватке. Она произошла в 660 г., и победили лицемеры. Вождь их, Моавия ибн Абу-Суфьян, основал династию Омейядов и перенес столицу из Медины в Дамаск, а его противники образовали партию погибшего халифа Алишият Али и стали называться шиитами, буквально — «партийными». Фанатиков сменили политики.

    Победа Омейядов легко объяснима. Пассионарные люди были на обеих сторонах. Разделяли их только психологические доминанты, а сделать выбор мог каждый по своей воле. Большинство предпочло успех и богатство мученической смерти за религию, навязанную им силой. Вот почему Омейяды сидели на троне халифов и обращали избыточную энергию своих соплеменников на завоевания Средней Азии, Закавказья, Северной Африки, Испании и Аквитании. 90 лет они шли от победы к победе, что их и погубило.

    Халифы Дамаска покорили столько народов, что в халифате сами арабы превратились в господствующее меньшинство. Но так как всем покоренным рекомендовалось принимать ислам, чтобы не платить тяжелый налог харадж, то количество лицемерных мусульман выросло, а этнос, объединенный Мухаммедом, превратился в суперэтнос. И в VIII в. выявилась крайняя несправедливость: господствующие лицемеры в ряде внутренних войн истребили большую часть искренних мусульман и дали возможность размножиться другим лжемусульманам неарабского происхождения, не дав однако, им никаких прав. Те нашли вождя, Абу-Муслима, перса, который поднял народ на борьбу за потомков дяди пророка — Аббаса, против узурпаторов. Его поддержали буквально все, и в 750 г. последний омейядский халиф Мерван II погиб в Африке, а его родственники были убиты. Обыватели победили потомков воинов, задавив их массой.

    Новый халифат — Багдадский — стал уже не арабским, а арабо-персидским, почти копией царства Сасанидов, если бы те сменили религию. Аббасиды уже не завоевывали земли, а теряли их. Уцелевший Омейяд Абдурахман отделил Испанию и стал там самостоятельным халифом в 756 г. Затем отпали Алжир — в 777 г., Марокко — в 789 г., Ифрикия (Тунис) — в 800-м, Систан — в 867 г. и Средняя Азия — в 900 г. Аналогичный развал шел и в Сирии, Месопотамии, Аравии, Иране. Мятежники доходили до ворот Багдада.

    К 900 г. обыватели проявили полную неспособность защищать свою страну, свои дома и семьи и уж тем более свою веру от внешних и внутренних врагов. Но денег в Багдаде было много и можно было нанять защитников — храбрых тюрок и берберов.

    Те сначала помогли, но вскоре взяли власть в свои руки и стали менять халифов по своей воле, а багдадское население разгонять и грабить. Некоторое время с тюрками соперничали горцы Дейлема, языческой страны на южном берегу Каспия. Дейлемиты никогда никому не покорялись, но в X в. приняли шиизм. Эти были грубее тюрок. Поэтому, когда в 1055 г. из Средней Азии пришли туркмены-сельджуки, уцелевшие арабы вздохнули свободно.

    Первые сельджукские султаны оставили духовную власть в руках Аббасидов, а светскую взяли себе и захватили христианские страны: Армению, Малую Азию и Антиохию в Сирии. Но их султанат распался на много мелких эмиратов, и натиск их на запад ослабел. Однако сельджуки без труда, как бы между делом, остановили крестоносцев, отняли у них Эдессу и Иерусалим и прижали их к приморским крепостям. В XII в. рыцарство всей Западной Европы оказалось слабее, даже несмотря на то, что восточные силы сельджуков были связаны у себя на родине войнами с дальневосточным народом кара-киданей и племенами гузов (предки части казахов). Обе войны были сельджуками проиграны, а их султанат пал.

    И тогда, на фоне всеобщего развала, инициативу перехватил маленький оазис Хорезм, где правили грубые тюрки, ставшие из рабов-гулямов сначала командирами отдельных отрядов, а потом государями, с титулом «хорезмшах». Один из них, Мухаммед, подчинил себе весь Иран и Среднюю Азию, опираясь на свирепых воинов из племени канглов (печенегов), карлуков и гузов. Режим его был тяжел, но восстания он подавлял жестоко, благодаря чему поддерживал видимый порядок.

    Но в 1216–1219 гг. случилось нечто неожиданное: султан западных кочевников, кондотьеров, мусульман, столкнулся с ханом восточных кочевников, образовавших в 1206 г. племенной союз — Монгольский улус. Силы султана были вдвое, а резервы в десять раз больше, чем у хана. Но хан победил, можно думать, неожиданно даже для себя.

    Сначала монголы хотели закрепиться на рубеже Амударьи, но сын погибшего Мухаммеда Джелял ад-Дин, человек исключительно храбрый, сильный и жестокий, объявил монголам джихад (священную войну) и… немедленно опустошил Грузию. Затем он велел всем сельджукским эмирам подчиниться ему, а когда те отказались, пошел на них войной и был разбит. В 1231 г. монголы возобновили наступление, Джелял ад-Дин был снова разбит и убит, а монголы оккупировали Иран и Малую Азию. Здесь они нашли союзников в лице армян и сирийцев — христиан, изнывавших под гнетом мусульман.

    Подведем итог. Арабы на подъеме этногенеза создали грандиозную теократическую империю, персы пропитали ее древней, высокой культурой, тюрки отстояли ее границы от контрнаступления византийцев и вторжения крестоносцев. Регион, условно именуемый «мир ислама», был обширен, богат, образован, терпим к иноверцам, но жизнь в нем была кошмаром! Почему? Об этом скажем особо. А пока отметим, что ситуация, сложившаяся на Ближнем Востоке, не была делом случая. Тот же самый процесс происходил на Дальнем Западе мусульманского мира, т. е. в Испании и Африке. Только там в Кордове реяло зеленое знамя Омейядов, а не черное — Аббасидов.

    Очевидно, кратко описанный нами процесс был закономерностью исторического развития всех стран и народов мусульманского мира, а может быть, не только мусульманского. Византия тоже на седьмом веке от рождения утратила Сирию и Армению, Египет и Карфагенскую область, Италию и Северную Иллирию. А на христианском Западе аналогичный процесс начала этногенеза возник только на рубеже VIII–IX вв., и сложившиеся там этносы еще не достигли критического возраста, пройденного Византией и переживаемого исламским миром.

    Христианский мир (Chretienite)

    Положение Западной Европы долгое время было предельно жалким. Потомки римских граждан изнывали под властью жестоких завоевателей: готов, вандалов, бургундов, лангобардов, аланов, свевов. Все эти этносы зародились и сложились в природных условиях, совсем не похожих на те, в которые их забросила историческая судьба. Из дубрав Прибалтики, с берегов сурового моря, окаймленного песчаными дюнами, эти люди попали в выжженные солнцем горы Атласа и Сьерра-Морены, в лавровые рощи Италии, на склоны Альп и берега Роны и Гаронны. Установить непосредственный контакт с непривычной окружающей средой варвары не успели, ибо предпочитали жить за счет местного населения, ограбляемого систематически и беспощадно. Победители даже не пытались слиться с покоренными, которых они презрительно называли «волохи».

    Но за все надо платить! За чванство — особенно. Все перечисленные народы и созданные ими королевства исчезли, ибо оказались нестойкими. Исключение было одно — франки, которые не переселялись, а расселялись. Точнее, франки не меняли вмещающий ландшафт, а только расширяли его. И они не принесли в покоренные страны своего мировоззрения — арианства, а, будучи язычниками, приняли местное — православие, причем бездумно и, по сути дела, формально. Поэтому они разлагались медленнее прочих германских племен, благодаря чему были в состоянии подчинить себе ту часть Западной Европы, которая не была захвачена арабами, греками, славянами и аварами. Так создалась в VIII в. Каролингская империя.

    В эти же века дружины саксов и англов как наемные войска были приглашены бриттами в покинутую римлянами Британию. Они быстро взяли власть в свои руки, хозяев частью перебили, частью оттеснили на западный берег острова, но, подобно прочим племенам эпохи Великого переселения, раздробились на семь королевств, диких и враждебных друг другу.

    Англо-саксонская анархия и франкская тирания стоили друг друга. Фазу этногенеза народов Западной Европы начала IX в. правильнее всего назвать «обскурацией».

    И тут вдруг произошел новый взрыв этнической деятельности, новое «начало», подобное уже описанным выше. Одновременно возникли три феномена. Из фиордов Норвегии и с берегов Дании стали отплывать эскадры викингов, оставлявших на родине своих родных и близких — трудолюбивых хевдингов. Викинги большей частью гибли в походах, но скандинавские юноши продолжали идти на смерть с 793 по 1066 г.

    В империи франков возникли мощные сепаратистские движения на национальном принципе. Внуки Карла Великого, разорвавшие железный обруч империи, были просто вывесками, ибо сам процесс осуществляли народные ополчения.

    В 843 г. в Страсбурге впервые были зачитаны для воинов «клятвы» на французском и немецком языках, а не по-латыни. Этим было установлено существование французов и немцев вместо волохов и тевтонов. Королевские домены продолжали дробиться до XI в., опять-таки по национальному признаку. Во Франции появились Бретань, Нормандия, Гиень, Гасконь, Прованс, Лангедок, Бургундия — как этносы, лишь юридически и формально связанные с маленьким Парижским графством, сюзерен коего носил титул «король». Также разделились Германия и Италия, но всех их объединяло одно — они были членами единого «христианского мира», в который не принимали схизматиков-греков и не признававших папский престол ирландцев, не говоря о славянских язычниках и мусульманах. Так создался романо-германский суперэтнос, полный энергии и честолюбивых планов.

    Раскол поля

    Появление чего-либо нового неизбежно влечет за собой деформацию старого. Если до VIII в. культурный мир Средиземноморья был единым, то с появлением романо-германской целостности он раскололся надвое. Политическая раздробленность существовала и раньше, но христианская религия потомков римлян была одна, что и сближало их в борьбе с исламом и северными язычниками.

    Лишь с середины IX в. возникли разногласия между Западом, претендовавшим на кафоличность, вселенскость, и ортодоксией Востока, Византии. Относится ли это явление целиком к культуре и культурогенезу? Нет! Догматические принципы изменились минимально, и тонкости их были непонятны большинству верующих. Следовательно, они не могли их волновать. Спор папы Николая I с патриархом Фотием представлялся современникам как очередная склока среди прелатов и был быстро забыт. Войны между византийскими императорами и Каролингами, королями Франции и Германии, не возникали, ибо и те и другие боролись с агрессией ислама. И тем не менее глубина раскола росла, хотя бессмысленность его была очевидна всем.

    Понятен этот феномен вражды лишь на этническом, точнее, на уровне выше этнического — суперэтническом, при котором и Византия и Западная Европа рассматриваются в целом, без внутренних региональных особенностей. Византия прожила свое тысячелетие крайне активно, и теперь ее развитие было инерционным. На Западе же наступила фаза этнического энергетического подъема, мучительная фаза, как всякое творчество. После 1054 г. — года официального разделения церкви на западную и восточную, французы и немцы уже не были официально единоверцами греков и болгар. Но поверить в это не могли как «западники», так и «восточники». Однако когда в конце XI в. они столкнулись, то греки показались французам еще более непохожими на них, чем мусульмане, к которым рыцари привыкли в Сицилии и Испании.

    Третьей точкой, где прослеживается этногенетический взрыв, была Астурия, горная страна на берегу Бискайского залива. Туда отступили теснимые арабами христиане и так там смешались, что не стало ни готов, ни свевов, ни иберов, ни римлян, а стали испанцы, в середине IX в. предпринявшие попытку освободить свою страну от мусульман. Они дошли до реки Дуэро, были разбиты, отброшены в горы, но с этого времени началась реконкиста — отвоевание родины у захватчиков.

    И ведь вот что характерно: несмотря на все выгоды централизации, христианская Испания распалась на полдюжины крошечных государств, подобно другим странам Западной Европы. Такое разделение страны затянуло реконкисту до 1492 г., но децентрализация была способом существования в христианском — западноевропейском — суперэтносе.

    Если в мире ислама избыточная энергия этносов проявилась в шиитских восстаниях, в Византии — в религиозных спорах и дворцовых переворотах, то в христианском мире она выливалась в феодальные войны. Они были хроническим бедствием, хуже чумы, наводнений и голода населения. Беда была в том, что воевали не только сами феодалы, но и горожане, альпийские пастухи, прелаты и ересиархи, папы и императоры, короли и узурпаторы, короче — все, кто мог держать в руках оружие. Это и называется по этногенетическому счету времени пассионарным подъемом.

    Так, этническая система Западной Европы в фазе подъема XI–XII вв. выходила за границы своего ареала. Немцы и датчане нападали на западных славян, правда, с минимальным результатом. Испанцы давили на арабов. Французские нормандцы захватили Англию и Сицилию. И наконец, стихийное движение людей в разных концах Европы охватило весь христианский мир: начался крестовый поход.

    Крестоносцы собирались в Святую землю к Гробу Господню. Послушаем аббата Гвиберта Ножанского: «По закрытии Клермонского собора — а он был созван в ноябре месяце (1095 г.), в восьмой день после праздника святого Мартина, — по всем провинциям Франции разнеслась о нем большая слава, и каждый, кому быстрая молва доставляла папское предписание, шел к своим соседям и сородичам, увещевая (их) вступить на стезю Господню, как называли тогда ожидаемый поход.

    Уже возгорелось усердие графов, и рыцарство стало подумывать о походе, когда отвага бедняков воспламенилась столь великим рвением, что никто из них не обращал внимания на скудность доходов, не заботился о надлежащей распродаже домов, виноградников и полей, всякий пускал в распродажу лучшую часть имущества за ничтожную цену, как будто он находился в жестоком рабстве или был заключен в темницу и речь шла о скорейшем выкупе.

    …В прежние времена ни темницы, ни пытки не могли бы исторгнуть у них того, что теперь сполна отдавалось за безделицу… Многие, не имевшие еще сегодня никакого желания пускаться в путь… на другой день, по внезапному побуждению… отправлялись вместе с теми… Что сказать о детях, о старцах, собиравшихся на войну? Кто может сосчитать девиц и стариков, подавленных бременем лет? Все воспевают войну… все ждут мученичества…» [Описание взято из хроники аббата Гвиберта Ножа<%1>нского «История, называемая Деяния Бога через франков. Книга II., гл. VI].

    «Весь Запад, все племена варваров, сколь их есть по ту сторону Адриатики вплоть до Геркулесовых столпов, — пишет в «Алексиаде» Анна Комнина, дочь императора, — все вместе стали переселяться в Азию. Они двинулись в путь целыми семьями и прошли всю Европу».

    Понимали ли крестоносцы, на что они идут? Может быть, кто-то из них и понимал опасность, да и тщетность этого похода, но, увлеченный стихийным потоком, шел на верную гибель вместе с остальными. Из неорганизованной массы, ведомой Петром Амьенским и рыцарем Вальтером Голяком, уцелели единицы — те, кто успел бежать от сельджукских сабель. Организованное рыцарское ополчение Готфрида Бульонского, Раймунда Тулузского и Боэмунда Тарентского — все французы — одержало несколько побед над мусульманами и заняло Иерусалим, но из 110 тысяч воинов, переправившихся через Босфор, до Иерусалима дошло 10 тысяч. Часть их погибла при штурме города, хотя гарнизон Иерусалима состоял из одной тысячи египетских мамлюков.

    И на этом успехи крестоносцев, отборного воинства католической Европы, прекратились. Сельджуки, уже потерявшие импульс своего этнического натиска, а с ним общую организацию, качество руководства и даже поддержку своих восточных соплеменников, а равно арабов и персов, отмахивались от крестоносцев, спокойно разбивая их в небольших стычках. Крестоносцы оказались в этой войне небоеспособными. Они привлекали на помощь армян и ливанских христиан-маронитов. Шли из Франции, Германии, Италии в Палестину и Египет подкрепления.

    Однако всех сил рыцарской Европы хватило лишь на то, чтобы удержать несколько прибрежных крепостей, получавших постоянную поддержку со стороны моря. Иерусалим был утрачен крестоносцами в октябре 1187 г. 2 октября войска султана Салах ад-Дина вошли в него. Но в феврале 1229 г., по мирному договору султана Египта и Фридриха II, Иерусалим, а также Вифлеем и Назарет были переданы крестоносцам. В 1244 г. Иерусалим и округа снова были утеряны крестоносцами.

    Было ясно, что агрессия Европы на Ближнем Востоке захлебнулась. И тогда вступили в игру монголы и куманы (половцы).

    Великая степь

    Как ни странно, но в надвигающейся трагедии приняли участие люди, которым она должна была быть совершенно безразличной. На северных окраинах Византии и Сельджукского султаната жили кочевники, долгое время изображавшиеся европейскими авторами как бесчисленные скопища, подобные саранче. На самом же деле в степях жили три немногочисленных этноса, очень древние и потому не агрессивные: гузы, по-русски — торки; канглы, по-русски — печенеги и кыпчаки, или куманы, по-русски — половцы.

    Взрыв этногенеза, породивший их, имел место в III в. до н. э. Тогда же возникли, вернее, оформились как этнокультурные системы хунны — в степях современной Монголии, и сарматы — в современном Казахстане. История восточных кочевников описана Л.Н. Гумилевым в «Степной трилогии» — «Хунны в Китае» (М., 1974), «Древние тюрки» (М., 1967) и «Поиски вымышленного царства» (М., 1970). Но вот о западных кочевниках надо сказать особо, поскольку к нашей теме они имеют непосредственное отношение.

    Гузы жили в бассейне Урала, по границе тайги и степи. В то время в степи, ныне распаханной, было много сосновых боров, подобных островам в открытом море. Один из таких «островов» остался — это сосновый бор с озерами в Кокчетавской области Казахстана — курорт Боровое. Лес в степи — великое благо. В нем устраивают скот во время буранов, берут материал для изготовления телег. Там ловят орлов — орлиное перо шло на оснастку стрел, ловят соколов для охоты на волков. Хозяйство гузов было органичным, а идея прогресса техники отсутствовала, поскольку жизнь их базировалась на природе, с которой гузы не воевали, а жили в прекрасном равновесии.

    Южнее, между Балхашем и Аралом, располагалась держава Кангюй — по-китайски, или Кангл — на языке тюркском. Это была тоже редко населенная страна, но, видимо, культурная и самостоятельная. Жители ее назывались по-тюркски «кангл-эр» (кангюйские мужи), но уже в VIII в. их стали называть «пацзынак» — по-гречески, или печенеги — по-русски.

    Они не ладили ни с гузами, ни с третьим кочевым этносом — кыпчаками, обитавшими на склонах Алтая и в Барабинской степи, где растительность напоминает богатые пастбища по обоим берегам реки Дон, да и сам Иртыш своим положением в степи напоминает Дон.

    Все три этноса были европеоиды по своему антропологическому типу, тюркоязычны, воинственны, но не агрессивны, ибо уже вступили в фазу гомеостаза, когда инерция создавшего их этнического толчка иссякла, а жизнь идет по традиции, пока ее не нарушит какое-либо постороннее воздействие. Чаще всего таким воздействием бывает вторжение иноплеменников, но арабы в такую далекую степь не приходили, Хазарский каганат на Волге был заинтересован в мире со степняками, а Тюркский каганат был занят постоянной войной с Китаем.

    Беда пришла с неба, и весьма неожиданно. В IX–X вв. степную зону Евразии постигла вековая засуха, ибо орошающие степь циклоны сместились к северу. Как уже было сказано, в степи шла трехсторонняя война, малая, но постоянная. Для степной войны необходимо иметь откормленных коней и много баранов, чтобы не голодали воины. Поэтому состояние пастбищ определяет возможность победы. Значит, засуха, влияя на произрастание трав, либо способствует, либо мешает военным успехам кочевых народов, причем в большей степени, нежели оседлых, ибо те могут создать запасы зерна, хотя бы на несколько лет, а кочевники этих возможностей лишены.

    В X в. больше всех пострадали от засухи экстрааридные степи современного Центрального Казахстана. Большая часть их превратилась в пустыню. Канглы вынуждены были покинуть родину. Часть их поселилась во владениях хорезмшахов, приняла ислам и стала называться просто канглы, а другая часть переправилась в 889 г. в Причерноморье и долгое время сохраняла самостоятельность, даже будучи зажата двумя великими державами: Византией и Русью. Руси эта часть канглов боялась меньше, чем соседей — кыпчаков.

    Гузы тоже пострадали от засухи и ушли частью в верховья Амударьи, в окрестности Балха и Мазари-Шерифа, а частью на Волынь (нынешняя Украина), где подчинились киевским князьям. Они образовали военно-поселенческий «торческий пояс» (торками звали гузов) — границу, обороняемую кочевниками-гузами от половцев — этноса, достигшего наибольших успехов и пропавшего с лица земли без остатка.

    Засуха ударила по кыпчакам меньше, чем по их соседям. Воды в Иртыше много, с Алтая сбегала влага горных ключей, на джайляу — горных пастбищах — трава растет в изобилии, а лесам на склонах гор жара не страшна. Поэтому кыпчаки сберегли свой экономический и военный потенциал, преследуя торков и печенегов, они пришли в донские степи не как беглецы, а как победители. Там они нашли то же разнотравье, что и в родной Барабе, и остались жить, так как ландшафт был привычным. Но, конечно, им при этом пришлось столкнуться с Византией и Русью.

    С греками половцы поладили быстро. В 1091 г. они помогли Алексею Комнину разгромить печенегов при Лебурне. Печенеги полвека грабили Балканский полуостров и вызвали такое раздражение, что греки, победив их, не брали пленных. Спаслись только те печенеги, которые сдались половцам. Взяв добычу и награду за помощь, половцы ушли за Дунай.

    Война половцев с Киевским государством затянулась до 1115 г., вследствие того что Олег Святославич Черниговский оказался союзником половцев, тогда как киевские князья Святополк II и Владимир Мономах опирались на торков, давних врагов половцев. В 1117 г. русские и их союзники покинули Белую Вежу, крепость на Дону, а западные кочевья половцев были разгромлены Мономахом. С этого времени западный половецкий союз вошел в состав Руси, сохранив автономию, а восточные «дикие» половцы стали союзниками князей владимирских. За 120 лет — время от 1116 до 1236 г. — половецких набегов на Русь было 5, русских походов на степь — 5, участий половцев в усобицах — 16. Жестокая война Руси и Степи — миф XIX в.

    Если печенеги и гузы приняли ислам и превратились в периферию мусульманского мира, то половцы усердно крестились и вступали в брачные союзы с русскими. Не только внук героя «Слова о полку Игореве», но и сам Александр Невский были полуполовцами. Когда в 1221 г. сельджуки высадили десант в Крыму, то на помощь половцам пришли рязанские князья и разделили с ними горечь поражения.

    Везде, где православные бились с врагами веры: в Грузии при Давиде Строителе с мусульманами-сельджуками (битва на Дидгорской равнине в 1121 г.), в Болгарии — с латинянами (при Калоиоанне в 1205 г.), половцы обеспечивали успех своей воинской доблестью. В Грузии издавна знали о высоких воинских достоинствах и сравнительно небольшой требовательности половцев. Об этом рассказывается в истории царя царей Давида в грузинской летописи «Картлис цховреба».

    Но не названные особенности, а совсем другие детали быта и этнопсихологии половцев определили то, что история человечества пошла совсем иначе, сделав зигзаг в 1260 г.

    Любой этнос, прошедший все фазы исторического развития и не потерявший первозданной целостности, «не рассыпавшийся розно», оказывается в состоянии гомеостаза, неустойчивого равновесия со вмещающим ландшафтом, нарушаюшегося за счет столкновений с соседями, воздействий колебаний климата или стихийных бедствий. Но если такие воздействия не влекут гибели этноса, то он восстанавливает присущий ему характер жизни и борется со всеми попытками его изменить.

    Кыпчаки прожили долгую жизнь рядом со своими ровесниками: хуннами, сарматами, аланами, телеутами, тюркютами (тюрки Великого каганата VI–VIII вв.) — и уцелели как этнос. Но поддержание себя в состоянии гармонии внутри общественных образований вынуждало их избавляться от всех соплеменников, нарушавших традицию консерватизма, а точнее, воинствующей посредственности, что являлось идеалом половецкой этики. А это означало, что из общества, из социальной жизни изгонялись трусы, воры, предатели, дураки, а также гении, инициативные храбрецы, мечтатели, честолюбцы. То есть изгонялись все те, кто мог или хотел нарушить гармонию половца с его любимой степью.

    Существует трогательная легенда. При наступлении на степь русских войск Владимира Мономаха в 1115 г. хан Атрак с отрядом воинов поступил на службу грузинскому царю и был там хорошо принят. Царь Давид женился на дочери хана Атрака. Хан не хотел возвращаться на родину. Один из посланных за ханом стариков, исчерпав в уговорах все аргументы, дал Атраку понюхать пучок степного ковыля. Хан немедленно поднял свой отряд и вернулся на Дон.

    Половцы были гуманным народом и не убивали своих несимпатичных соплеменников, а продавали в рабство мусульманам, которые превращали их в гулямов — рабов-воинов. Мусульмане, сталкиваясь с тюрками, отметили их удивительное умение приспосабливаться к новой, непривычной обстановке. Фахр ад-Дин Мубаракшах по этому поводу пишет: «Кто может спросить, что за причина этой славы и удачи, выпавшей на долю тюрок? Ответ: общеизвестно, что люди любого племени, пока они остаются среди своего народа, среди своих родственников и в своем городе пользуются уважением и почетом, но, когда они, странствуя, попадают на чужбину, их презирают и не одаривают вниманием. Но тюрки наоборот: среди свои сородичей и в своей стране — они только племя среди других тюркских племен… Чем дальше они находятся от своих жилищ, родных и страны, тем больше растет их сила, и… они становятся эмирами и сипах-саларами».

    Фахр ад-Дин описал феномен неполно. Субпассионарные тюрки, слабовольные и неорганизованные, выброшенные консервативными соплеменниками за ненадобностью, кончали жизнь, как правило, рядовыми всадниками, и очень быстро, потому что их не жалели, когда гнали в бой. Если же они оставались живы, то и тогда их не любили, а использовали. Но у пассионарных, неудержимых в поведении тюрок шанса на успех дома не было, ибо для воинствующей посредственности талант — главный враг. Степной обыватель по психологии не отличается от деревенского или городского. Поэтому неудивительно, что в числе кочевников находились люди, предпочитавшие быть проданными в рабство скучной и бесперспективной жизни на своей родине. Вот пример, случай из многих.

    В XII в. половцы продавали рабов партиями по 200 голов и купившему партию давали еще одного бесплатно в качестве приза. Где-то около 1137 г. купцу, покупавшему товар, предложили как премию мальчика, худосочного и невзрачного, по имени Ильдегиз. Купец отказался и отпустил ребенка на волю, но тот попросил купца взять его как раба. Купец исполнил просьбу мальчика и посадил его на телегу. Из донских степей в Иран ехали подолгу, от источника до источника. Ильдегиз устал, заснул на одном из переходов и сонный свалился с телеги. Его подобрали, но, когда он второй раз упал с телеги, купец велел не останавливаться и ехать до места привала.

    Доехали до источника, устроили привал, развели огонь и стали варить пищу для себя и для рабов. И вот из темноты появился Ильдегиз. Купец не удивился, рассмеялся и приказал накормить мальчика. Так мальчик попал в Азербайджан. Купец выгодно для себя продал мускулистых плечистых половцев везиру этой страны Сиджируми, но тот отказался покупать Ильдегиза. Ильдегиз взмолился и сказал: «О добрый господин, купи меня, я пригожусь». «Ты сам просишься? — спросил везир. — Ну, тогда я покупаю». И за гроши купил ненужного ему раба.

    Ильдегиз попал поначалу на кухню и стал так хорошо готовить плов, что, когда султан Масуд ибн-Мухаммад пришел к своему везиру в гости и попробовал половецкий плов, он попросил продать ему повара, купил и зачислил его воином к себе на общих основаниях.

    Оказавшись при дворе султана, Ильдегиз нашел способ снискать благосклонность матери султана и благодаря ей получил назначение в войско уже как сипах-салар. Ему и удалось разбить в войне войско грузин, после чего он стал правителем Аррана, значительной части Азербайджана, и важным вельможей — атабеком, то есть опекуном и воспитателем сына султана. С 1116 г. Ильдегиз и его потомки правили Северо-Западным Ираном, с переменным успехом ведя дворцовую политику, интриги и внешние войны. Низложены они были лишь в 1225 г. хорезмшахом Джелял ад-Дином.

    Однако Иран был менее удобным поприщем для половцев-мамлюков, нежели Египет. Там половцы развернулись, а именно египетские мамлюки имеют основное и непосредственное отношение к нашей теме. Но поскольку судьба Египта связана непосредственно с изнанкой религиозной и социальной жизни Передней Азии — с карматами и исмаилитами, то расскажем сначала об этой «теневой» стороне процесса этногенеза. Она столь же существенна для истории и для нашей темы, как сторона другая, освещенная светом знаний, почерпнутых из учебников.

    Египет и четыре знамени

    До 1099 г., то есть до взятия Иерусалима крестоносцами, Палестина и прилегающие к ней степи Аравии принадлежали египетским халифам — Фатимидам. Но ни члены правящей династии, ни их придворные, ни их воины, купцы, муллы, эмиры, шейхи, ни даже жены и одалиски их не были египтянами и египтянками, хотя именно потомки строителей пирамид и храмов, создателей древней письменности и учителей Пифагора, Птоломея (астронома) и отшельников Фиваиды составляли большинство населения прекрасной долины Нила.

    Энергия египтян Древнего царства иссякла уже в XVIII в. до н. э. Этнический толчок, изменивший лицо Египта, создал Новое царство, отличавшееся от Древнего так, как, например, Италия отличается от античного Рима или Франция — от кельтского племенного союза на этой же территории, руководимого друидами.

    Но и этот толчок этногенеза, сообщивший энергию Новому царству, со временем потерял инерцию. Страна прошла свой цикл развития, хотя египтяне сохраняли навыки земледелия, знание астрономии, медицины и способности к философии.

    Угасающий этнос, переходящий в своей этнической истории «к старости» — научно выражась, в стадию гомеостаза, неустойчивого равновесия с окружающим ландашфтом, — теряет одно важное качество, не восполнимое никакой культурной традицией. Это способность к самообороне. Египтом, страной культурной и трудолюбивой, по очереди овладевали нубийцы, ассирийцы, ливийцы, персы, македоняне Александра Македонского, римляне и, наконец, арабы. Сами египтяне не сопротивлялись ни одному из завоевателей, тем самым предоставляя им возможность драться друг с другом.

    Последние судороги ускользающей активности стали заметны в первые века нашей эры, когда египтяне, сменив свои прежние культуры, приняли христианство — не совсем равнодушно. Но после V–VI вв. египетские земледельцы возделывали поля и платили налоги Византии, полагая, что большего от них не нужно и все остальное их не касается. Этническая система египтян упростилась до того, что их стали называть не по этносу, а по роду занятий — феллахи, что значит «землепашцы».

    Но пока Нил тек, откладывая на поля плодородный ил, Египет был самой богатой страной Средиземноморья. Правители его не мешали аборигенам жить привычным бытом, ограничиваясь сбором налогов. Политическая и интеллектуальная жизнь кипела в городах Дельты: в Александрии, Мансуре, Дамиетте и других. Бедуины пасли своих верблюдов в пустынях по обе стороны долины реки Нил. Купцы всех стран везли для эмиров, военачальников, горожан товары со всех концов известного тогда мира. И немаловажным товаром были рабы и рабыни.

    Казалось бы, зачем они были нужны, если никто не собирался посылать их на тяжелые работы? Рабы стоили дорого, а для стоительства, ирригации и сельского хозяйства было сколько угодно покорных феллахов. Нет, девушки-рабыни пополняли гаремы, а мужчины — личные войска наместника, ибо, например, в IX в. в халифате было очень неспокойно. Восстания поднимались всюду. Шииты, группировка мусульман, боровшаяся за власть в халифате, «отложились» в Марокко, создав там в 800 г. независимую страну. Хариджиты, группировка, отрицавшая власть халифа над правоверными, создали собственное государство в Алжире. Правоверные Аглабиды «отложились» в свою очередь в Тунисе и завоевали Сицилию — для себя, а не для халифа — в 878 г.

    Для подавления восстаний халиф Мутасим учредил гвардию гулямов, то есть рабов, и один из них, тюрк Ахмад ибн-Тулун, получил назначение помощником наместника Египта. В 868 г. он взял власть в свои руки и присоединил к Египту Сирию и Палестину. Опорой Ахмада были гулямы, которых он покупал не только в Европе, но и в Судане, в Африке. Так в Египте создались две гвардии гулямов-рабов: белая и черная. Одно время этой богатой и беззащитной страной управлял черный гулям, нубиец Кафур, прославившийся как щедрый покровитель литературы и искусства. Но эти наместники еще считались с халифом. Беда пришла в 969 г.

    Окинем взглядом ход раздробления «мира ислама» и образование своеобразных этнических химер. В 750 г. зеленое знамя династии Омейядов упало в Сирии, но через шесть лет вознеслось над Испанией и реяло над ней до 1032 г. Черное знамя Аббасидов более ста лет казалось устойчивым и вечным, но уже в конце VIII в. — в 778 г. — в Гургане, области на берегу Каспийского моря, было поднято красное знамя восставших крестьян, а затем перенеслось в Азербайджан, Западный Иран вплоть до границ с Месопотамией: это было в 816–837 гг.

    Еще большую опасность для халифов, живших в Багдаде, представляло белое знамя исмаилитов или карматов — шиитской секты, захватившей Иран в 890–906 гг. и Бахрейн (там, где теперь нефтяное княжество) в 894–899 гг. В Ираке и Сирии карматы были разбиты тюркскими гулямами, но в Бахрейне они удержались и даже на время захватили священный город арабов Мекку, увезли оттуда черный камень Кааба, который был возвращен позже за большой выкуп.

    Другая группировка исмаилитов, возглавленная Убейдуллой, который выдавал себя за потомка халифа Али и дочери пророка Фатимы, опираясь на оседлые берберские племена Атласа, сокрушила аббасидского наместника западной части халифата — Магриба. По сути дела, предприимчивые вожди исмаилитов использовали вражду покоренных берберов к завоевателям арабам. Но и берберы в свою очередь использовали исмаилитов. Они поддержали пламя гражданской войны в халифате, помогли потомкам Убейдуллы — Фатимидам — захватить власть в Египте, овладеть всей Палестиной и частью Сирии. Но сами берберы откололись от Фатимидов и в 1041 г. вернулись к суннизму, что означало для них политическую независимость, ибо багдадский халиф находился сам под контролем сельджуков.

    Так на фоне общего развала, вызванного не оскудением, а переизбытком страстей, Египет оказался самой сильной страной с самым вялым населением. Фатимидам оставалось одно: покупать гулямов с еще большим размахом, что они и делали. В результате власть перешла в руки военщины. Курд Салах ад-Дин Юсуф ибн-Аюб, основатель в будущем знаменитой династии Аюбидов, долгое время находившийся на службе у сельджуков, захватил власть в деморализованном Египте в 1169 г. и восстановил суннизм. В 1192 г. он отразил крестоносца Ричарда Львиное Сердце. А потомок Салах ад-Дина взял в плен французского короля Людовика Святого.

    Салах ад-Дин и его потомки сумели остановить натиск крестоносцев, вернуть мусульманам святой и для них город Иерусалим и блокировать рыцарей в прибрежных крепостях на узкой полосе Восточного Средиземноморья. Они смогли также прекратить раскол в мире ислама, упразднив исмаилитскую династию Фатимидов, восстановить арабскую культуру. И наконец, они осуществили принцип политической раздробленности, при котором населению жилось легче под властью своих, местных султанов, нежели под гнетом назначенных халифом эмиров.

    Ведь слабый султан небольшого города или территории зависел от настроения своих подданных не меньше, чем они от его капризов. Конечно, раздробленность снижала политическую мощь, но этот недостаток компенсировался терпимостью и уступчивостью правителя. Так, султан Камил уступил Иерусалим Фридриху II и тем самым избежал изнурительной войны.

    Мир ислама и мусульманская культура в целом в начале XIII в. были спасены, но кем? Туркменами-сельджуками, курдами Аюбидами и, главное, купленными на базарах невольниками, превращенными в гулямов или мамлюков — государственных рабов. А сами арабы и персы, чьи чаяния были символически воплощены в цвете их знамен, потеряли всякое значение. Знамена попадали в пыль и превратились в лоскутья.

    Закономерный процесс этногенеза был сломлен, но очарование культуры гальванизировало Ближний Восток, на котором представители двух суперэтносов были вдвинуты друг в друга и образовали некое соединение, которое в этнической терминологии можно уподобить химере. Но это еще не все. Большая часть населения Малой Азии, Сирии, Месопотамии, Палестины, Египта и Нубии оставалась христианской, а католический мир создал свои первые колонии в Заморской земле: на побережье Ливана, в Константинополе — Латинская империя, на Кипре, а также среди перешедших в католичество армян. Силы систем уравновешивали друг друга, но равновесие это было неустойчивым и крайне обманчивым.

    Мамлюки

    Иностранный легион — изобретение древнее. Уже римляне времен Империи и китайцы при династии Младшая Хань пополняли свои войска варварскими отрядами, так как сами римляне и китайцы предпочитали сидеть дома и наслаждаться культурой и отдыхом. В ранней Византии боевой силой были акриты — воинственные пограничники, не уступавшие арабам и сицилийским норманнам, а в поздней Византии, в X–XII вв., акритов сменили варанги — наемные иностранцы. Сначала варангами были преимущественно скандинавы, потом русичи и, наконец, англосаксы, покидавшие свою завоеванную и угнетенную чужеземцами родину.

    В Египте ту же роль играли мамлюки, «принадлежащие», то есть рабы, но с той разницей, что варанги, заработав в Константинополе деньги, могли уволиться и вернуться домой, а мамлюкам пути назад не было: они были невольниками.

    Казалось бы, мамлюкам легче всего было принять ислам, что давало свободу, и раствориться в конгломерате народов мусульманского мира. Но они избегали свободы как огня, и не зря. Одинокий человек на чужбине, без денег и друзей был обречен на самую жалкую жизнь. А находясь в войске, он был сыт, одет, вооружен и имел прекрасную перспективу повышения, потому что султан или эмир нуждался в его преданности и доблести.

    Выше мы рассказали о судьбе Ильдегиза в Арране. И ведь таких счастливцев было много, причем самая благоприятная обстановка для них была именно в Египте, потому что сельджуки и курды сами были воины, египтяне же — нет. Но чтобы иметь успех и сделать карьеру, надо было иметь верных друзей. А где их найдешь в Каире или Фустате? Но и здесь выход был отыскан.

    Египетское войско при Фатимидах, по словам поэта и путешественника Насир-и-Хосрова, состояло из 60 тысяч гулямов: суданских негров, тюрков, славян — и 135-тысячного ополчения, в состав которого входили берберы Магриба и арабы Хиджаса. Когда же берберы и арабы отпали от Фатимидов, значение гвардии возросло. Быть рабом-воином стало не позорно, а почетно и выгодно.

    Согласно традиционным представлениям эволюционной этнографии, мамлюки должны были смешаться в единую социальную группу. На самом же деле социальная общность, которую они действительно представляли, была разорвана этническими феноменами. Все началось в 1062 г., когда тюрки схватились с суданскими неграми и изрубили их.

    Во время беспорядков были разграблены дворец халифа, государственная казна и даже библиотека. Только энергия халифа Мустансира, призвавшего из Сирии Бадра (тоже бывшего раба, ставшего военачальником), спасла положение. Его войско заняло Каир в 1073 г. Бадр заманил тюркских повстанцев в западню и перебил всех до единого в одну ночь. Порядок был восстановлен, но за время смуты отпали Алжир и Тунис, а Сицилию в 1071 г. завоевали норманны, точнее, французы из Нормандии. Надо было заново комплектовать армию и научиться обходиться без выходцев из Судана, негров.

    И вот представьте такую картину. На невольничий базар, где стоят нагие юноши, выходит сотник в чалме, в роскошных шароварах, с саблей на боку и кричит: «А ну, крещеные, кто из Чернигова, кто из Мурома, отзовись!» Кое-кто отзывается, и сотник уводит их к себе в казарму, чтобы включить в свой отряд.

    Затем выходит другой сотник и кричит: «Эй, уланлар, кель менде». Его сменяет третий, говорящий по-черкесски, четвертый — по-алански, пятый — по-грузински, и так, пока все не разберут своих земляков. Принцип этнической близости выдерживается более строго, чем в любых иных коллизиях.

    И это закономерно! Верность своему начальнику обеспечена, ибо воину податься некуда. Чужие его не примут и даже если не выгонят, то продвинуться не дадут. Разумеется, местных мусульман, уроженцев страны, в эту гвардию не допускали. Ведь они были связаны с населением, они могли найти защиту у мулл и улемов, имели возможность принадлежать к разным скрытым шиитским толкам… Нет, не надо, разве только рядовыми, без права на выслугу!

    Однако вряд ли сытые, одетые, вооруженные и никем не обижаемые мамлюки были счастливы. Приобретя некоторый комфорт, они потеряли родину и родных. Пусть даже военный лагерь на острове, где были расквартированы степняки, или замок, где жили черкесы и грузины, были роскошнее их кочевий и деревень, горных аулов и землянок в долине Риони, но ведь там оставались друзья и подруги, мудрые старики и ласковые бабушки.

    А память подсовывала им совсем не нужные картины: врагов, которые вяжут руки и гонят их, привязанных к хвостам коней, плетьми; купцов, покупающих их на базарах в Шафе, в Крыму или Трапезунде; надсмотрщиков с ременными бичами… Тяжелая штука, эта память. И ведь не выкинешь ее, как обгрызенную кость.

    Вот поэтому работорговцам лучше было не попадаться на глаза мамлюкам. Работорговцами в XIII в. были монголы, греки с армянами и венецианцы с генуэзцами, а также их друзья — рыцари ордена тамплиеров, сидевшие в замках у берега лазурного Средиземного моря.

    Ненавидя своих продавцов, мамлюки отнюдь не обожали и своих покупателей. Поэтому они спокойно позволили заменить исмаилитского халифа суннитским султаном в 1171 г. Когда же им показалось, что султан Тураншах руководит ими плохо, они взяли дворец и убили султана. Это случилось 2 мая 1250 г. Инициатором переворота был половец Бейбарс, которого поддерживали его земляки.

    Бейбарс посадил на престол ребенка Камиля, за которого правили его мать, султанша Шедрет ад-Дурр и мамлюк-туркмен Айбек, ставший ее мужем. В 1257 г. ревнивая султанша отравила своего супруга за измену. Тогда мамлюки посадили ее в тюрьму и в 1259 г. выбрали султаном другого половца, Кутуза, друга Бейбарса. Так совершилась в Египте «революция рабов» или, что то же, завоевание страны мамлюками. Это произошло в те самые годы, когда у себя на родине половцы были разбиты и разметаны так, что больше не составляли единого этноса. Жуткая ирония судьбы!

    Между Дальним и Ближним Востоком

    До сих пор мы умышленно оставляли без внимания страны и народы Срединной Азии — нынешних Монголии, Джунгарии и Срединной равнины, называемой по-русски Китай, а у всех других народов — Хин, Шин, Чин и подобными вариантами слова «Цзинь». Так называлась династия, объединившая Срединную равнину в III в. н. э. Слово «Китай» — это название монголоязычного полукочевого племени, захватившего в 936 г. Пекин и воспринявшего от местных жителей много элементов культуры. Древние русичи от купцов-караванщиков узнали об этом царстве и распространили название «Китай» не только на область города Пекин, но и на непокоренную часть Срединной равнины, жители которой называли себя либо по имени правящей династии: Суй, Тан, Сун, — либо просто «люди Срединной равнины».

    Когда же филологическое недоразумение развеялось, то менять привычное название было поздно. Поэтому истинных китаев ныне принято называть по-китайски «кидани», чтобы избежать досадной путаницы, а жители Срединной равнины — «чжунго-жень» — китайцами.

    Долгое время соприкосновения восточной и западной окраин континента были эпизодичными. Так, в 36 г. до н. э. отряд китайцев (ханьцев), преследуя хуннского князя, натолкнулся около города Талас в современном Казахстане на странных воинов, которые сдвинули большие четырехугольные щиты, выставили короткие копья и пошли в атаку на китайцев. Те удивились, посмеялись и расстреляли сомкнутый строй из тугих арбалетов. По выяснении оказалось, что побежденные были римскими легионерами из легиона, сдавшегося парфянам при Харране, где погиб триумвир Красс. Парфяне перевели пленных на свою восточную границу и при первой же надобности отправили их выручать своего хуннского друга и союзника. Какое счастье, если подумать, что китайцы не добрались до Европы на рубеже нашей эры! А ведь могли, если бы их не задержали хунны.

    Второе столкновение Востока и Запада произошло в 751 г. в той же Таласской долине. Танское китайское войско явилось туда по просьбе согдийцев, жителей страны Согд в современном Узбекистане, нещадно ограбляемых арабами. Бой на равнине шел три дня и был решен тюрками-карлуками, стоявшими неподалеку и державшими нейтралитет. Наконец карлуки решили, что китайцы все же хуже арабов, и ударили на их фланг. Китайцы побежали.

    По иронии судьбы, китайский полководец Гао Сянь-Чжи не понес наказания за проигранное сражение и потерю Согдианы. Он остался при дворе и служил империи Тан в последующих войнах, а араб, победитель и герой, Зияд ибн-Салах был вскоре казнен как политически неблагонадежный. Но так или иначе, Средняя Азия стала мусульманской провинцией. А Срединная Азия, оккупированная Китаем при династии Тан, истребившей тюрок, вернула независимость. Там возник Уйгурский каганат, разрушенный енисейскими кыргызами в 841–847 гг.

    После этого Китай ослабел и к X в. утратил все владения севернее Великой стены. На северо-западной границе Китая возникла тангутская империя Си-Ся, а на северо-восточной — киданьская, принявшая китайское имя Ляо. Ляо просуществовало с 905 по 1125 г. Вот это-то для нас и существенно.

    В отличие от западной окраины Евразийского континента, где четыре суперэтноса были тесно связаны друг с другом и своими культурными традициями, и способом ведения хозяйства, и социальными отношениями, и даже религиями (ибо христиане считали Аллаха арабским названием Первого лица Троицы, а мусульмане почитали Ису и Мариам — Иисуса и Марию — как пророков, предшественников Мухаммеда), на восточной окраине положение было принципиально иным. Китайцы Срединной равнины и кочевники Великой степи столь разнились между собой, что не перенимали культуры друг друга. Кидани были исключением. Это-то и привело их к гибели как этноса.

    Секрет хода событий заключался, пожалуй, не в экономике или политике, а в феномене этнографии, воздействовавшем на поведение людей. Китайцы и кочевники настолько различались по стереотипу поведения, что не хотели, не могли наладить между собой контакт. Они и не пытались искать поводов для контакта, считая их лишенными смысла. Тут были важны некоторые подробности быта.

    Прежде всего, китайцы вообще не употребляли молочных продуктов — основной пищи кочевников, и взаимопонимание между ними отсутствовало из-за презрения к такой пище одних и раздражения по поводу такого неприятия у других. Для китайца все жены отца — его матери. Для хунна, например, или тюрка — мать только одна, а наложницы отца — подружки, а вдова старшего брата становится законной его женой, которую он обязан содержать, причем чувства здесь роли не играют.

    Женщина в Китае в те века не работала, она рожала и нянчила детей и никаких прав не имела. В Великой степи женщина выполняла все домашние работы и была владелицей дома: мужу принадлежало только оружие, ибо ему полагалось умереть на войне.

    В армиях Китая обязательно полагался штат доносчиков, а тюрки, находившиеся на китайской службе, этого не терпели и раскрытых доносчиков убивали. Представители двух великих суперэтносов никак не могли ужиться рядом. Оптимальное решение было: жить мирно, но порознь. А это не всегда удавалось.

    Поэтому кочевники заимствовали культуру и мировоззрения с Запада, а вовсе не из Китая. Из Ирана уйгуры позаимствовали манихейство, из Сирии кочевники приняли несторианство, из Тибета — теистический буддизм. Правда, буддизм был воспринят позже, но принцип заимствования оставался прежним. Из Китая же они заимствовали только шелк, а помимо этого — печенье и, в некоторых случаях, фарфоровую посуду.

    Только часть киданей восприняла китайскую культуру искренне и увлеченно. Другая часть упорно соблюдала свою, степную. И вот что из этого вышло.

    В начале XII в. на Дальнем Востоке произошел взрыв этногенеза, или, говоря научным языком, пассионарный толчок, вследствие которого возникли два новых этноса: чжурчжэни и монголы.

    На Дальнем Востоке среди тихих народов, живущих в состоянии гомеостаза — а это состояние не редкость для разных народов, прошедших определенный цикл развития, — то есть среди народов, поддерживающих свое равновесие с ландшафтом, появились люди с необузданной энергией. Вот это и есть качество, которое называется пассионарностью.

    Вернемся в VI–VII вв. и взглянем на молодые, новорожденные этносы этого времени. Всекитайская империя Сун была ровесницей Арабского халифата. Пассионарный толчок VI–VII вв. четко прослеживается по географической оси от Хиджаса и Бахрейна на Аравийском полуострове, через Южную Персию, Синд (область на западе Индии), через Южный Тибет, Северный Китай, Южную Корею и Японию.

    В Индии так называемая «раджпутская революция» опрокинула империю Гупта, покровительствовавшую буддизму, и Индия раскололась на множество мелких княжеств, связанных реформированной религией и обновленной системой каст. Маленький Тибет попытался стать великой державой, но захлебнулся в крови внутренней войны в IX в.

    В Японии произошел переворот Тайка с последовавшими реформами, а в Китае в это же время династии Суй и Тан вели себя подобно Омейядам и Аббасидам. В X в. здесь произошел надлом этнической системы, который, например, в китайской историографии назван «периодом пяти династий и десяти царств». В отличие от халифата Китай не распался на отдельные владения, но силу свою потерял и был вынужден примириться с потерей северных областей. Зато китайцы передали свою культуру части киданей… и все, как будто стабилизировалось.

    И вот в XII в. произошел новый взрыв в процессе этногенеза. Чжурчжэни, обитавшие в долине Уссури и Сунгари, в 1115 г. восстали против киданей и к 1125 г. сокрушили империю Ляо. Часть киданей, овладевшая китайской культурой, подчинилась победителям. А «отсталая» их часть, не утратившая степной доблести, отступила с боями в Семиречье и там столкнулась с сельджуками, с самим великим султаном Санджаром.

    Мы подошли к тому моменту, когда уже можно провести сравнение ряда суперэтнических целостностей, расположенных по длинной линии от Тихого до Атлантического океана, на протяжении одного периода, например XII в. Используя отработанную методику исследований (Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли, вып. I–III. М., ВИНИТИ, 1980), мы будем учитывать не только состояние и культуру этносов, но и фазу этногенеза, или, переведя на точный язык науки, не только массу, но и импульс, то есть заряд.

    Кидани были народом древним, появившимся одновременно с хуннами, сарматами и куманами, или половцами. Они достигли мудрой и крепкой старости, фазы гомеостаза, но, увлекшись чужой для них китайской культурой, в самом деле очаровательной, превратили свое ханство в химерную империю Ляо. И вот теперь, между 1131 и 1137 гг., шли упорные столкновения между киданьским гурханом Елюем Даши и сельджукским султаном Санджаром. Гурхана поддерживали «отсталые» степняки. Султана — лучшие воины из Хорасана, Седжестана, Гура, Газни и Мазандарана, еще не растраченные силы мира ислама, а всего 100 тысяч воинов. Гурхан победил!

    Султан бежал, покинув семью и 30 тысяч храбрых соратников, убитых в честном бою. Сельджукский султанат после этой битвы распался, но кидани проявили удивительную умеренность: обложили города Средней Азии небольшой данью и стали пасти скот в Семиречье и Джунгарии.

    Зато на западе сами мусульмане, воюя с крестоносцами, одерживали победы, одну за другой. В 1144 г. пала Эдесса и, восстав, снова была взята в 1146 г. Вторжения крестоносцев в Египет в 1163 и 1167 гг. были отбиты, а в 1187 г. мусульмане вернули Иерусалим. Второй и третий крестовые походы, в 1147–1149 и 1189–1192 гг., захлебнулись. Лучшие рыцари Европы спасовали перед туркменами-сельджуками. Города Палестины и Ливана перешли к обороне. Гарнизоны крестоносцев держались в них лишь благодаря тому, что венецианцы и генуэзцы морем поставляли им оружие и провиант.

    В Магрибе, на западе арабского мира, было то же самое. При Аларкосе в 1195 г. берберы-альмохады сокрушили рыцарское воинство Кастилии, куда стеклись рыцари со всех стран Европы. Эта коллизия описана Л. Фейхтвангером в романе «Испанская баллада». В нем устами арабского историка Мусы (персона вымышленная, но мысли Ибн-Халдуна) дан прогноз: «Христианский мир молод и может позволить себе роскошь потерпеть отдельные поражения, а мусульманский мир стар и только продляет свое существование. Арабы уже потеряли к концу XII в. пыл молодости. За ними пойдут к упадку сегодняшние победители — берберы и сельджуки». Так оно и было!

    Крестоносцы попытались компенсировать неудачи, взяв и разграбив Константинополь в 1204 г. Но и этот упех был эфемерным. Через год болгаро-половецкое войско разгромило крестоносцев при Адрианополе. Латинский император крестоносцев был взят в плен и в плену умер. Против латинян восстали албанцы Эпира и греки Никеи. Они считали, что «рыцарей бить легко». Только благодаря соперничеству Никеи, Эпира и Болгарии между собой изгнание западных захватчиков из города Константинополя, затянулось до 1261 г. И было оно бескровным.

    Теперь можно составить цепь сопоставлений, употребив алгебраическую символику: больше (>>) и меньше (<<). Итак: чжурчжэни >> кидани >> китайцы, и мусульмане >> европейские рыцари << балканские славяне и половцы.

    Эта формула позволит разобраться в перипетиях XII–XIII вв., но для XIV в. она должна быть перестроена, хотя принцип останется прежним. Нужна эта формула для того, чтобы читатели могли думать вместе с авторами и взвешивать убедительность их выводов. Это уважение к мыслящему читателю в отличие от «читателя любознательного», которому отведена роль невежды, внимающего вещаниям писателя, копирующего не парнасскую музу, а недоучившуюся дельфийскую пифию.

    Маньчжуры и монголы до и после пассионарного толчка

    До XII в. восточносибирские племена, обитавшие на окраине района тех исторических событий, о которых говорилось, находились в гомеостазе и были либо данниками киданей, либо объектами нападений их регулярных войск с целью грабежа. Но когда пассионарный взрыв прошел по широте Южной Сибири и задел племена, жившие в долинах Уссури, Сунгари, Онона и Керулэна, то есть по линии Байкал-Тихий океан, поведение маньчжурских племен — чжурчжэней на востоке и монголо-язычных племен в Забайкалье — изменилось на 180 градусов.

    От покорности соседям они перешли к активной обороне, а затем — в контрнаступление на всех фронтах. Оседлые чжурчжэни сумели организоваться раньше монголов. Для начала они в 1115–1125 гг. разгромили киданьскую империю, вступив для этого в союз с китайской империей Сун. А затем, захватив южную часть страны, которая сейчас носит их название, Маньчжурию, они начали войну против Китая.

    Маньчжуров было всего около двух миллионов, включая все подчиненные народы. Но действовали только южные чжурчжэни. Против них выступили: Корея, в которой жило около 20 миллионов жителей, могучий Китай, в котором было около 80 миллионов человек, и монголы, которых было около четверти миллиона.

    Что же произошло за сорок лет войны? Точнее, за 20, если брать время от создания чжурчжэньской империи до заключения Лунсинского мира в 1141 г. Корейцы были отброшены в свою страну. Китай потерял лучшую часть территории, всю северную половину, наиболее населенную и плодородную, которая тянется от границы со Степью до маленькой речки Хуайхэ, не дотягивающей в течении до океана. Река впадает в озеро, она — граница между Северным и Южным Китаем.

    Нельзя сказать, что китайцы в это время были трусливы и безразличны ко всему. Нет, они были энергичными и деловыми людьми. Те, кто читал «Речные заводи», знают, как китайцы расправлялись со своими помещиками, чиновниками и буддистами. Но дело в том, что у китайцев в описываемое время было одно стремление — бороться за мир, а, в их понимании, бороться за мир можно было только одним способом: уступить врагу все и не сопротивляться.

    И вот у китайцев появился человек, который не желал уступать, — этакий «поджигатель войны» — генерал Ио Фэй. Он начал одерживать победы над северными противниками, над чжурчжэнями. Но его довольно быстро изолировали, арестовали, затем казнили, а другие военные быстро заключили мир с противником.

    Сказанное доказывает одно: происходило не ухудшение качества китайского солдата, а снижение пассионарности той системы, которая возникла еще в VII в., создала блистательную империю Тан, вторично отбилась от варваров в X в., при начале империи Сун. Но сейчас-то был конец XII в. Маньчжуры легко оказались победителями на восточных фронтах и потерпели поражение лишь в борьбе с монголами, которых было в четыре раза меньше и которые к тому же, в отличие от маньчжуров, представляющих собой монолитное целое, были раздроблены.

    Поражение маньчжурам было нанесено монголами в 1135 г. где-то в Восточной Монголии: топоним, известный по источникам, не идентифицируется. Маньчжурам или чжурчжэням пришлось подчиниться условиям монголов и заключить с ними мир на основе уплаты дани. Ну а что должны были сделать маньчжуры после того, как они отделались от войны с Китаем и заключили с ним мир в 1141 г.? Естественно, избавиться от уплаты дани и стараться потеснить своих противников, которые помешали им сделать главное: одержать окончательную победу, когда ударили в тыл.

    Был для этого простой способ — ввести рознь и междоусобие в неорганизованные монгольские племена и перебить их, как поступили североамериканские колонисты с индейскими племенами Флориды, Луизианы и Прерий. Так же, впрочем, поступали буры с зулусами и бечуанами в Трансваале, на юге Африки, а в глубокой древности так поступил Каин с Авелем, причем Каин отделался чрезвычайно легким наказанием — высылкой в страну Нод, где он спокойно женился и оставил многочисленное потомство, которое весьма энергично развивало технические знания, доведя прогресс до того, что произошел потоп. Чжурчжэням подобные успехи даже не снились, но это не их вина: они делали все, что могли…

    Китайский историк XIII в. по этому поводу сообщает следующее: «Цзиньский (чжурчжэньский) глава с испугом воскликнул: «Татары (общее название кочевых племен в XII в.) непременно будут причиной беспокойства для нашего царства». Поэтому он отдал приказание немедленно выступить в поход против их отдаленной и пустынной страны. Через каждые три года отправлялись войска на север для истребления и грабежа: это называлось «уменьшением рабов и истреблением людей». Поныне еще в Китае помнят, что за двадцать лет перед этим в Шаньдуне и Хэбэе в чьем доме не было куплено татарских мальчиков и девочек. Это были все захваченные в плен войсками. Те, которые в настоящее время (XIII в.) у татар вельможи, тогда (XII в.) по большей части были уведены в плен… Татары убежали в Шамо (пустыню), и мщение проникло в их мозг и кровь…»

    Вот причина ожесточения монголо-чжурчжэньской войны, закончившейся в 1235 г., причем северные чжурчжэни или маньчжуры, сдавшиеся монголам еще до падения Пекина в 1215 г., сохранили не только жизнь, свободу и имущество, но даже получили право служить в монгольской армии и составили в ней отдельный корпус — тумэн. Именно их называли авторы «Слова о полку Игореве» и «Задонщины» ныне забытым словом «хины», от названия их империи Кин-Золотая, а в современном произношении — Цзинь. Именно чжурчжэни составили осадный корпус в войсках Батыя во время западного похода, и тысяча их осталась в Золотой Орде. Вспомним, что в конце XIV в. Мамая называли «хиновином».

    Чжурчжэньские войска всюду оставили по себе злую память. Особенно в Китае. Автор цитированного выше текста называет их «цзиньские разбойники» и с сочувствием пишет о победах монголов над чжурчжэнями. Большинство китайских хронистов описывают войну монголов с чжурчжэнями лаконично и сухо, как и все прочие войны между варварами. Они не защищают и не осуждают ни тех, ни других. Они объясняют. «Тэмуджин (Чингисхан) ненавидел (цзиньцев) за их обиды и притеснения и потому вторгся в пределы (Цзинь). Все пограничные округа разгромлены и вырезаны… Разбойники говорили татарам: «Наше государство, как море, а ваше государство, как горсть песка. Как же (вам) поколебать (наше государство)!» У татар и доныне все — и стар и млад — помнят эти слова». Так говорится в книге «Мэн-да Бейулу», или «Полное описание монголо-татар», изданной в Москве в 1975 г.

    "Люди длинной воли"

    Этническая история монголов была весьма непохожа на этническую историю чжурчжэней, хотя оба народа породил один и тот же этнический толчок. Различие это понятно: различались, и очень сильно, географические условия, в которых они жили, а следовательно, типы хозяйства. Чжурчжэни были народом оседлым, жившим скученно, и потому социальное объединение их ради «великих дел» было относительно несложно.

    Предки монголов жили рассеянно, и традиции их были основаны на родовом быте. Социальной единицей у них был курень — кольцо из телег, которыми стан огораживался на ночь, чтобы не стать жертвой внезапного нападения соседнего племени. Правили в куренях старейшие. Власть старейших, они назывались «бика», была основана на авторитете, что и характерно для родового строя. При этом старейшие были вовсе не старшие, то есть более опытные и заслуженные, а те, кто по счету родства имел право быть «старшим», право «занимать ведущий пост».

    Так, например, если сын вождя погибал в юном возрасте, оставив младенца, то этот ребенок был, по счету родства, выше своих дядей. И тем, старшим по возрасту, для того, чтобы дождаться своей доли в управлении племенем, нужно было ждать, когда умрет младенец и освободит место для какого-нибудь батыр-богатыря. А ведь тот к тому времени состарится, и правитель из него будет неважный. По большей части, энергичные и умные люди проводили свою жизнь на самых низших ступенях иерархической лестницы, а родовитые бездарности пользовались поддержкой рядовых членов рода, степных обывателей, по психологическому контуру не отличавшихся от обывателей деревень и городов.

    Для обывателя главный враг — не противник, приходящий его убить и ограбить. Для того чтобы это понять, необходимо было иметь воображение, способность понимать происходящее — те свойства, которые у обывателя всегда понижены. Врага обыватель видит в соплеменнике, который сам активен и предприимчив и требует от обывателя поддержки, то есть усилий. И обыватель считает соседа-богатыря не своим защитником, а причиной своих бед.

    Эта позиция степных обывателей долгое время была социальной доминантой кочевников Забайкалья, население которого было известно под именем татар — самого сильного и энергичного племени, обитавшего на берегах Керулэна. В числе разных племен, суммарно считавшихся татарами, были и предки монголов. Эти последние жили на границе Великой степи и горной тайги и подчинялись поочередно всем: тюркютам — древним тюркам — в VI–VIII вв., уйгурам в VIII–IX вв. и киданям в X–XI вв. Но тут начало происходить что-то странное.

    В конце XI и начале XII в. в родовых общинах стали все чаще появляться юноши, которых режим воинствующей посредственности тяготил настолько, что они бросали юрты своих родителей и уходили в горы и пустыни. Их называли «людьми длинной воли» или «свободного состояния» и относились к ним так, как норвежские обыватели — хевдинги — в IX в. относились к откалывающимся от своих семей юношам-викингам. То есть очень плохо.

    Но викинги имели возможность убраться из дома — уехать за море. А монгольским юношам податься было некуда. Судьба этих людей часто была трагична: лишенные общественной поддержки, они были вынуждены добывать себе пропитание трудоемкой лесной охотой, а не степной, облавной, которая гораздо легче и прибыльней. Но ведь степи и пасшиеся в них звери принадлежали тем самым племенам, от которых «люди длинной воли» откололись.

    К тому же монголы не едят перелетных птиц: уток, гусей, считая их мясо несъедобным — и лишь в крайнем случае употребляют в пищу рыбу. Для того чтобы добыть себе конину и баранину, изгнанникам приходилось систематически заниматься разбоем и кражей. Но их ловили и убивали. С течением времени они стали составлять отряды для сопротивления организованным бывшим соплеменникам, искать и находить талантливых вождей. Спасало их то, что Монголия не была объединена сильной властью. Разные ханства и племенные союзы враждовали друг с другом, и благодаря этому «люди длинной воли», балансируя между соперниками, нашли себе место под солнцем.

    Собственно монголы жили между Ононом и Керулэном. Южнее них жили татары — большой племенной союз, давший, как уже сказано, название огромному количеству народов, совершенно не похожих на них. Происходил камуфляж, перемена народами своих наименований, запутавший исследователей в XIX в. Еще Рашид ад-Дин в XIV в. отметил, что многие племена просто отказываются от своих родовых имен и поименовывают себя монголами, ибо это стало выгодно.

    В бассейне Селенги жили кераиты — народ очень древний, многочисленный (их было не меньше, чем самих монголов, а может, и больше), культурный и, что важно для нашей темы, обращенный в христианскую религию несторианскими миссионерами. Около нашей Тувы и в Минусинской котловине жили ойроты — то есть лесные племена. Кто они были — монголы или тюрки, сказать сегодня трудно. Скорее всего — монголы.

    Около Байкала, по нижней Селенге, жили меркиты — очень храбрый народ. И наконец, на склонах Алтая, полукружьем от восточных до западных предгорий, жили найманы, буквально означает «восьмерочники». Они были потомками тех киданей, которые когда-то не подчинились чжурчжэням, ушли на запад, а затем и там, в Семиречье, отделились от всей массы соплеменников-беглецов и основали собственное ханство.

    Такова была картина расселения монголоязычных племен, и внести раздор в племенные отношения было чрезвычайно легко, что чжурчжэни и проделали. В результате монголы стали терять одного храброго вождя за другим. Одного привозили в Пекин и там прибивали к деревянному ослу гвоздями — такова была казнь. Другого травили зверями, третьего, поймав в плен, отдавали на выдачу татарам. Наконец, погиб и последний из оставшихся в живы<%4>х богатырей, стремившихся защитить свою страну и на<%-1>род от чжурчжэньского насилия. Это был Есугей-багадур — отец Тэмуджина, которого все<%-7> знают как Чингисхана.

    Куда же смотрели люди, куда смотрел народ, в то время как победители расправлялись с его вождями? Но какой народ и кто именно? «Люди длинной воли»? Они защищали свою жизнь, им было не до того, чтобы мыслить категориями целого этноса, целого племенного союза. Они сами были поставлены фактически вне закона. Просто некогда им было!

    А что же думали те, за кого гибли эти храбрые богатыри? Степные обыватели — они вообще не думали, не потому, что им было некогда, нет, обыватели вообще не думают, их горизонт затмевают примитивные чувства: «Погиб кто-то там, так это не я погиб. Это другой погиб, вот он воевал, и ничего хорошего из этого не вышло. А я сейчас пойду подою корову, сделаю себе водки из молока, выпью. Зарежу барана, еда будет сытная. Солнце светит, трава растет, скот пасется. Чего думать-то!»

    Ему говорят: «Придут враги, тебя же убьют». — «Ну, рассказывай». Приходят, убивают — защищаться поздно. Так гибли люди. Так монгольский народ оказался на краю гибели…

    И вот все изменилось. Никто из народов не живет изолированно. Связи этносов между собой настолько тесны, изменения в системных отношениях внутри одного этноса настолько взаимосвязаны с изменениями внутри другого, что когда что-либо меняется в одном этническом ареале, то это отзывается по всей ойкумене. Так бывает при всех этнических потрясениях в истории, так было и в XII в.

    Что было делать монголам при сложившихся отношениях с чжурчжэнями? Помогли и подсказали, как нужно поступать, чувство и интуиция. «Люди длинной воли» начали пытаться жить не поодиночке, а поддерживая друг друга. Они начали группироваться в отряды, в «банды», чтобы защищаться от своих эгоистических родственников и других врагов.

    На два порядка ниже

    Все приведенные случаи пассионарных взрывов хотя и объясняют смену этносов, но оставляют, при изложении материала, тень сомнения: «А может быть, это — взрыв этногенеза, толчок — можно объяснить как-нибудь иначе? Конечно, проповедь Мухаммеда в Медине и образование группы верных новому учению фанатиков — пример яркий, но не единичный ли он?»

    «Не продемонстрируете ли вы, — скажет читатель, — еще один наглядный случай, когда гомеостатический этнос, раздробленный, бедный, живущий в неустойчивом равновесии с кормящим его ландшафтом, становится динамическим, преобразованным в новую целостность, и при этом обязательно за время жизни одного поколения? Тогда можно будет поверить в вашу систему доказательств».

    Ответ следует начать с уяснения разницы между уровнями этнической организации. Суперэтносы грандиозны, как горные хребты, и так же необозримы. Они видны полностью только из «космоса», при наличии хорошего «телескопа». Этносы — уровень, меньший на один порядок, — видны простым глазом, как гора на горизонте, но детали ее смазаны. Субэтносы — еще ниже на порядок — видны в хорошую «лупу», но этот уровень организации этнической жизни состоит из отдельных биографий жизней, которые можно рассматривать в «микроскоп».

    Однако в иных ярких биографиях, даже в отрезках жизни проявляются те же закономерности, что и в глобальных процессах. Тогда эти закономерности наглядны, изложить их можно кратко, а о степени убедительности пусть судит рецензент — коллега-ученый. И если он не согласен, его долг — истолковать событие по-другому, ибо оценка никогда не бывает аргументом. Он должен сказать не «хорошо» или «плохо», а «верно» или «неверно», и если «неверно» — то почему и как будет верно.

    А теперь, сменив «телескоп» на «микроскоп», рассмотрим, как прошла борьба между родовичами и «людьми длинной воли» в степях Монголии.

    Одним из «людей длинной воли» был Тэмуджин — сын безвременно погибшего Есугей-багадура. Есугей-багадур умер, когда его сыну Тэмуджину было всего девять лет. Подробности биографии Чингисхана содержатся в хорошо написанной истории его жизни, и по этой биографии мы можем проследить, как все происходило в Монголии конца XII в.

    Есугей-багадур — последний борец против захватчиков — решил женить своего сына и с этой целью поехал к своим знакомым, чтобы просватать за него девочку Борте, которая была старше сына багадура на один год. Борте была очень милая девица десяти лет, но по монгольским обычаям полагалось, чтобы жених и невеста были лет пять-шесть обручены, а уж после этого играть свадьбу.

    Поехал Есугей-багадур назад, а ехать было далеко. В степи он увидел огонь, там сидели люди, пировали, ели и пили вкусно. Его пригласили к огню. Смотрит Есугей-багадур и видит, что люди — татары. А с татарами он воевал. Но он не мог отказаться от приглашения, не мог не принять угощения: гостя в степи никто никогда не убивает.

    Принял угощение Есугей-багадур, посидел с татарами, выпил, все было хорошо, но, когда он поехал дальше, а ехать ему оставалось еще три дня, он почувствовал, что ему плохо. Есугей-багадур решил, что его отравили. Он приехал домой, прожил всего четыре дня и скончался. Нет уверенности, что его отравили, может, что-то случилось с ним, может, что-нибудь было с желудком. Вряд ли есть такой яд, который действует через четыре дня после принятия. Скорее всего, он чем-то заболел, что может случиться в дороге с каждым. А мысль об отраве при внезапной болезни постоянно приходит в голову человеку с примитивным сознанием.

    Главное все же не в этом. После смерти багадура все те, кто ходил с ним против чжурчжэней, их союзников и татар, сделали то, что могли сделать неблагодарные люди, — они расхватали имущество своего вождя, бросили его вдову и сирот в степи без всякой помощи, даже без лошадей. Обворовали и ушли, унося награбленное имущество с собой.

    Когда мать Тэмуджина, Оэлун-Еке, подняла знамя рода и бросилась за удаляющимися бывшими соратниками мужа и стала призывать их одуматься, то некоторые, усовестившись, вернулись, но все же потом ушли. В общем, было расхищено все, семья вождя была оставлена нищей, то есть в положении «людей длинной воли», а мужчине — человеку длинной воли было тогда девять лет.

    У Есугея было две жены: одна Оэлун, от которой у Есугея было два сына — Тэмуджин и Хасар, другая — Сочихэл, от которой тоже было два сына — Бектер и Бельгутей. И вот они стали жить вместе — две вдовы с детьми. Со всей семьей в степи обращались очень плохо. Когда они ездили на семейные празднества, то их не ждали, поминки справляли без них, вообще их, как это называется по-французски, мальтретировали. И дети все это вынуждены были сносить. Питались они тем, что ловили сурков, сусликов, мелких птиц, рыбок, собирали саранку — корни, вроде чеснока, питательные и вкусные. Короче говоря, семья, в которой не было хозяина-воина, бедствовала, и все время находилась под наблюдением бежавших от нее бывших соратников, слуг и сторонников — всего народа племени тайджиутов.

    И вот однажды Хасар и Тэмуджин, а прошло уже лет шесть-семь после смерти Есугея, застрелили своего брата Бектера, причем крайне своеобразно — под предлогом того, что он с ними очень грубо обращался: тогда-то отнял у них лук, тогда-то отнял пойманную рыбу. Словом, убили Бектера за пустяки. Как это происходило? Тэмуджин и Хасар с луками подошли к Бектеру, когда он пас коней. Зашли один спереди, другой сзади. Бектер сел на землю, посмотрел на них. «Зря, — говорит, — вы меня убиваете». И дал себя убить.

    Этот случай все авторы-комментаторы, плохо знакомые с монгольской историей, приводят как образчик невероятностей, немотивированной безжалостности, говорящей якобы о потенциальной жестокости будущего завоевателя полумира Тэмуджина — Чингисхана. Но давайте внимательно прочитаем весь материал биографии, относящийся к данному эпизоду. Немедленно после убийства Бектера тайджиуты сделали набег на семью Есугея, захватили Тэмуджина, хотели убить его, но не убили. Заступился бывший друг его отца Торгутай-Кирилтух. И Тэмуджина посадили в колодки. Причем, спрашивается, за что? Совершенно ясно — за убийство Бектера.

    Но, собственно говоря, какое дело тайджиутам до ссоры в семье? Чего они лезли? Бектер-то был не их рода и не их семьи. Но если вмешались, то, значит, он был для них свой. А почему он был свой? Он был лазутчиком, доносчиком, сообщал тайджиутам все, что делается в семье Борджигинов, в семье Есугей-багадура. Значит, тайджиуты хотели знать, как подрастает сын, лишенный прав после смерти отца. За это и был наказан Тэмуджин, но ему, правда, удалось бежать.

    Побег был героическим, однако и эта история искажена до неузнаваемости комментаторами текста биографии. Тэмуджин сумел вернуться домой — туда, где было кочевье. Но оказалось, что семья его откочевала. Тэмуджин нашел своих по следам, петляя, чтобы самому не оставить следов. Казалось бы, все хорошо: все вместе, шпиона и лазутчика нет, жить можно. Но тут произошла еще одна беда, и эта беда повлекла за собой события, не предусмотренные никем.

    Дело в том, что мать Чингисхана Оэлун-Еке, мудрая, волевая женщина ханского рода, в детстве была просватана за одного богатыря из племени меркитов, а Есугей-багадур ее отбил. Отбил в полном смысле этого слова: втроем с соплеменниками он подъехал к жениху Оэлун и тот сбежал, покинув невесту. Невеста горько плакала, но вынуждена была выйти замуж за похитителя. С того времени меркиты затаили обиду, и через некоторое время сделали несколько попыток нападения на монголов.

    Меркитам с монголами делить было нечего. Меркиты — лесное племя, жившее к северу от хребта Хамар-Дабан возле Байкала, — не имели никаких претензий к монголам, которые жили в степях к востоку от Хэнтэя. Борьбы за пастбища не было, причин экономического или торгового характера для столкновения — тоже. Меркиты были не скупердяи, не бюргеры и не хапуги. Это были лесные вольные люди, которые без сожаления могли подарить гостю соболью шапку. Но они никогда не стерпели бы обиды. А тут украли невесту у члена их племени. Украсть невесту — это обида.

    Меркиты выждали, улучили момент и бросились на семью Тэмуджина. Жену Чингиса, Борте, ради обручения с которой ездил так далеко Есугей-багадур, а после этого скончался, они увезли с собой. Невольно вспоминаются слова поэта про ахейцев, которые плывут в Трою:

    Как журавлиный клин в чужие рубежи, —
    На головах царей божественная пена, —
    Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
    Что Троя вам одна, ахейские мужи?
    И море, и Гомер — все движется любовью,
    Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит…

    А мы возвращаемся обратно в Монголию, где «троянская война» возникла из-за прекрасной Борте-Учжин.

    Похищение Борте-Учжин произошло в 1182 г. Мы очень быстро перескочили с событий 1115 г., когда монголы впервые обнаружили свое активное существование, до событий 1180-х годов. Это более чем полвека, в течение которых сменилось четыре поколения. И — если раньше поднять монголов на самозащиту от внешнего врага было занятием почти невозможным, то тут из-за обиды, нанесенной чужими одному из земляков, поднялось целое войско. Ван-хан кераитский, друг монголов, привел с собой 20 тысяч воинов. Джамуха-Сэцэн, то есть мудрый Джамуха, названный брат Тэмуджина, привел тоже 20 тысяч воинов.

    Четыре тьмы форсированным маршем прошли вдоль Селенги на восточный берег Байкала и застали меркитов врасплох. Такой марш-бросок был бы классическим в учебниках военной истории, если бы историки знали о нем и хоть раз поинтересовались бы, что там за местность: там действительно очень крутые горы и тяжелые переходы. В этих местах геологи даже пешком ходят с трудом, а верхом по тропинкам проводить коней над пропастями, через быстротекущие реки невероятно сложно.

    Однако:

    "Насколько сильнее природы короткое слово «иди»!
    Легки переходы и броды, и страшен лишь хан позади!
    Но в белом тумане без края тропинки распутывать нить,
    Да волчьи распугивать стаи, да мертвому месяцу выть —
    Не лучше ли сна и покоя?" — думали монголы…

    Внезапным нападением они разгромили кочевье меркитов. Была ранняя зима. Меркиты бежали. Монголы отнеслись к ним довольно гуманно, потому что можно было перебить и разогнать по лесу всех, а тот, кто убегает в Сибири в лес зимой без огня и теплой одежды, — обречен. Монголы же прекратили преследование. Они только вернули Борте-Учжин, которая при лунном свете, во время ночного нападения, узнала коня своего мужа, бросилась к нему и схватилась за стремя.

    Но почему меркиты, совершая нападение на монголов, были так хорошо осведомлены о делах монголов? Очень странно. Украдена была, кроме Борте, жены Чингисхана, также и его мачеха Сочихэл. Она не вернулась к монголам, ушла вместе с бегущими меркитами, а ее сын Бельгутей остался при своем сводном брате Тэмуджине. Так будущий Чингисхан освободился от доносчицы в своем доме — мачехи, как до этого от Бектера. Долгая это была история.

    Как только монголы избавились от мамаши Бектера, дело у Тэмуджина пошло на лад. Оказалось, что этот «человек длинной воли» обладает железной волей, справедливостью, умением обходиться с людьми. К Тэмуджину стали стекаться другие «люди длинной воли». К нему присоединились не племена, а богатыри.

    Зато от него отделился его побратим — анда, по-монгольски, — Джамуха. Он оказался в лагере родовичей, среди которых тоже было немало пассионарно заряженных людей. Вообще, начали скрепляться социальные узы, основанные на разных стереотипах поведения. Сторонники Тэмуджина или, может быть, он сам предложили взять за основу договор войска с ханом. Так родилась монгольская Яса. Согласно этой Ясе, войско было обязано соблюдать дисциплину, а хан, то есть выбранный предводитель, — справедливо распределять добычу среди своих сторонников и повышать их за заслуги, а не по праву рождения, как это было раньше. Короче говоря, Тэмуджин противопоставил принцип военной демократии традиции рода и племенного союза.

    Мы видим, как постепенно набухала пассионарность в той системе, которую через несколько десятилетий будут называть «монголы». Собрались богатыри, отделились от них тихие, куренные системы, которые не хотели идти к этим «людям длинной воли», к мятежникам, беспокойным сорвиголовам. Порядочные, спокойные обыватели — с одной стороны, отчаянные — с другой. Столкновение между ними было неизбежно, и произошло так же из-за пустяка, как и многое в истории.

    Дело в том, что у разных народов воровство рассматривается с разных точек зрения. У кого-то нельзя брать деньги, у других — можно. Так вот, у монголов считалось, что вещи и деньги брать нельзя, а лошадей можно. И поэтому удалец Тайгар, брат Джамухи-Сэцена, решил отогнать табун лошадей у Тэмуджина. Табунщик погнался за ним и прострелил его из лука насмерть.

    Джамуха, точнее, его сторонники воспользовались этим случаем и напали на Тэмуджина. Так произошла первая междуусобная война в 1184 г. В результате этой войны Тэмуджин потерпел поражение, ибо врагов было втрое больше. Но почему-то Джамуха отвел войска и не воспользовался победой.

    Дальше — темный период в биографии Тэмуджина, когда источник пропускает вдруг целых пятнадцать лет — период наболее напряженных и важных событий. Это купюра, которая в дальнейшем не была заполнена, потому что официальная история монголов содержит ту же самую купюру. Но, к счастью, был один китайский военачальник, по имени Чжао Хун, который ненавидел чжурчжэней и без предвзятости относился к монголам. Он написал, что чжурчжэни поймали Тэмуджина и продержали его 14 лет в яме, в тюрьме. Затем Тэмуджин каким-то образом спасся. Подробности этого побега неизвестны.

    Видимо, китайский военачальник написал правду. И про то, что происходило за эти 14 лет, нам никогда не узнать.

    Когда Тэмуджин появился среди соплеменников в Монголии, то вся страна кипела пассионарностью. С одной стороны, появились претенденты на власть, их было шесть человек, имена их в данный момент не нужны. С другой стороны, обыватели говорили: «Надо подчиняться своим законным ханам, а не авантюристам», «Пора кончать с этими безобразиями». Но задержать процесс этногенеза так же невозможно, как невозможно остановить лавину в горах. Война развернулась по всем направлениям и превратилась в межэтническую. А коль скоро так, то и нам надлежит сменить уровень нашего наблюдения над фактами — вернуться если не к «телескопу», то к «подзорной трубе».

    Нет, мы не увлекаемся описанием политических коллизий Центральной Азии в конце XII — начале XIII в. Нам необходимо уяснить фон, на котором они возникали и проявлялись. А что такое фон? Это общественная настроенность, которая может быть либо позитивной, то есть жизнеутверждающей; либо негативной — требующей изменения, более или менее радикального, всего окружения; либо нулевой, формулирующейся фразой: «Оставьте нас в покое». Причем под «покоем» понимается предоставление возможности расправы над соседом или братом без досадных помех.

    Мы говорили о том, что каждая большая суперэтническая система XII в. имела не только позитивную, но и негативную сторону, которую в Европе представляли, например, катары, в странах Леванта — карматы, в Китае — некоторые течения тантрического буддизма.

    В степях Монголии эта позиция не прослеживается. Бедой монголов, чуть было не приведшей весь народ к гибели, была самоутверждающаяся обывательщина, пошлость, под которой в старину русские понимали отсутствие творческих порывов. Было у монголов и творчество, был героизм. Но не было негативного начала. Отрицания жизни во имя грядущего, уничтожения ради умственных постулатов монголы не знали. И незнание зла спасло народ.

    Как понять столь парадоксальный тезис? Монголы убивали, грабили, отгоняли скот, умыкали невест и делали много таких поступков, которые осуждены в любой христоматии для детей младшего возраста. Вместе с тем монголы не оставили руин, архитектурных кладбищ, что дало повод недальновидным исследователям считать их дикарями. Монголы жили жизнью, которая выглядит верхним замыкающим звеном биоценоза. При расширении ареала монголы наталкивались на соперников. Война с ними была также естественным соперничеством. Отгон скота — это спорт, связанный для конокрада с риском для жизни. Умыкание невест — борьба за потомство, ибо с украденными женами обходились столь же деликатно, как и со сватанными по согласию обеих семей.

    Да, пусть это приносило много крови и горя, но, в отличие от прочих цивилизованных регионов, в Великой степи не было лжи и обмана доверившегося. Хотя позволялась хитрость против соперников и врагов. Когда же предательство возникало, то всегда за счет влияний извне.

    Не было городов и замков, люди жили в войлочных юртах — герах. Но ведь это экономия даров природы, от которой брали только необходимое. Зверей убивали столько, сколько нужно было для удовлетворения голода… и поэтому не оставалось мусорных куч. Одежда, дома, седла и конские сбруи делались из нестойких материалов, возвращающихся обратно в породившую их ландшафтную оболочку Земли, или, если угодно, в Природу, вместе с телами монголов. Культура кристаллизовалась не в вещах, а в слове, в информации о предках, похищенных смертью, но спасенных от всепожирающего Хроноса памятью потомков, чтивших души умерших прародителей — онгоны, и передававших память об их подвигах из поколения в поколение, из уст в уста.

    При таком способе передачи информации сомнению места нет, ибо проверить предание невозможно. Следовательно, как передающие, так и принимающие информацию обязаны были говорить правду или то, что они считали правдой, ибо, «раз солгав — кто вам поверит?».

    Эта система культурных навыков была равно чужда западноевропейцу, мусульманину и китайцу, но именно это показывает, насколько самобытна и оригинальна была культура Великой степи. Подумать только… монголы жили в сфере земного греха, но вне сферы потустороннего зла! А прочие народы тонули и в том, и в другом.

    Однако, как мы уже видели, нулевая система поведения этноса не способна охранить его от соседей. Для организации обороны необходима незаурядная доля пассионарности. И как только она возросла до оптимума, монгольские женщины перестали пополнять гаремы чжурчжэньских вельмож и китайских богатеев, а монгольские мальчики — гнуть спины на рисовых плантациях Шаньдуна и Хэнани. Появилась позитивная сила, спасшая этнос монголов от гибели. Но возможная гибель была не следствие внутренней болезни, а угрозы извне. Сам же этнос был здоровым, хотя и не был способен на великие дела.

    И вдруг все изменилось. Уже в 1130-х годах у монголов появились и богатыри, и руководители куреней. Сначала активных людей было мало, но число их росло. К концу века, когда будущий Чингисхан возвратился из долгого чжурчжэньского плена, вся Монголия уже превратилась в котел, кипящий страстями. Это начинался новый зигзаг истории.

    "Как все это произошло?"

    Это слова покойного академика В.Я. Владимирцова, произнесенные в частной беседе и с тех пор передаваемые востоковедами из уст в уста. И действительно, за счет чего Монголия победила на всех военных фронтах? Ведь поражает даже не соотношение ресурсов, а просто людских сил. В начале XIII в. на территории всей Монголии жили люди, не только разделенные на разные племена и державы, но, более того, находящиеся на разных уровнях культуры. Даже религии у них были разные: тибетский бон, шаманизм, несторианство, манихейство, буддизм.

    Языков у них было несколько: монгольский, тюркский, тунгусский, самодийский — на севере от Гоби, а на южной окраине каменистой пустыни были в употреблении еще китайский и тангутский языки. Так откуда же и за счет чего «вдруг» возникло единство в 1206 г., когда скопища кочевников были названы официально «монголами»?

    Объединение страны произошло быстро, хотя и кроваво. За то время, которое Тэмуджин просидел в чжурчжэньской темнице, его сторонники рассеялись и нашли других вождей. Это были Сэчэ-бики из племени кият-юркин, предок Мамая; Джамуха-Сэцэн, побратим Тэмуджина; Хасар, родной брат Тэмуджина, что, кстати, говорит об отсутствии среди монголов единомыслия; Улак-Удур, вождь меркитов, и Алха-сенгун, сын кераитского хана Тогрула, покровителя Тэмуджина.

    Силы Тэмуджина за время вынужденного отсутствия сократились очень значительно — с 13 тысяч всадников до 2600 человек, ибо «люди длинной воли» обладали храбростью, но не верностью одному человеку. Покровительство кераитского хана было столь же полезным, сколь и обременительным, ибо Тогрул — кераиты и монголы звали его Ван-хан, — искренний друг Тэмуджина, обязанный ему спасением жизни и власти, был крайне непопулярен в собственной ставке.

    Какие идиотские имена удерживаются иногда в истории. Слово «хан» всем понятно, слово «ван» по-китайски означает то же самое. Китайцы дали ему титул «ван», то есть царь, царек, эквивалентно «хану». Монголы не понимали слова «ван» и стали его называть привычнее Ван-хан. А европейцы стали называть его Иван, отсюда получила свое хождение легенда о «царстве пресвитера Иоанна» где-то далеко в Центральной Азии. Все было основано на ошибке, которую мы назовем филологической.

    Кроме перечисленных врагов и соперников Тэмуджина, в войне принимали участие иноплеменники — найманы, то есть кара-кидани, отделившиеся от главного ханства в Семиречье и обосновавшиеся на склонах Южного Алтая. Найманы были соперниками кераитов и, следовательно, поддерживали всех врагов Тэмуджина, что укрепляло его союз с кераитским Ван-ханом.

    Ван-хан был человек недалекий, но добрый и искренне любил Тэмуджина. С его помощью он отбивался от недругов и хотел, по слухам, передать Тэмуджину свой престол. Но сын хана, естественно, невзлюбил Тэмуджина и решил его убить. Тут снова у кераитов нашлись двое конюхов, которые предупредили Тэмуджина, что его собираются убить, и он сумел откочевать.

    Время, тяжелое и неспокойное, темное, продолжалось. К Тэмуджину примкнули не только «люди длинной воли», но и два племени, то есть начала создаваться полноценная этническая система. «Людей длинной воли» можно уподобить кислороду, но ведь одним кислородом дышать невозможно, нужен и азот. Два племени — урут и мангут — примкнувшие к Тэмуджину, были очень крепкие старые аристократические монгольские племена. С их помощью и с помощью богатырей Тэмуджин отбился от кераитов, целым рядом удачных маневров утомил их войско и в 1203 г. разгромил кераитов, а захваченных в плен взял в свое войско рядовыми.

    В следующем году то же самое произошло с найманами. А вот с племенем меркитов было сложнее. Меркиты отступили далеко на запад. Дело в том, что меркиты были кровниками Тэмуджина, потому что, во-первых, отец Тэмуджина украл у меркитов жену, во-вторых, они украли у самого Тэмуджина Борте, а она вернулась из плена беременная и родила сына. Правда, Тэмуджин сказал, что ее и взяли у него беременной, но люди как-то плохо верили в это и считали первенца Тэмуджина, Джучи-хана — отца Батыя, — неполноценным ханом. Возможно, что так и обстояло дело. У Джучи-хана характер был какой-то особенный, он любил щадить побежденных.

    Меркиты в дальнейшем принимали участие во всех коалициях против Тэмуджина, их было много, и потому меркиты не сдавались. Они отступили далеко на запад — за Алтайские проходы, пока не наткнулись на народ, который называл себя куманами. Восточные тюрки называли этот народ кыпчаками, мы же, русские, называем его половцами.

    Меркиты с куманами договорились, и те их приняли как своих гостей. В кочевом мире гостеприимство — это святой залог безопасности. Раз это гость — его надо принять, а если уж приняли — его нужно защищать. И когда монголы, ушедшие преследовать меркитов, перешли через Черный Иртыш и мимо озера Зайсан пошли по течению Иртыша, то попали в районы, заселенные половцами. Это было на Иргизе, недалеко от Аральского моря. Монголы обнаружили в половцах своих противников, ибо они были друзьями меркитов.

    Принявши меркитов, куманы стали воевать с монголами. А начав воевать с монголами, они стали их кровными врагами. И до тех пор пока монголы не победили половцев, они успокоиться не могли.

    Дело в том, что в Азии отношение к войне совершенно иное, чем в Европе или Америке. Там считается, что война — это дело благородное, рыцарское, мужественное. Наполеон III, к примеру, освобождал Ломбардию для савойского короля Виктора Эммануила — и все было обставлено с пышной декларацией. Немцы в 1870 г. тоже ходили на Эльзас-Лотарингию с пышными декларациями. Французы повоевали, заключили мир, уступили часть своей территории, ну что в этом особенного?

    А в Азии считается, что война — это когда убивают, причем смерть сама по себе вещь не страшная. Но когда убивают моего близкого, то мне жалко, и поэтому надо жить в мире и не убивать, а уж если кого-то из наших близких убили, то надо воевать до последнего, чтобы не осталось вообще никого из противников. Это этнопсихологическая разность двух больших суперэтносов: одни из войны сделали игрушку, другие превратили даже межплеменные распри в сверхсерьезные дела.

    Половцы это знали, поэтому они монголам не сдавались, хотя те наступали на них чрезвычайно сильно. К 1250 г. монголы победили половцев и столкнулись с Русью, которая была, как ни странно, союзником половцев, а не противником их, несмотря на то что в учебниках написано совершенно обратное. Русских никто не трогал, связываться с ними монголы не собирались. Какие интересы могли быть у монголов на Руси? Делить-то было совершенно нечего. Но русские вступились за половцев, так же как половцы вступились за меркитов. Так возник поход Батыя — как рейд, имевший целью зайти половцам в тыл и вынудить оставшихся бежать далеко на запад.

    Дальнейшее изложение всех этих перипетий завело бы нас слишком далеко, поэтому вернемся к Монголии, к тому периоду, когда она превратилась в сильную державу. Лучше всего характеризовал монголов человек, который их прекрасно знал, — Марко Поло. Когда он сидел в генуэзской тюрьме и диктовал свои воспоминания соседу по камере, тот его спросил, почему у великого хана так много людей и сил. На это Марко Поло ответил: «Потому что во всех государствах, христианских и мусульманских, существует жуткий произвол и беспорядок, не гарантирована жизнь, имущество, честь и вообще очень тяжело жить. А у великого хана строгий закон и порядок, и поэтому если ты не совершаешь преступлений, то можешь жить совершенно спокойно».

    Как мог быть достигнут этот правопорядок, о котором говорит Марко Поло? «Люди длинной воли», которые своими саблями, своими копьями подняли престол Чингисхана, в 1206 г. избрали его ханом с этим титулом Чингис… Вот сейчас наши орфографы заставляют писать «Чингис-хан» вместе, в одно слово. Но это все равно что писать «академик Иванов» в одно слово вместе с именем и отчеством: например, Ивановиванпетрович. Ведь это же легко понять: Чингис — титул, а хан — это должность.

    Должность «хан» у монголов — выборная. Выбирает хана войско и после этого беспрекословно подчиняется ему. Все законы, которые соблюдались неукоснительно, были записаны по-монгольски, и, к счастью, сохранился их персидский перевод. Законы сводились, разумеется, не только к тому, что нужно соблюдать дисциплину, твердую, жесткую, подчиняться начальникам. Но и к тому, что нужно не выдавать товарища в беде, оказывать помощь соратникам и соотечественникам. За неоказание помощи полагалось такое же наказание, как за нарушение дисциплины или государственную измену, — смертная казнь или высылка в глухую Сибирь. Где еще есть закон, карающий за неоказание помощи? Монголы сделали дисциплинированную армию с чувством взаимовыручки.

    В бою монгол должен был чувствовать локоть своего товарища, и знать, что он не предаст ни в коем случае, а для этого и другой товарищ обязан был не предавать его ни под каким видом. Поэтому у монголов предательство считалось худшим из грехов и пороков, и основной бог их назывался Мезир — это монгольское произношение слова «Митра». А Митра — небесное божество, добрый бог, наказывающий обманщиков доверившегося. На войне для победы можешь идти на хитрость, обманывать, но нельзя обмануть доверившегося.

    На принципе превращения всего народа в войско, имеющего жен и отпуска для того, чтобы побыть с ними дома, и была построена новая монгольская система, которая сломала и разгромила чжурчжэньскую империю. Война с этой империей началась в 1211 г., а закончилась в 1235 г. Это долго. Весь Хорезмийский султанат, включавший в свою территорию Среднюю Азию, Иран и Афганистан, был разгромлен за четыре года. Бегло, не заметив противника, прошла монгольская 30-тысячная рать через нашу Русскую землю, преследуя уходящих половцев, а затем через Польшу, Венгрию, Болгарию и вернулась домой.

    Это был, по существу, один экспедиционный корпус, в котором шли люди, горевшие желанием совершать подвиги так, как они это понимали. Но главное, монголы не стремились к завоеваниям, а всеми силами старались заполучить надежную границу, откуда бы никто их не ударил в спину. А в ту эпоху, когда предательство и вероломство были лейтмотивом государственной политики, заключить мир, основанный на доверии, было очень трудно.

    А теперь ответим на вопрос В.Я. Владимирцова. Очевидно, здесь имеет место закономерный процесс этнической истории — взрыв этногенеза, протекающий в общем единообразно во всех странах. За первую половину XIII в. погибло много людей, но искать виновных антинаучно. Это шла реакция внутри этногенного процесса, и не идти она не могла.








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх