• СЛОВО СКАЗАНО
  • В ОДИННАДЦАТЬ С МИНУТАМИ…
  • САМОЛЁТ ИДЁТ НА ПОСАДКУ
  • НЕ ЗАБЫВАЯ ОБ ОСТОРОЖНОСТИ
  • МЫСЛИ, НЕ ПРЕДУСМОТРЕННЫЕ ПРАВИЛАМИ
  • Глава 8

    ИСПЫТАНИЕ

    СЛОВО СКАЗАНО

    Странное состояние. Вижу Приморский бульвар – чёрный полукруг бухты, далёкие огни в море, струящуюся перламутром лунную дорожку. Вижу отчётливо и понимаю, что это сон. Бульвар далеко, в Баку, а мы в Ленинграде. На губах что-то влажное, холодное, с запахом зимних яблок.

    Открываю глаза – яблоко, крупное, сочное, румяное, у самых моих губ. Не очень разбираясь, где сон, где явь, кусаю. Что за чудо: яблоко вполне натуральное!

    – А теперь вставать, – слышу голос Смолина.

    На соседней кровати лежит Гена, сонно моргает и тоже ест яблоко. Кровать Смолина застелена. Сам он, умытый, причёсанный, в синем кителе, держит в руках яблоко и улыбается.

    Вставать не хочется.

    – Ещё рано, – тяну я.

    – Шесть ноль-ноль.

    Значит, пора. Рывком спрыгиваю с кровати. Но всерьёз просыпаюсь только под умывальником. Вода ледяная, другой мы теперь не признаем.

    За эту неделю Смолин многому научил нас. Сразу вставать, умываться холодом, по утрам есть яблоки. Наверное, иначе мы не выдержали бы. Ровно в восемь надо быть в институте. Идти километра четыре. Автобусов, троллейбусов и прочей «распущенности» Смолин не признает. Работу мы кончаем в восемь вечера. («В двадцать ноль-ноль», – упорно говорит Смолин.) Ужинаем в кафе. И идём гулять по городу.

    – Пора спать, – ворчит Смолин.

    Но это так, для формы. Мы в Ленинграде впервые, и нужно быть «бесчувственным статуем», чтобы спать в городе, где течёт Нева, скачет Медный всадник, где, опираясь на тяжёлые, как века, лапы, с мудрой иронией смотрят на мир сфинксы.

    А для Смолина – это город его юности. Здесь по призыву: «Комсомольцы – на флот» – он стал краснофлотцем. Здесь он впервые увидел море, скошенные трубы океанских пароходов, узнал, что это такое – драить до жёлтого блеска вымазанную нефтью палубу. Для него, приехавшего из глубин России, Ленинград стал родным. Он мог ворчать сколько угодно, однако мы бы его смертельно обидели, если бы послушались и раньше двенадцати вернулись в гостиницу.

    – Стойте! Немного левее. Смотрите. Эта улица Зодчего Росси… – тихо говорит Смолин.

    И мы не столько видим (темно), сколько чувствуем спокойную, неброскую красоту этой небольшой улицы. Обычные дома, мостовая, деревья, а кажется, будто от века они были вместе и вечно будут. И уже живут в тебе, как мелодия, знакомая с детства.

    Мы ложимся в час, иногда в два, а встаём в шесть. И двенадцать часов, что мы в институте, – это работа.

    Когда мы собирались в Ленинград, предполагалось, что главная цель поездки – проверка водолазного аппарата «в натуральных условиях», при работе на высококонцентрированной перекиси водорода. Но в Москве в Отделе изобретений министерства нам добавили ещё несколько дел. Участие в совещании по использованию апноэ, обсуждение способа получения перекиси с ленинградскими химиками, испытание нескольких предложений, поданных в разное время.

    Да и проверка водолазного скафандра оказалась вовсе не простым делом. Этот скафандр (нам пришлось взять первую модель, вторая не была готова) разбирали и собирали, обмеривали и взвешивали. К нам обращались с вопросами, приглашали специалистов, требовали объяснений и переделок.

    Участвовать в совещаниях, отвечать на вопросы, спорить нужно было с полной отдачей сил. С нами работали не просто инженеры, а специалисты. Свой «профиль» они знали блестяще, малейшая неточность казалась им страшной ошибкой – болезненно морщась, они пожимали плечами.

    Были и люди, которые разбирались, по-моему, во всех вопросах. Мне особенно запомнился академик О. Когда звучал его негромкий старческий голос, в зале наступала тишина. Во всём, что связано с подводными работами, его авторитет был непререкаем. А говорил он так: «Я позволю себе высказать мнение…», «Думаю, что не вызовет серьёзных возражений…» И как умел слушать! Спокойно, благожелательно, ласково…

    – Ох и попадёт мне! – вздыхал Смолин. – Вы же бегаете, нервничаете и ничего не едите.

    Это была клевета. Никогда в жизни мы не ели так много. Правда, и работать так нам, пожалуй, не приходилось.

    Удивительный он был человек! Вся тяжесть нашего отъезда легла на его плечи. В своё время он условился с тем «член-корром», который приезжал в Баку. Он «пробивал» командировку в министерстве. Договаривался с аспирантурой нашего института. Успокаивал родителей. Здесь, в Ленинграде, ложился последним и вставал раньше всех. Работал. Показывал нам город. Кормил. И при каждой неувязке чувствовал себя виноватым.

    А неувязки, конечно, были. Задержалась доставка перекиси. Наконец её привезли. Стеклянные, запечатанные баллоны. Внешне она ничем не отличалась от нашей старой знакомой – пергидроли, вода и вода… Только на этикетке стоял штамп: «90 процентов», и от этой надписи нас бросало в жар и в холод…

    Было бы неплохо поработать с 90-процентной перекисью, узнать её свойства. Однако заведующий лабораторией – весь он был какой-то узкий (фигура, глаза, бородка) – заметил небрежно:

    – Вам, конечно, приходилось?..

    Мы с Геной невольно кивнули. В этот момент работа с незнакомым и, в общем, опасным веществом пугала нас несравненно меньше, чем пожатие узких плеч.

    – Троглодиты! – загремел Смолин. – Правильно говорят во Франции: если человек глуп, это уже надолго. Как вы могли?..

    – По глупости, – кротко подтвердил Гена. – Но так или иначе, Сергей Петрович, слово сказано.

    – А если с вами что-нибудь случится?

    – Мы можем дать подписку. Володя, возьми бумагу…

    – К чёрту подписку! – взревел Смолин. – Мне нужны вы, а не бумага.

    – Мы здесь, – заметил я робко.

    – Посмотрим, где ты будешь завтра!

    – Кому хуже всех? – вопросил Гена. – Конечно, мне. Володьке что, он себе взорвётся, и ладно. Вас, Сергей Петрович, посадят. Останусь я. Предлагаю меняться!

    – Иди к дьяволу, – вежливо посоветовал я.

    – С вами нельзя говорить серьёзно, – махнул рукой Смолин.

    – Отчего? Можно, – возразил Гена. – Серьёзно? Что же делать, Сергей Петрович, если слово сказано…

    – Глупое слово.

    – Верно. А менять его поздно. Члены комиссии предупреждены. Испытания завтра. Ровно в десять.

    В ОДИННАДЦАТЬ С МИНУТАМИ…

    Я ничего не делаю – хожу и смотрю. Смотреть мне не запрещают, но едва я к чему-нибудь прикасаюсь, мгновенно появляются Гена или Смолин. Очень вежливо и деликатно меня оттесняют в сторону, поближе к креслу. Начинаю себя чувствовать подопытным животным, этаким кроликом, с которым большие умные дяди будут что-то делать в интересах науки.

    Оживлённо переговариваясь, «дяди» осматривают аппарат. В очередной раз взвешивают. Проверяют маску и шланги на герметичность. Заливают в мягкий резервуар перекись. Вес её известен, однако заряженный аппарат почему-то снова взвешивают. Я сижу в кресле и думаю, что кролику, пожалуй, лучше – он хоть не понимает, что происходит. Время медленно тянется к десяти.

    – Начнём, – говорит председатель комиссии, и все оглядываются на меня.

    Я встаю. Наверное, со стороны заметно, что походка у меня странная. Ноги не отрываются от пола, руки висят.

    Председатель произносит речь. Объясняет мне, что нужно делать и чего, наоборот, делать не следует. Я не очень понимаю, да, честно говоря, и не стараюсь – все это известно. Одно меня огорчает. Наш скафандр рассчитан на работу в море. Там естественное водяное охлаждение – лучше не придумаешь. А на земле стоило бы снабдить аппарат «воздушным холодильником» – ребристой трубкой с несколькими зигзагами.

    Поблизости сколько угодно бассейнов, Финский залив и целое Балтийское море. Но, видимо, лезть в бассейн членам комиссии не хочется, а отпускать меня одного они не решаются. Вдруг, вместо того чтобы дышать из аппарата, я «контрабандой» пронесу под воду пару «кубиков» атмосферного воздуха… В общем, решено проводить наземные испытания.

    Об этом нас предупредили давно, и мы не возражали. Однако сейчас выясняется, что испытания будут даже не наземными, а «паркетными», в коридорах института. Это много хуже.

    На улице чудесно – декабрь. Сквозь лёгкие облака проглядывает солнце, матовым блеском горит земля, носятся в воздухе редкие снежные хлопья. Прохладно. В такой день дышать тёплым кислородом – одно удовольствие.

    Декабрь ощущается и в коридорах. Согласно графику, отопительный сезон в разгаре – котельные в централизованном порядке получили лимиты на топливо. И топят истово, не жалея угля. Когда я включу аппарат, станет совсем весело – начнёт работать на перекиси водорода «внутренняя котельная».

    Рассуждать некогда. Я надеваю маску, щёлкаю резиной (словно боюсь наружного воздуха) и выхожу в коридор. Самое, пожалуй, неприятное – первый вдох. Я отчётливо чувствую острый запах перекиси. В лицо ударяет горячий ветер. Становится темно в глазах. «Неужели?..»

    – Протрите стёкла, – откуда-то издали доходит до меня голос Смолина.

    Сразу легче. Воздух уже не кажется таким горячим, запах перекиси слабее – аппарат вошёл в режим. Гена улыбается, Смолин поднимает руку: всё в порядке, держись.

    – Приступим, – объявляет председатель комиссии. – Шагом! Быстрее! Ещё быстрее! Бегом! Поворот!

    Лечь! Встать!..

    Меня гонит, бросает, треплет шквал команд. Я бегу по коридору, падаю, вскакиваю. Поворачиваю налево и направо, прыгаю, ползу, снова бегу.

    Запах перекиси усиливается, трубка дышит зноем. Я опять вижу плохо и чувствую, как по телу, не испаряясь, стекает пот. Даже пот горячий. А на улице чудесно – декабрь, идёт снег…

    Медленно соображаю. Интенсивная работа. Организм расходует много энергии. Много кислорода. Много перекиси. Много тепла.

    Вспоминаю бравого солдата Швейка. За какую-то провинность его вот так же гоняли. Только он был хитрее. Стоял на месте и объяснял, что и как надо делать: вставать и ложиться, прыгать и бегать. Я тоже предпочёл бы объяснить, но боюсь, что члены комиссии читали Ярослава Гашека…

    И вдруг – тишина. Такая полная, что звенит в ушах. Я задерживаю дыхание и чувствую, как хорошо. Команд не слышно, и мы с аппаратом – теперь уже мы оба – входим в режим.

    Ещё немного…

    – Бе-гом! Поворот! Ло-жись! Пол-зи! Встать!..

    Переход настолько внезапный, что впервые я ощущаю сердце. Липкий комок подкатывает к горлу. Тяну руку к маске. Одно движение, и можно будет свободно дышать. Дышать, как все.

    А что? Ведь каждому понятно: аппарат рассчитан на работу под водой. Для паркетных условий он не приспособлен. Простое воздушное охлаждение. Ясно. А в акте всё-таки запишут: «На такой-то минуте испытатель сорвал маску. В предложенном виде аппарат для наземных условий не пригоден». Не пригоден – и точка. А рассуждения насчёт холодильника останутся рассуждениями. В теории – можно; на практике же испытания окончились неудачей.

    Я отдёргиваю руку (надеюсь, никто её не заметил) и старательно делаю всё, что от меня требуют. Оказывается, это не так трудно. То ли я привык, то ли просто успокоился. Когда нервничаешь и злишься, кислорода уходит больше. Человек – не совсем машина, кроме химии и механики, есть ещё физиология…

    Резкий хлопок в ладоши. Подбегают Гена и Смолин. Тянут маску. Я не даю. В чём дело? Сейчас я готов работать в аппарате хоть два часа.

    – Испытания окончены, – ровным голосом сообщает председатель комиссии.

    Он подходит ко мне и жмёт руку. Теперь я вижу, он улыбается.

    – Нелегко пришлось без охлаждения? – спрашивает он добродушно. – Гоняли мы вас по всем правилам. – Он смеётся и неожиданно подмигивает мне.

    Я тоже смеюсь и вместо заранее подготовленной бодрой фразы: «Чувствовал себя отлично, аппарат работает превосходно» – говорю честно:

    – Вначале было трудно.

    Идём в кабинет писать акт испытаний. Не такое это простое дело. Кто-то из членов комиссии утверждает, что в первый момент из аппарата шёл пар, и требует, чтобы это отметили в акте. Заведующий лабораторией, снимая и надевая пенсне (оно у него тоже узкое) настаивает, чтобы в акт внесли «утомлённое состояние испытателя».

    – Откуда вам известно?

    – По данным визуальных наблюдений.

    Я возражаю. Гена меня поддерживает. Голоса звучат всё громче.

    – Займитесь аппаратом, – распоряжается Смолин.

    Без особого удовольствия мы уходим. У дверей я оглядываюсь. Смолин успокоительно машет рукой: «Не беспокойтесь. Всё в порядке».

    Предстоит простая операция: перелить остатки перекиси из аппарата в банку. Отверстие достаточно большое. Но от возбуждения или от усталости у меня дрожат руки. Капли падают на блестящий паркет.

    – Подожди. – Гена приносит тряпку, которой уборщица протирает пол. Аккуратно стелет. – Давай я.

    Охотно уступаю. У него получается ещё хуже – тонкая струйка перекиси задевает пальцы и стекает на пол. Подумаешь, вытрем. Но Гена ставит банку и, держа аппарат одной рукой, другой берётся за тряпку. От перекиси пальцы у него белые, будто их натёрли мелом Ничего, немного пощиплет и пройдёт.

    – Который час? – зачем-то спрашиваю я.

    – А что тебе, на пожар? Ну, одиннадцать с минутами…

    В это мгновение что-то вспыхивает, огонь ударяет Гене в лицо. Он отшатывается, роняет аппарат в огонь. А пламя уже гудит и рвётся вверх.

    Остальное происходит в доли секунды. В моем сознании с яркостью ночных реклам загораются предупреждения. Здесь в коридоре их множество. «Пожар! Звони… Включай сирену… Ломай… Нажимай… Бей…» Мотаясь по коридору в аппарате, я видел их постоянно. Это в самом деле страшно – пожар в химическом институте.

    Бросаюсь к сирене. И застываю. Удар по стеклу, рывок… Попробуй докажи после пожара, что это случайность, что перекись совершенно безопасна.

    Я перестал соображать. Двумя прыжками оказался рядом с Геной, третьим – прыгнул в пламя. Что-то горячее и яркое пронеслось надо мной, воздух стал вдруг красным…

    И всё. Пламя упало. На паркете валялись тряпка и кусок обгорелой материи – остатки резервуара. А мы даже не обожглись, и пол не почернел. В чистом кислороде вещи горели лёгким, как чистый бензин, пламенем.

    Несколько минут, и «следы преступления» стёрты. Своевременно открылась дверь, и нас пригласили в кабинет. Мы подписали акт испытаний – очень хороший, очень благожелательный акт. Правда, когда мы вышли в коридор, заведующий лабораторией, потянув носом, подозрительно проворчал:

    – Какой-то странный запах. Вроде что-то горело?

    Но мы пожали плечами. Мало ли чем может пахнуть в институте, который занимается прикладной химией…

    САМОЛЁТ ИДЁТ НА ПОСАДКУ

    – Это трудно и рискованно, – говорит Смолин.

    – А работать с незнакомым веществом легко и безопасно? – возражает Гена. – Учтите, сегодня только счастливая случайность…

    Я делаю страшные глаза, и он замолкает. О пожаре никто не должен знать, даже Смолин. Но, по-моему, он догадывается. Когда мы вышли из института, он сказал, ни к кому в частности не обращаясь:

    – Бледные вы сегодня… А в коридоре действительно пахло жареным.

    Пришлось сделать вид, что мы не слышим. Смолин повздыхал и стал прощаться – у него были дела в порту. Очень кстати: нам не терпелось обсудить утреннее происшествие.

    – Концентрированная перекись и сухая тряпка, – сказал Гена, когда мы сели. – Самовоспламенение.

    Набережная Невы была пустынна. Только вдали, у Эрмитажа, стояли люди. Но мы всё равно озирались и говорили шёпотом.

    – Ты здорово прыгнул. Просто удивительно.

    Я поёжился. С реки дул ветер. Мелкие острые снежинки царапали лицо.

    – Ты понял, почему огонь сразу спал?

    – Нет, – сказал я вяло. Меня мутило. Прикроешь веки, жёлто-красное пламя начинает плясать перед глазами.

    – Прыжок пришёлся очень удачно – прямо на резервуар. Перекись сразу выплеснулась, превратилась в кислород. Огонь поднялся метра на три и сник. В перекиси тряпка горит, как бензин. А без неё тоже мне горючее – тряпка…

    – Интересно, на что ещё перекись так действует? Ну, чтобы вещь… – Я никак не мог вспомнить нужное слово.

    – Самовоспламенилась? – подсказал Гена. – Кто его знает… Сухое дерево, тряпки. Наверное, бензин… Чудо, что наш опыт с получением перекиси обошёлся без пожара.

    Он оборвал и задумался. Глаза его сузились. Я чувствовал: сейчас последует что-то решительное. Спорить не хотелось, меня всё ещё мутило.

    – Перекись нужно взять с собой, – отчеканил Гена.

    – Куда и зачем? – спросил я машинально.

    – Разумеется, в Баку. Мы должны с ней работать.

    – Ладно, возьмём.

    И вот мы втроём в номере.

    – Надо, – упорно твердит Гена.

    – Трудно и рискованно, – повторяет Смолин. Кажется, не очень уверенно – доводы Гены на него действуют.

    Я понимаю Смолина. «Трудно» относится к получению. Хотя перекись выделена специально для нас, но нигде не сказано, что мы имеем право взять остаток с собой. «Рискованно» – это дорога. Пожар и взрыв, упакованные в непрочное стекло. А впереди тысячи километров, два поезда с пересадкой в Москве…

    – Большой риск, – неожиданно соглашается Гена. – Но без этого нельзя. Нам, Сергей Петрович, ещё придётся встретиться с перекисью. И кто её знает… Ведь не всегда испытания кончаются удачно.

    – Боитесь? – в упор спрашивает Смолин.

    – Боюсь, – тихо говорит Гена. – Темноты боюсь, Сергей Петрович. Конечно, при взрыве не очень-то подумаешь. Всё же я хоть успею сообразить, где ошибка. А так я и знать не буду. Грохнет, и конец.

    – Хорошо, – отрезал Смолин. – Завтра получите.

    Вероятно, это было трудно. Смолин выглядел красным и взъерошенным, а узкое лицо заведующего лабораторией стало, кажется, ещё уже. Однако документы были оформлены. Мы взяли баллоны и вышли.

    – Поедем? – предложил Смолин.

    – Пойдём, – возразил я.

    В машине трясёт. И вообще я предпочитал, чтобы знакомство с перекисью происходило без участия шофёров такси. Мы и перекись могли не «понравиться» друг другу. Зачем же впутывать в наши отношения посторонних?..

    У каждого по баллону. В баллоне три литра. Перекись раза в полтора тяжелее воды. И стекло. В общем, килограммов пять-шесть. Не так уж много, когда есть возможность менять руки.

    Всё хорошо, и я даже начинаю насвистывать. Мы выходим из переулка, и людей становится больше. Поворот, и нас окружает толпа. Это какие-то странные люди. Они кричат, машут руками, толкаются. Крики – куда ни шло, это их личное дело. Но толкать перекись, которая, как пишут в книгах, «взрывается от малейшего толчка»?! В баллоне дремлют 15 тысяч литров кислорода. Если они вырвутся на свободу, это будет пострашнее, чем порох…

    Размахивая шляпой, на меня налетает гражданин в очках. Пальто расстёгнуто, галстук съехал набок.

    – Осторожнее! – предупреждаю я.

    Он смотрит на меня безумным взглядом, и вдруг лицо его искажает дикая радость.

    – А-а, попался! – ревёт он. – Вот ты где! Я тебя ещё раньше заметил. Когда все хлопали…

    Сумасшедший. В руках у меня баллон, и хлопать я могу разве что им. В глубине души я полагаю, что это было бы совсем не вредно. Говорят, есть даже такой способ лечения. Прежде чем нас обоих отправят в больницу, этот псих, надо думать, придёт в себя…

    – Прихвостень Спартака! – вопит человек.

    Всё ясно. У него бред величия. Воображает, что он Цицерон или Марк Красс – римский полководец, который разбил Спартака.

    – Подождите, гражданин! – слышу я угрожающий голос Смолина.

    Человек яростно оборачивается. И сразу сникает – Смолин в морской форме, а моряков в Ленинграде уважают.

    – Быстро в сторону, – командует Смолин. – Кончился матч «Спартак» – «Зенит». «Зенит» проиграл, ясно? Вы за кого болеете?

    – За «Спартак», – окончательно растерявшись, отвечаю я.

    – Я тоже. Но тс-с… Иначе нас разорвут на части.

    – Не нас одних, – мрачно острю я.

    Только через два часа, взмокшие и усталые, мы добираемся до гостиницы.

    «До отхода поезда Ленинград – Москва пять минут», – объявляет диктор. Мы сидим в купе втроём и втайне надеемся, что четвёртое место останется свободным. Разумеется, сразу же появляется пассажир. Ко всему, женщина. И с ребёнком – девочкой лет шести.

    Очень милая девочка – такая живая, любознательная. Она сейчас же замечает баллоны с перекисью. Начинаются вопросы.

    – А что это?

    Говорю первое, что приходит в голову:

    – Варенье.

    – А варенье такое не бывает.

    – Бывает. Вроде сиропа.

    – Ой! Я очень люблю сироп.

    Пауза. Вмешивается мать:

    – Видишь, банки закрыты. А дядя занят, он читает газету.

    – Я сама открою! Мама, я правда умею открывать банки?

    – Действительно, она умеет, – с гордостью говорит мама.

    Гена и Смолин, успевшие сбежать на вторую полку, благодушно кивают.

    – Какой самостоятельный ребёнок! – театральным шёпотом сообщает Смолин.

    – Володя обожает детей, – подхватывает Гена.

    Я молчу – холодный и строгий, как египетская пирамида.

    К счастью, уже поздно, девочку укладывают спать. Я тоже ложусь и ворочаюсь до утра. Всё время чудятся горящие любопытством глаза девочки. «Действительно, она умеет… Умеет, умеет…» – выстукивает поезд.

    В Москве выяснилось, что Смолин задержится. Ждать его мы не можем. Идём на вокзал. С билетами плохо, в купированных вагонах мест нет.

    – Ничего, попросим Смолина, – бодро говорит Гена.

    Я не возражаю, но по дороге, словно бы невзначай, сворачиваю к агентству Аэрофлота. Здесь билетов сколько угодно, хоть на завтра.

    – Не сходи с ума! – шипит Гена. – Ты знаешь, как она перенесёт полет?

    «Она» – это, конечно, перекись.

    – И ты не знаешь, – парирую я.

    – Зато я знаю другое. Взгляни!

    На стене плакат: «Провоз взрывчатых и легковоспламеняющихся веществ категорически запрещён!»

    – Хорошо, – говорю я. – Только учти. Если в купе будет хоть один ребёнок, на верхнюю полку лезу я. Это справедливо?

    – Справедливо, – неохотно соглашается Гена. – Хотя от Ленинграда до Москвы одна ночь, а до Баку…

    – Трое суток. Но что я могу сделать? Не возражаю, договорись с министром, чтобы поезд шёл скорее.

    – Ладно, бери на самолёт.

    Не знаю, какое наказание мне полагается за провоз самолётом «взрывчатых и легковоспламеняющихся». Наверное, солидное – ведь я был одновременно и подстрекателем и исполнителем преступления. Только теперь, когда прошло тринадцать лет, когда все сроки наказания истекли, я решаюсь рассказать об этом. И просить товарищей из Аэрофлота учесть молодость правонарушителей и искреннюю их любовь к науке.

    Мы купили высокий чемодан и, аккуратно переложив одеждой, упаковали в него два баллона. Третий мы завернули в одеяло и спрятали в сумку, замаскировав сверху книгами.

    Правда, при взвешивании нас спросили:

    – Золото?

    – Книги о динамите, – серьёзно ответил Гена.

    Весовщик рассмеялся:

    – Книги не взрываются.

    Чемодан пришлось сдать в багаж. Я с тревогой смотрел, как его толкали и заваливали чужими вещами. Ждал – сейчас полыхнёт. Ничего, обошлось. Вещи погрузили в самолёт, пассажиры заняли свои места. Вспыхнула надпись: «Не курить! Застегнуть ремни», и мы тронулись.

    Почему-то я очень ждал момента, когда самолёт оторвётся от земли. Мне казалось, что тогда все будет в порядке. Несколько часов, и Баку. Там-то мы уж как-нибудь доберёмся…

    Самолёт поднялся в воздух. Я перевёл дух. Даже позволил себе оторвать взгляд от багажного отделения. Земля теряла знакомые очертания, превращаясь в линии и квадраты топографической карты. Надпись погасла – мы достигли заданной высоты и легли на курс.

    – Самолёт разворачивается… – слышу вдруг шёпот Гены.

    – Ну и что?.. – Вопрос прозвучал фальшиво.

    – А то… Смотри!

    Снова вспыхнула предупредительная надпись: «Не курить! Застегнуть ремни!» Теперь уже было ясно: самолёт снижается. Пассажиры начали беспокоиться. Заплакал ребёнок.

    Появилась стюардесса. С милой улыбкой (в этот момент она показалась мне заученной) стюардесса сказала, что самолёт совершит посадку на аэродроме, с которого вылетел. Причина – резкое ухудшение погоды по трассе полёта.

    Я взглянул на Гену и быстро отвёл глаза. Во всем самолёте только мы двое понимали, что это за «погода». Даже командир корабля не знал, в чём дело. Конечно, расследование покажет… Но мне и без расследования все было ясно.

    Чемодан не поставили, а положили. Перекись залила пробку, «съела» прокладку и просочилась в чемодан. Сухие «тряпки» (наша одежда) мгновенно вспыхнули. Огонь перекинулся на другие вещи, охватил самолёт и сейчас рвётся к бакам с горючим. Единственный шанс на спасение – посадить самолёт раньше, чем произойдёт взрыв.

    Только теперь я понял, что мы натворили. Меня тряс озноб. Я припал к окну. С минуты на минуту должно было появиться пламя. Не знаю, как я выглядел со стороны. У Гены лицо было как у клоуна в цирке: белое, с фиолетовыми пятнами.

    Я не сразу заметил, что самолёт коснулся земли. Даже когда он развернулся и стал выруливать к аэровокзалу, это меня не успокоило. И объяснения стюардессы, что полёт состоится, поэтому пассажиры не должны отходить далеко, показались мне простой защитой от паники.

    Время тянулось бесконечно. Наконец подали трап. Взяв сумку с перекисью, я медленно двинулся к выходу. Выглянул. И не увидел ничего: ни огня, ни пожарных команд, ни машин «скорой помощи». Только дождь – мелкий и частый.

    Через два часа объявили посадку. К вечеру мы прилетели в Баку.

    НЕ ЗАБЫВАЯ ОБ ОСТОРОЖНОСТИ

    Перекиси достаточно, можно ставить опыты. Но зачем открывать Америку, которая уже открыта? Мы идём в библиотеку. Берём каталог и сразу наталкиваемся на неожиданность. Появились книги. Толстые, солидные труды, целиком посвящённые перекиси водорода.

    Собственно, удивляться тут нечему. В годы второй мировой войны слова «перекись водорода» исчезли из лексикона воюющих держав. В официальных документах мелькали названия: инголин, компонент Т, ренал, оксилин, гепрол, нейтралин… Немногие знали, что всё это псевдонимы перекиси, её засекреченные названия.

    Во время войны перекись стала стратегическим материалом. Интересно, например, что почти все виды «сверхнового и сверхсекретного оружия», которое, по утверждениям немецкой пропаганды, должно было «изменить ход войны», основаны на перекиси водорода. Перекисью занималась в Германии специальная сверхсекретная лаборатория во главе с известным химиком Вальтером.

    Изучение немецких архивов показало, что работы над перекисью были начаты ещё в 1934 году и уже тогда преследовали военные цели – создание подводной лодки, с единым двигателем.

    Обычная подводная лодка имеет два двигателя: дизель – для надводного хода и электродвигатели с аккумуляторами – для подводного. «Раздвоение» объясняется просто. Дизель не может работать под водой. Во-первых, нет воздуха. Во-вторых, отработанные газы, выходя на поверхность, демаскировали бы лодку.

    Впрочем, электродвигатель немногим лучше. Перезарядку аккумуляторов можно осуществлять только в надводном положении, когда дизель работает. Сами аккумуляторы тяжелы, громоздки и работают с низким коэффициентом полезного действия. Поэтому лодка не приспособлена к длительному пребыванию под водой, и скорость её хода ограничена.

    Двигатель, использующий перекись, конечно, не нуждается в воздухе. С одинаковым успехом он работает и на поверхности и под водой. Так возникла идея первого «сверхоружия» Германии – быстроходных лодок дальнего действия.

    До войны немецкая подводная лодка имела скорость надводного хода 17 узлов[2], подводного – 7, 5 узла. «Перекисные» лодки типа 21 могли передвигаться под водой со скоростью до 16, 5 узла. Различие очень существенное, особенно в условиях войны!

    Германия построила четыре учебных и пять боевых лодок, лучшие из которых обладали подводной скоростью 25 узлов. Однако большой роли они всё-таки не сыграли. Мощность их двигателей была недостаточно велика, запасов перекиси хватало ненадолго.

    После войны попытки усовершенствовать «перекисные» подводные лодки делались в Соединённых Штатах Америки и в Англии. В 1954 – 1955 годах английский флот получил на вооружение два «перекисных» корабля типа «Эксплорер» («Исследователь»). Однако с тех пор как созданы подводные лодки с атомной установкой, корабли на перекиси приобрели главным образом историческое значение.

    Столь же «эффективным» оказалось и другое «сверхоружие» Германии: реактивные самолёты-перехватчики «Ме-163», с «ускорителем» (дополнительным двигателем на перекиси), самолёт-снаряд «ФАУ-1», ракета «ФАУ-2».

    На самолётах-снарядах «ФАУ-1» работали «перекисные» двигатели. На ракетах «ФАУ-2» основной двигатель питался жидким кислородом. Однако был ещё и вспомогательный двигатель, который обслуживал топливные насосы. Этот двигатель – небольшая турбина – работал на парогазовой смеси, образующейся при разложении перекиси водорода. Мощность его составляла 500 лошадиных сил – больше, чем мощность шести тракторов.

    Стремление использовать перекись для нужд войны наблюдается и сейчас. Делаются, например, попытки создать «перекисную» торпеду. Такие торпеды «бесследны» – пар, образующийся при разложении перекиси, поглощается водой. В 1954 году в Соединённых Штатах Америки был построен вертолёт с ракетным двигателем, работающим на перекиси. В Англии применяется «перекисная» ракетная система «Спрайт», облегчающая взлёт самолётов.

    Видимо, есть боевые ракеты, в которых перекись используется как окислитель. Конечно, перекись беднее кислородом, чем жидкий кислород. Однако она неизмеримо устойчивее, и, значит, ракета всегда готова к действию. Перекись легко разлагается, это облегчает зажигание и делает безопасным запуск – самый опасный момент в жизни ракеты…

    Стратегическое значение перекиси не очень способствовало её широкой «популярности». И всё-таки книги пришлось опубликовать – «окисленной водой» всерьёз заинтересовалась промышленность.

    Пожалуй, трудно назвать отрасль техники, где бы перекись теперь не применялась.

    Химики используют её при получении многих важнейших синтетических материалов.

    С её помощью строители вырабатывают пористый бетон. Для этого в бетонную массу добавляют перекись. Выделяющийся при разложении кислород пронизывает бетон, образуя «пустоты». «Газобетон» вдвое легче воды и является прекрасным изолирующим материалом.

    В кондитерской промышленности перекись «вспенивает» тесто, отлично заменяя соду.

    В медицине перекись давно используется для дезинфекции. Даже в зубной пасте, которой мы пользуемся, есть перекись – она уничтожает микробы в полости рта.

    В текстильной промышленности перекисью отбеливают ткани, в пищевой – жиры и масла, в бумажной – древесину и бумагу.

    Перекись добавляют в дизельное топливо (его качество улучшается), в воду (вода становится «кислородной»). Перекись ускоряет созревание семян, уничтожает сельскохозяйственных вредителей, способствует консервированию молока и мяса…

    О перекиси известно теперь многое. Но далеко не всё. В тёмную комнату, где стоит склянка с перекисью, вносят фотографическую пластинку. Проявляют. Пластинка чёрная. Почему? Как будто возможно лишь одно объяснение: лучи. А что за лучи, откуда они взялись? В книгах ответа нет. Проблема темна, как засвеченная фотопластинка.

    При разложении перекиси выделяется кислород – это общеизвестно. Какой кислород – обычный? Нет, он гораздо активнее, энергичнее молекулярного. Этот кислород превращает сернистую кислоту в серную, сжигает органические кислоты, разрушает и обесцвечивает красители. Может быть, кислород атомарный? Неизвестно. Во всяком случае химики называют его осторожно, «in statu nascendi» «в момент выделения»…

    И, наконец – нас это интересует особенно, – устойчива ли перекись водорода?

    Одни книги утверждают, что нет; перекись легко разлагается и очень взрывоопасна. «Помилуйте, да ведь это безобиднейшее вещество, – уверяют другие. – Перекись не взрывается даже от детонаторов…»

    Пришлось многое прочесть, многое проверить лично, чтобы понять, в чём дело. Оказалось, что правы и те и другие. Или, точнее, ни те, ни другие.

    Химически чистая перекись – соединение вполне устойчивое. В хороших условиях она может храниться неограниченно долго. Потери на разложение не превышают 0, 5 процента в… год. Она легко переносит даже тропическую жару.

    Сложность, однако, заключается в том, что получить чистую перекись и уберечь её от загрязнения очень трудно. «Грязная» же перекись, с которой работало большинство исследователей, в самом деле причиняет уйму неприятностей – до взрыва включительно.

    В общем, собственный опыт и книги (опыт других) убедили нас, что с чистой перекисью работать можно смело. Не забывая, конечно, об осторожности.

    МЫСЛИ, НЕ ПРЕДУСМОТРЕННЫЕ ПРАВИЛАМИ

    Татаринов стоял к нам спиной, но узнал я его сразу. Д.Д. глазами показал – садитесь. Татаринов и только что прилетевший Смолин были заняты разговором. Я подошёл к дивану. И замер. На столе стояло нечто ослепительно яркое, блестящее. Линии металла плавно изгибались, рождая ощущение быстроты и какой-то особой лёгкости.

    – Что… – В тот же момент я понял.

    Татаринов обернулся. По его улыбке, по хитрым огонькам в глазах Смолина было ясно: сюрприз приготовили заранее. И эффект был заранее рассчитан.

    – Вот. – Татаринов кивнул. – Готово.

    – Спасибо…

    – На здоровье.

    Это было сказано серьёзно. Всю справедливость ответа я понял позднее. Спуск на глубину всегда опасен, и трудно подобрать что-нибудь более подходящее к случаю, чем это простое: «На здоровье…»

    – Когда будем испытывать? – спросил Смолин.

    Наивный вопрос. Конечно, сейчас!

    – Сейчас? Поздно, пожалуй… Да и перекиси нет…

    – Перекись я привезу. Такси туда и обратно двадцать минут, – возразил Гена.

    Смолин покосился на Д.Д.:

    – Как полагаешь, Данил Данилович? С точки зрения логики…

    – Махнуть рукой на логику и согласиться.

    Гена вскочил.

    – Подожди, – остановил его Смолин. Обернулся к окну. – Ага, портовая машина! Пусть тебя отвезёт.

    – Пусть.

    – Подойди к шофёру и скажи.

    – Так он же меня не знает.

    – Ничего. – Смолин подмигнул мне. – Он догадается.

    – У вас явные режиссёрские способности, – заметил я, когда Гена вышел.

    – Конечно, – кивнул Смолин. – Я и учился на режиссёрском. Но однажды меня вызвали в горком и сказали, что есть решение укрепить флот комсомольцами. А режиссурой можно заниматься в свободное время, в порядке самодеятельности.

    – И вы?..

    Сказал: «Есть!» В то время долгие разговоры были не в почёте.


    … Скафандр снаряжён. Мягкие, хорошо подогнанные ремни ровно давят на плечи. С маской в руке я слушаю Смолина. Он излагает правила нахождения под водой. Правила я знаю, и Смолину это известно. Однако мы оба серьёзны. Это звучит как задание. И, принимая задание, я покорно отвечаю:

    – Есть!

    Натягиваю маску и начинаю спуск. Всё мне знакомо здесь – раздевалка, шероховатые ступени лестницы, покатый пол. На скамьях зрителей рядом с Данил Даниловичем и Геной сидит сторож дядя Петя – единственный «посторонний».

    Под ногами пол. Делаю несколько движений – «настраиваюсь» на воду. Щёлкаю маской. Всё в порядке. Ещё шаг, и вокруг темнеет – серо-зелёные сумерки вползают в скафандр. Я под водой. Тёплый воздух с запахом перекиси – аппарат включён.

    Действую в точном соответствии с инструкцией. «Надо остановиться». Останавливаюсь. «Убедиться в лёгкости дыхания и отсутствии подсоса воды». Убеждаюсь. «Необходимо сосредоточиться, продумать каждое своё действие». Сосредоточиваюсь и продумываю.

    При плохом самочувствии рекомендуется «не пересиливать себя» и выйти на поверхность. Но самочувствие у меня изумительное. Оно-то и мешает мне выполнить ещё один пункт инструкции – «сохранять спокойствие»…

    К мыслям, предусмотренным правилами, всё время примешиваются посторонние. Вижу лицо Гены. Сегодня его очередь, спускаться должен был он. Однако в последний момент Гена отказался, сославшись на «плохое самочувствие». Принять эту жертву я, конечно, не мог. Завязался спор. Гена упорно стоял на своём. Решение далось ему нелегко. У него был такой вид, что Смолин забеспокоился и потребовал, чтобы спускался я, иначе он отменяет испытания.

    По тому, как темнела, холодела вода, по слабому звону в ушах я чувствовал: глубина растёт. Запах перекиси исчез, природное охлаждение работало отлично. И всё-таки воздух нёс с собой лёгкое дыхание тепла – словно привет от старой и доброй знакомой.

    И тут, совсем не вовремя, я ощутил… Не хочется прибегать к истёртому, затасканному слову «восторг», но что-то в этом роде. Мне стало тепло и радостно. Я шёл, а во мне и вокруг звучала музыка. Не просто аппарат, первый в мире перекисный дыхательный прибор висел у меня за плечами. Новая вещь. Одна из миллионов и миллионов вещей, которых не знает природа, которые пришли в мир вместе с человеком.

    И ещё я подумал, что даже здесь, под водой, я не один. Меня ждут. Волнуясь и не скрывая волнения, поглядывает на часы Смолин. Гена говорит слишком громко. А Данил Данилович слишком тянет слова. Конечно, со мной ничего не случится, но время ползёт так медленно…

    Я вспоминаю день, когда мы стояли перед дверью Отдела. Всего три года, а кажется, это было бесконечно давно. Мы многого не знали тогда. Не знали, например, как это плохо, когда за тебя некому волноваться. Правильно сказал поэт:

    И самый дальний путь не долог,

    Когда в конце никто не ждёт…

    Когда-то я видел картину. Серые холмы, голая, каменистая пустыня. Дальше – океан. Бесконечная мёртвая гладь. Это был современный пейзаж. Но мне почудилось, что это древняя Земля. Земля, которую человеческий гений ещё не осветил огнями городов, не связал тугими канатами рельсов, не украсил белыми мазками парусов, смело разбросанными по сине-зелёному океанскому фону…

    И ещё я подумал о великой и трудной судьбе человека. О дороге, которую он прошёл. И о той, что, круто взмывая вверх, ведёт его к звёздам.









    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх