Загрузка...


* NN 525 НИ- *

Развитие событий принимало характер все более конфликтный. Когда собравшиеся разошлись по своим куриям, сначала шли долгие препирательства по поводу правомочности многих депутатских мандатов. Потом среди депутатов третьего сословия прозвучал настойчивый призыв, чтобы они объявили себя национальным собранием, поскольку представляют подавляющее большинство населения. Но популярный депутат, демократически настроенный аббат Сиейес посоветовал «не обрезать канат» и предложил присоединиться к этому требованию депутатам других курий. С ним согласились, и в результате многие представители дворянства и духовенства перешли в зал заседаний третьего сословия. После этого присутствующие провозгласили себя Национальным собранием и приступили к законотворческой деятельности.

Двор расценил происходящее как открытое неповиновение. Герцог Ларошфуко и архиепископ Парижский предложили королю распустить собрание. Но Людовик решил ограничиться мерой в духе добродушного барского произвола. Когда депутаты пришли однажды утром на заседание, их зал оказался запертым на замок. И тогда произошло событие, одно из самых знаковых в истории Нового времени. Народные избранники не разбрелись, понурив голову, а заняли находящийся поблизости зал для игры в мяч. Там они торжественно поклялись, что будут собираться непрерывно и где угодно до тех пор, пока не выработают для страны конституцию. Громко прозвучал великий лозунг: «Свобода, равенство, братство!».

Вскоре собрание приняло имя Учредительного и поставило себе задачей определить государственное устройство Франции. Были приняты законы о том, что решения собрания не могут быть отменены королем, и о личной неприкосновенности депутатов.

Раздосадованный Людовик назначил «королевское заседание» - то есть с собственным присутствием: он полагал, что стоит ему явиться лично, непокорные сразу утихомирятся. Но не подействовало и это: депутаты не вняли призыву короля свернуть мероприятие. Когда государь вышел, а церемониймейстер двора повторил требование разойтись, Мирабо заявил, что они собрались по воле народа и разогнать их можно только военной силой.


***

Король задумался о возможности и такого решения вопроса. Неккер был отправлен в отставку, к Парижу стянуты полки, состоящие преимущественно из иностранных наемников. И тогда случилось совсем неожиданное - 12 июля 1789 г. Париж восстал. * -эН 526 И*?

На стороне собрания было абсолютное большинство населения. Малоимущие, в первую очередь многочисленные безработные, после холодной зимы ожидали грядущего голода - уже начиналась дороговизна. Многие из тех, кто побогаче, имели на руках заемные бумаги и не без оснований полагали, что отставка Неккера - сигнал о том, что государство объявит себя банкротом, и они останутся ни с чем. К тому же завсегдатаи Пале-Рояля, агитаторы и публицисты, давно уже старались оформить глухой ропот в громкие слова. Один из самых пылких, Камиль Демулен вещал: «Раз животное попало в западню, его следует убить. Те, кто считает себя завоевателями, будут покорены в свою очередь». Последнее утверждение показательно: оно исходило из одной из идеологических основ враждебного отношения к дворянству. Господа - это в значительной своей части потомки завоевателей - франков, некогда поработивших свободный народ галлов, вот уже полтора тысячелетия угнетающие его. В смутную годину кто будет задумываться над тем, много ли значат миллилитры допотопной крови, протекающие в чьих-то жилах, да и много ли тех, кто с этими миллилитрами?

В толпе прозвучало: «К оружию!» На усмирение народа были брошены войска, но многие солдаты присоединились к мятежникам. Королю остались верны только швейцарцы, и восставшие намеревались двинуться на них. Но те благоразумно предпочли покинуть город.

Народ захватил арсенал, где хранилось огромное количество оружия. 14 июля произошел знаменитый штурм Бастилии - в ней видели символ многовекового насилия, хотя на тот момент в ней отсиживали срок лишь несколько «жертв деспотизма».

Старую крепость долго обстреливали из пушек. Возглавлявший немногочисленный гарнизон комендант де Лоне поначалу не отвечал огнем на огонь - возможно, полагал, что удастся отсидеться за толстыми стенами до тех пор, пока толпа угомонится. Но, в конце концов, приказал стрелять, были десятки убитых и раненных. Штурмующим удалось высадить ворота и ворваться в крепость. Защитников из числа швейцарских гвардейцев благодаря их необычным синим мундирам приняли за арестантов и они уцелели, однако несколько человек, носивших другую форму, жестоким образом умертвили. Коменданта долго терзали, пока наконец не отсекли ему голову. Водрузив на пику, ее торжественно носили по всему городу. Перед памятником Генриху IV трофей несколько раз нагнули: «Поклонись своему господину!» ь эн 527 '


Разрушение Бастилии

В городе произошли и другие убийства, отчасти объяснимые тем, что громили не только хлебные лавки, но и винные погреба.

Вскоре обычай насаживать на пику головы «врагов народа» войдет в обычай. А в те дни из разных мест появились тревожные сообщения, что оравы мальчишек таскали на палках отрубленные кошачьи головы.

Лафайет отправил ключи от Бастилии в дар своему недавнему соратнику по оружию - первому президенту США Джорджу Вашингтону.

Когда один из придворных донес Людовику XVI о случившемся, король воскликнул: «Ведь это же бунт!» Но тот поправил его: «Нет, государь, это революция!»


***

Людовик счел за благо не перечить народной воле. Он полностью признал полномочия Учредительного собрания: явился перед ним запросто, с непокрытой головой, без всякой охраны и свиты - только со своими братьями и сестрами. Обещал вернуть Неккера, сказал, что уже отдал войскам приказ отойти от Версаля.

Потом посетил свой неверный Париж и утвердил в должности мэра популярного депутата Байи, а на посту командира только что об* NN 528 МИ * разованной национальной гвардии (народной милиции, состоявшей в основном из буржуазии) - Лафайета. Король ввел новую трехцветную кокарду, преобразовавшуюся потом в национальный флаг. Ее красный и синий - это цвета Парижа, а белый цвет - королевский.

Но не все аристократы были настроены так примирительно. Некоторые принцы и придворные покинули страну. Началась эмиграция, вскоре принявшая массовый характер. Она была вызвана не только дурными предчувствиями. Вслед за Парижем нападения на крепости произошли еще в нескольких городах. Были акты произвола, как водится, досталось евреям-ростовщикам. Но больше всего тревожили выступления крестьян. Они перестали отдавать часть урожая в виде феодальных повинностей и церковной десятины. Уничтожались старинные грамоты, которыми обосновывались поборы, кое-где запылали замки, были случаи расправ. Голодные толпы грабили хлебные обозы.

Было о чем задуматься и Учредительному собранию. Один из депутатов напомнил: «Деревня просила не конституцию, а облегчение феодальных повинностей!» Сам он был сеньором, но, тем не менее, предложил отменить плату за правосудие, давно уже не осуществляемое господами, за мельницу, право помещичьей охоты и т. д. (барщину, где еще сохранилась, отменить само собой).

Многие братья по классу поддержали его, но их великодушие было внешним: они готовы были отказаться от того, что давно уже рассматривалось как наследие мрачного Средневековья, а когда речь заходила об отмене поземельных выплат - были решительно против. Собрание больше склонялось к мнениям дворян, чем готово было удовлетворить крестьянские требования. «Пережитки феодализма» отменили безвозмездно, но чтобы избавиться от прочих выплат в пользу сеньора, крестьянин должен был компенсировать их в 30-кратном размере (то есть заплатить за тридцать лет вперед). Но безоговорочно была отменена церковная десятина - первое явное покушение на права церкви. Приняв все эти решения, депутаты постановили на том, что крестьянам больше и желать нечего.

Важным документом, принятым Учредительным собранием, стала «Декларация прав человека и гражданина» (многие ее положения были заимствованы из американского аналога). Она мыслилась как основа для будущей конституции.

Революционными актами были декреты об отмене всех сословных прав и привилегий. Все граждане облагались налогами в равной степени. Любые должности - и военные, и гражданские становились общедоступными.


Тем временем столицу потрясло новое народное возмущение. Голод и безработица все сильнее били по бедняцким кварталам. На протяжении многих лет парижское простонародье привыкло, что именно от короля зависит обеспечение его жизненно необходимыми продуктами, в первую очередь хлебом, по умеренным ценам - и власть справлялась с этой задачей неплохо. Теперь же, когда с льготным снабжением становилось все хуже, стали раздаваться возгласы, что «хлебопека» надо привести в Париж, чтобы он лучше проникся нуждами своих подданных и проявил заботу о них. 5 октября тысячные толпы женщин с детьми, а потом и присоединившиеся к ним вооруженные мужчины двинулись на Версаль.

Народные требования были справедливы, но разнузданность все больше становилась стилем революционного поведения. В великолепные версальские залы ворвалась орущая, агрессивно настроенная толпа.

Швейцарские гвардейцы попытались встать на пути, в схватке погибло несколько человек. По устанавливающейся традиции двоих убитых солдат обезглавили и их головы, водруженные на пики, стали подобием страшных знамен. Восставшие проникли в покои королевы, пытались ее схватить, и если бы ей не удалось в одной нижней юбке ускользнуть вместе с детьми в покои короля - возможно, Марии-Антуанетте не дожить бы до гильотины. Во всяком случае, еще по дороге из Парижа в Версаль звучали дикие фантазии: «Где эта мерзавка? Отрубить ей голову, вырвать сердце и сделать фри-кассэ из ее печенки!»

К счастью, подоспел Лафайет с национальными гвардейцами. Вовремя - уже были сорваны двери, ведущие на половину короля. Маркиз был очень популярен, ему удалось несколько унять страсти. Но он сам посоветовал королю: надо подчиниться и отправиться в Париж. Далее произошла резкая перемена, свойственная психологии толпы: Лафайет вышел с Марией Антуанеттой на балкон, почтительно поцеловал ей руку - и люди, только что кипевшие от ненависти, пришли в радостное умиление: «Королева теперь с нами, она будет любить свой народ!».

На этот раз более или менее обошлось. Королевская семья перебралась в Париж и обосновалась там во дворце Тюильри. В столицу переехало и Учредительное собрание.


В стране, народ которой был полностью отстранен от участия в политической жизни, появились свободная печать, кружки, партии. Среди множества газет выделялись «Революция Парижа» Лустало, «Революция Франции и Брабанта» Камиля Демулена (названа так потому, что и в Бельгии, одной из провинций которой был Брабант, началось революционное движение против австрийского правления) и особенно «Друг народа» - издание чрезвычайно радикальное. Его издатель Жан Поль Марат (1743-1793 гг.), врач по образованию, откровенно жаждал крови сначала аристократов, потом все новых и новых социальных слоев и политических противников. Но, похоже, он действительно принимал близко к сердцу страдания народа, а статьи его были зажигательны.

Из политических обществ большое влияние заимел клуб «Друзей конституции», занявший помещение упраздненного доминиканского монастыря. Доминиканцев во Франции называли якобинцами, отсюда пошло расхожее название членов клуба - якобинцы. В клубе встречались со своими единомышленниками наиболее революционно настроенные депутаты, отсюда же осуществлялась широкая организационная деятельность - отделения якобинского клуба создавались по всей стране, с ними поддерживался постоянный оперативный контакт. В этом якобинцы намного превзошли все прочие политические ново- Марат на трибуне образования. В клубе велись дебаты по многим вопросам, выносившиеся по итогам их резолюции доводились до сведения парижского населения посредством расклеенных повсюду афиш. Из деятелей клуба особенно выделялся молодой провинциальный адвокат Максимилиан Робеспьер (1758-1794 гг.), будущий фактический диктатор Франции.

Якобинцы были теми, кто, пожалуй, в наибольшей степени обеспечивали «общественное воздействие» на депутатов Учредительного собрания. Его заседания были открытыми - на галереях зала по стоянно находилось много зрителей, которые зачастую угрозами или криками одобрения реагировали на выступления депутатов. Эти болельщики галереей не ограничивались: они проникали в зал, поджидали «своих» и недругов на улице - были случаи, когда звучали советы подумать о себе и о семье. Когда происходили голосования по важнейшим вопросам, нажим был особенно энергичен. С этим боролись, но малоуспешно.

В самом Учредительном собрании начали оформляться фракции. Немногочисленны были сторонники сохранения сословных преимуществ из верхов дворянства и духовенства. Прежде они выступали против абсолютистской монархии, лишившей их реальной власти. Теперь же, поняв, какие настроения преобладают в обществе, они предпочли сплотиться вокруг короля и его окружения - только так они могли отстоять хоть какие-то свои привилегии.

На противоположном фланге находились депутаты левого демократического толка, разделяющие идеи Руссо об «Общественном договоре» и народовластии. Это были деятели, близкие к якобинскому клубу.

Большинство принадлежало центру- конституционалистам. Они не были едины - среди них достаточно отчетливо различались умеренные и более решительные. Последних возглавлял Антуан Бар-нав (1761-1793 гг.) - молодой, но достаточно известный социолог. Эта группа первоочередной задачей считала ограничение королевской власти.

Наиболее значительной фигурой среди умеренных был граф Мирабо. Все помнили, как уверенно стоял он на демократических позициях во время выборов и в начальный период работы собрания, одинаково резко выступая против высших сословий и двора. Но увидев, что по мере разрушения старого порядка новый не очень спешит ему на смену, стал указывать на опасность разрастания народного движения. Его стала привлекать идея достаточно сильной королевской власти, опирающейся на национальное представительство. Король, возглавляя исполнительную власть, должен править в согласии с мнением большинства депутатов, и в то же время он может выступать с законодательной инициативой. Примером для Мирабо были английские парламентские кабинеты министров. Он и сам был не прочь возглавить подобный кабинет в условиях обновленной прогрессивной монархии. Ради достижения этой цели он стал устанавливать тесные контакты с двором. Вскоре это обернулось тем, что, ведя беспорядочный образ жизни и постоянно нуждаясь в деньгах, он стал брать от двора субсидии, обещаясь давать за это «компетентные со* 552 3 веты». Но королевское окружение ему не доверяло, а в собрании на него стали смотреть косо, многие считали его просто изменником.

Объективно поведение Мирабо заметно повлияло на развитие событий, и повлияло не лучшим образом. Он дискредитировал линию умеренных, линию политического компромисса, усиливая тем самым позиции непримиримых радикалов вроде Робеспьера. Это при том, что король тоже не был сторонником доверительного диалога, его надо было постараться склонить к нему. Людовика тяготило положение государя, которого постоянно ущемляют в его правах. Похоже, его небезосновательно подозревали в симпатиях к принцам-эмигрантам.


***

4 февраля на торжественном заседании Учредительного собрания Людовик XVI утвердил текст французской конституции. Она начиналась «Декларацией прав», которая утверждала принципы равноправия и свободы личности. Первый пункт гласил: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах. Общественные различия могут быть основаны только на общей пользе».

Были уничтожены все сословные преграды и преимущества, налоговое неравенство. Провозглашалась свобода совести, отменены все ограничения, довлевшие над протестантами и евреями. Вводилась свобода печати, цензура упразднялась. Суд стал всесословным, бесплатным и гласным, решения по уголовным делам выносились избранными из числа горожан присяжными заседателями.

В соответствии с учением о народовластии, было декларировано: «Основа верховной власти заключена в нации… Закон есть выражение общей воли». Утверждался принцип разделения властей: «Общество, в котором нет разделения властей, не имеет и конституции».

Король и его министры наделялись исполнительной властью, законодательная передавалась однопалатному Законодательному собранию, которое должно было сменить Учредительное. Король получал право «вето» - он мог приостановить вступление в действие любого принятого собранием закона. Но если закон повторно принимался новым составом депутатов, запрет терял силу.

Опыт двурушничества Мирабо подтолкнул, несмотря на протесты, к принятию решения: министры ни в коем случае не должны принадлежать к палате и не могут присутствовать на ее заседаниях.

Было упразднено старое деление страны на провинции, с их различиями в управлении и в привилегиях. Уничтожались внутренние таможни, соляной и прочие территориально дифференцированные налоги. Королевство было объявлено «единым и нераздельным», а для удобства управления им создавалось 83 департамента, примерно равных по численности населения и имеющих границы, определяемые географическими и другими объективными факторами. Из них и состояла теперь Франция. Они получали новые названия, в основном по находящимся там рекам, возвышенностям и т.п. Старые названия упразднялись как напоминающие о феодальных вотчинах.

Поскольку прежняя чиновная власть на местах, возглавляемая интендантами, вызвала против себя всеобщее озлобление, вводилось полное самоуправление. От местных общин до департаментов судьи, мэры, старосты, сборщики налогов и т.д. становились выборными, вышестоящая власть не могла ни назначать, ни смещать их. Отменялась система откупов налогов. Вводился один прямой налог на землю, дома, торговые и промышленные заведения.

Несмотря на то, что было декларировано право всех граждан «лично или через представителей участвовать в издании законов», буржуазное по преимуществу собрание установило довольно значительный избирательный ценз, связанный с обладанием собственностью и доходами. Из 26 миллионов французов могли избирать 4,3 миллиона, а быть избранными - гораздо меньше (следует напомнить, что об избирательном праве для женщин вопрос тогда нигде даже не ставился. В Швейцарии они получили его совсем недавно). Бедняки, и в их числе большинство рабочих, в лучшем случае могли за кого-то проголосовать - от участия в управлении даже на местном уровне они были отстранены.


**.*

Одновременно с разработкой конституции, готовились крестьянская и церковная реформы, проведенные в 1790 г.

Богатства церкви были огромны, и Мирабо резонно заметил в собрании, что «наставникам морали» не подобает владеть ими, когда столько насущных потребностей у государства. Учредительное собрание объявило владения церкви «национальными имущества-ми» и пустило их в продажу с торгов. Ожидалось, что выручка составит не, менее 400 млн. Простые священники - депутаты собрания одобрили это решение. Государство должно было обеспечивать духовенство жалованьем.

Но с чем никто из священнослужителей согласиться не мог - это решение упразднить во французской церкви сан архиепископа, а









Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх