Таинственное пятно


В Петербурге на Каменном острове стоит угрюмый, почерневший от времени двухэтажный деревянный дом, в котором в 1956 году и родился Андрей. Среди блистательных дворцов и особняков дом выглядит дедом, с лукавой усмешкой наблюдающим свое легкомысленное и спесивое семейство. Долгие годы дом был единственным городским частным владением Петербурга. Никто из временщиков-вождей не мог прибрать к рукам участок земли в элитарной части Северной столицы - земля была передана в частное пользование адвокату Виктору Антоновичу Плансону самим В. И. Лениным, что и служило надежной охранной грамотой. Адвокат Плансон, демократ по убеждениям, защищал большевиков в каком-то важном политическом процессе. И выиграл процесс. Вождь пролетариата всего мира, придя к власти, декретом закрепил за адвокатом принадлежащую ему землю на Каменном острове, учтя заслуги перед революцией…

Причудливы зигзаги судьбы. Адвокат-демократ Виктор Плансон был потомком французских дворян династии Плансонов де Реньи, которые появились в России вместе с армией Наполеона. Будучи раненным, офицер де Реньи так и остался в России, где он со временем обрел семью. Славными деяниями во благо России отмечена жизнь Плансонов на своей второй родине. Так, отец адвоката Виктора Плансона - Антон Плансон де Реньи - служил российским послом в Таиланде. Человек тонкий, знаток искусств, он собрал богатейшую коллекцию таиландской живописи и скульптуры, которую сын подарил Эрмитажу, - убежденный демократ еще раз подтвердил свою привязанность идеям социализма. А его внук по материнской линии Андрей, носящий фамилию отца-художника - Фалалеев, по своей жизненной позиции больше тяготел к прадеду, французскому дворянину, и из Союза Советских Социалистических Республик эмигрировал в Америку. Впрочем, мне кажется, Андрей равнодушен как к социализму, так и к монархии и скорее привержен идеям личной свободы и независимости - идеям Кропоткина.

Еще мальчиком Андрей впервые встретил свою будущую жену Ирину, мою дочь, в Ялте, куда их привезли на отдых матери, давно знакомые между собой по ленинградской жизни. Но интересы ребят не пересекались. Во всяком случае, в ватаге мальчишек, что вились вокруг Ирины в Ленинграде, я что-то Андрея не примечал. В дальнейшем Ирина вышла замуж за славного молодого человека, Сашу, а у Андрея появилась своя семья…

Мне ж довелось познакомиться с Андреем в середине семидесятых годов у себя в квартире. Никакой бороды у него еще не было, зато усы уже накрывали мягкие губы под коротким «аристократическим» носом. Серые глаза на несколько удлиненном, узковатом лице породистой белизны смотрели внимательно и иронично сквозь стекла очков. Манера разговора была уверенной, победительной… Молодые люди - Ирина, ее муж Саша и Андрей - обсуждали какие-то детали, связанные с оформлением бумаг для эмиграции… Андрей знакомился со мной, не скрывая снисходительности, - мол, мои литературные упражнения он и в грош не ставит и знакомство это целиком относит за счет родственных моих отношений с такими славными людьми, как Ириша и Саша. Выдержав вежливую паузу, Андрей откинул со лба крыло темно-русых волос и вернулся к прерванному разговору.

Почему я запомнил ту нашу первую встречу? Мелочные обиды глубже проникают в память, нежели проявленная кем-то доброта. Та щелка в душе, где прячется мелочность, хоть и затягивается с возрастом, но полностью закрывается только со смертью. Впрочем, у некоторых наоборот - с возрастом щель расширяется. Совершенной натурой обладает только Господь, наш всепрощенец…

Прошли годы. За это время случались события важные, второстепенные и совсем незначительные для меня. Важных было много: скажем, уход из жизни родителей. Или распад Иришиной семьи - мы с женой искренне и нежно любили Сашу, и время показало, что он того стоил. Кроме личных, чисто человеческих качеств, мне кажется, Саша был еще и настоящим мужчиной. Он не только устоял после такого драматического излома, но, спустя годы, обрел новую семью. И весьма преуспел по работе. Он член совета директоров и совладелец крупной строительной корпорации. И это, мне думается, еще не предел…

Второстепенных событий было еще больше - в основном, связанных с политическими переменами, начиная с середины восьмидесятых и по сей день. Перемены эти были порой смешными, порой трагическими, порой печальными. Но все равно - это какое-то для меня зазеркалье, которое ни в коей степени не касается моей личной жизни. Я выработал для себя такую установку, а иначе можно всерьез свихнуться. Это не равнодушие, это - самозащита. Правда, сердце иногда сжимается… когда я вижу, как ночью, скрываясь от глаз соседей, уважаемый в прошлом преподаватель института рассматривает с помощью фонарика содержимое мусорного ящика во дворе моего дома. А на экране телевизора в это время веселится сытое сборище людей, которых в порядочном обществе раньше и на порог бы не пустили, о которых знают - жулье и ворье. А время телевизионное они просто купили вместе с телестудией…

Незначительных событий - туча. Новые спектакли, новые фильмы в Доме кино, посиделки у друзей и знакомых, заботы о еде, лекарствах, литературные тусовки, выход новой книги (не у меня - у приятеля; когда выходит у меня, это уже важное событие), новые интрижки и старые интриги, снятие очередной кардиограммы сердца и сдача крови на сахар - словом, забот полон рот… Сплетни, слухи и просто болтовня. Так, однажды услышал от знакомых, что сын Тамарочки Плансон - тот самый, что живет в Америке, Андрюша, - разошелся с женой-американкой, и двое их сыновей живут попеременно то у матери, то у Андрея, в его холостяцкой квартире. И Тамарочка очень переживает, ведь Андрею скоро стукнет сорок. «Конечно, - подумал я, заглянув на мгновение в ту щелку души, где пряталась мелочность, - кто станет жить с таким высокомерным типом…» И забыл! На годы забыл…

Но однажды телефонный звонок Тамары привел меня на Каменный остров, в старый деревянный дом. И мне было объявлено о… нашем родстве. Громкий лай рыжего спаниеля Рички, главного охранника дома, вывел меня из состояния некоторого замешательства…

Я пил чай с вареньем из райских яблок, что в изобилии росли на земле, дарованной вождем мирового пролетариата адвокату-социалисту, а взгляд блуждал по стене, где в рамочках и без висели фотографии моего нового зятя Андрея Фалалеева - только уже с бородой.

С тех пор я частенько захаживал к Тамаре, примечая, как с годами увеличивается количество фотографий на стене… Вот Андрей с Ириной, закинув лыжи на плечи, идут по склону поросшей ельником горы на Аляске. Вот они у кромки прибоя на Гавайях. Вот они в кимоно на балконе гостиницы в Японии. Вот они у входа в жилище аборигена Австралии. Вот они в высоких сапогах бредут по кенийской саванне… И еще с десяток фотографий, снятых в различных уголках мира… Но это не были места, отмеченные досужим путешествием, это были места работы Андрея…

Поодаль, над старым роялем, белеют другие фотографии… Вот Андрей в Кремле рядом с начальником штаба Американской армии Коллином Пауэлом, чернокожим генералом. Вот Андрей в Белом доме между президентами Рейганом и Горбачевым. Вот Андрей в Денвере, штат Техас, с президентом Борисом Ельциным. Вот на каком-то балконе тогдашний председатель Совета Министров России Черномырдин с бокалом в руке, рядом - Андрей. Вот Андрей с давнишним министром иностранных дел Шеварднадзе. Такой вот «иконостас», не говоря уж о всякой «мелочевке», вроде президента самолетостроительной компании «Боинг» и «Локхид-Мартин», о руководящих деятелях Международного валютного фонда, чемпионов-россиян Олимпийских игр, начиная с Лос-Анджелеса и до Нагано, в Японии, и прочее, и прочее…

- Представляешь, - с гордостью сказала мне добрая Тамара, - Андрюша нацелил себя к занятиям синхронным переводом с семи лет. - И, заметив мое недоумение, пояснила: - Он с детства говорил по-английски. У него появился какой-то азарт перевода. Я начинала какую-нибудь фразу, и он старался, не дожидаясь окончания, перевести ее на английский. Такую себе придумал игру… Но я не думала, что синхронный перевод станет его профессией. Он и эмигрировал, чтобы заняться синхронным переводом. Не где-нибудь, а в Монтерее, где лучшая в мире школа переводчиков-синхронистов. А сейчас он сам в ней преподает. Как-то его спросили: где он так овладел… русским языком? Представляешь? Жаль, ты не слышал его в работе. Слышал? Где?

И я напомнил Тамаре, как в прошлом году я с женой гостил у ребят, в Монтерее…

Оставив автомобиль, мы всем семейством, подчиняясь указателям, двинулись в глубь сельвы, к одному из самых загадочных мест на земле. Не одно поколение высоколобых специалистов пыталось разгадать загадку удивительного явления, замеченного на площади в несколько десятков квадратных метров в глухой чащобе калифорнийской сельвы, но тщетно.

Узкая тропинка заставляла идти гуськом мимо высоченных секвой, мимо голых, в ржавых подтеках, стволов эвкалиптов, мимо покрытых морщинистой шкурой, необъятных в своей толщине мамонтовых деревьев. В абсолютной тишине. Такой полной, что, кажется, она обретала вес и некую телесность. Когда мы разом умолкали, тишина, казалось, накрывала нас мощной снежной лавиной: ни птичьих голосов, ни комариного писка - ти-ши-на…

Казалось странным, что еще недавно мы катили вдоль океана, по местам совершенно диким и пустынным, но озвученным могучим прибоем, который бешеным зверем кидался на гигантские прибрежные скалы и с шипением уползал обратно, в океан, увлекая за собой галечник. Или гул белоснежного, клубящегося весельем города Сан-Франциско, с его панорамой, похожей на театральные декорации, скрежетом колес трамваев, напоминавших вагончики фуникулеров, так круты были улицы. С его знаменитым океанским мостом, гудящим армадой автомобилей, что неслись над бухтой Золотой Рог. И рокот океана за высоким деревянным забором-бастионом Форта-Росса - земли первых русских поселенцев в Северной Америке, куда мы заехали в нашем автомобильном путешествии. И вот, после этого «пиршества звуков», - тишина сельвы, окружающей «таинственное пятно»…

Ветхая деревянная лестница привела нас на площадку, где уже собрались человек двадцать таких же любознательных туристов в ожидании начала экскурсии.

Индейцы издавна знали о таинствах этих мест и совершали здесь свои обряды и жертвоприношения. В определенных точках человек тут мог передвигаться «внаклонку» по скошенному полу домика, словно находился в привычном вертикальном положении. На другом участке разместилась доска-качалка. Занявший одну сторону доски на глазах изумленных зрителей становился меньше ростом, а занявший противоположную сторону, наоборот, становился выше. Поменявшись местами, они соответственно подрастали или укорачивались, что подтверждала и нивелирная рейка, услужливо подставленная экскурсоводом. В следующей точке человек наливался тяжестью и с трудом передвигал ноги, а стоило отойти немного в сторону - и тело наполнялось легкостью необыкновенной: казалось, ты вот-вот воспаришь… Или, скажем, раскрученная по часовой стрелке веревка с грузом, которая останавливалась и начинала вращение против часовой стрелки. Или шарик - обыкновенный, металлический, с крупную горошину, который, будучи запущенным толчком по наклонной доске, скатывался вниз и в следующее мгновение самостоятельно возвращался на место, преодолевая силу тяжести…

Феномен этого места специалисты - физики и геофизики - объясняют особой «розой гравиметрических и магнитных сил». Возможно, в районе этого «пятна» проходит и место короткого, но весьма глубокого тектонического разлома, влияние которого, в свою очередь, накладывается на общую гравиметрическую картину. Не случайно, что могучие деревья на границе «пятна» отличаются внешне: с одной стороны стволы деревьев ровные, стройные, как положено им от природы, а с другой - перекрученные, изогнутые, словно борются с каким-то недугом…

Я зачарованно созерцал эти чудеса, от волнения растеряв все свои познания в английском и не вникая в то, что рассказывал экскурсовод. И тут Андрей подоспел на помощь. Он переводил ровно, бесстрастно и в то же время передавал все интонации нашего экскурсовода. Я ловил себя на том, что не столько вникал в суть переводимого, сколько внимал технике и качеству перевода. Впечатление такое, словно я читал художественное произведение, вдохновенно переведенное талантливым переводчиком в тиши кабинета, а не экспромт, сиюминутную фразу, схваченную на лету, с голоса экскурсовода, и переведенную без малейшей паузы, а даже, как мне показалось, со значительным опережением…

Труднейшее дело - синхронный перевод высокого качества. И ответственность переводчика, когда главы государств решают мировые проблемы, - огромна. Поэтому специалисты высокого класса, входящие в парижскую Ассоциацию конференц-переводчиков, ценятся на вес золота. Одним из трех людей, которые «держат» весь мировой рынок русско-английского перевода, и является Андрей Фалалеев, президент фирмы «Рашен-хауз» со штаб-квартирой в Монтерее. Сотрудники его фирмы - а их порядка пятидесяти человек - работают во всех частях света.

В своих работах по синхронному переводу Андрей проводит параллель между ним и техникой боевых искусств. Человек повторяет упражнения с нарастающей скоростью и, после многих лет занятий, превращается в автомат, но автомат предсказуемый. Настоящее мастерство начинается, когда твои действия становятся непредсказуемыми для противника, но при этом остаются под твоим собственным контролем. Достичь этого помогает дзен-буддизм и лежащая в его основе ежедневная, многочасовая медитация - такова методика тренировки контроля мысли, контроля самосознания…

Помнится, на мой вопрос: «Где Андрей?» - Ирина часто отвечала: «У себя в кабинете (или в лесу, или у моря), медитирует». Это значило: не шуми, папа, веди себя потише. И я сконфуженно умолкал. Признаться, я ни черта не понимал в медитации, как не понимал, какое отношение имеет синхронный перевод к дзен-буддизму. Но я своими глазами видел, какую сенсацию среди специалистов произвел приезд Андрея в Ленинградский университет. Как во время его лекций и кинодемонстраций практической работы люди стояли в коридоре, завидуя тем, кому удалось занять место в огромной аудитории. На мой же непросвещенный взгляд, при наличии таланта дело движет страсть и самодисциплина. Та самая страсть, которую Андрей вкладывает в воспитание своих мальчиков - Максимки и Данечки. На протяжении многих лет, с постоянством восхода солнца, три дня в неделю - пятницу, субботу и воскресенье - мальчики не слышат в доме ни единого слова на их родном английском языке. Английского им хватает в оставшиеся четыре дня недели - в доме матери-американки, в школе, в пиццериях, в бассейне, в самом воздухе американской глубинки. А три дня их окружает мир их предков, русский мир: книги, фильмы, игры, еда и русская речь Ирины и Андрея. В итоге каждый из мальчиков воплощает в себе двух людей, не только живущих в разных странах, но и, по существу, наделенных разным национальным менталитетом.

Малышка Лизи продолжала лопотать о дедушке, что жил в штате Орегон, затем перешла к дяде Филу, у которого есть большой желтый автомобиль - он развозит на нем еду для гусей и уток…

Я слушал вполуха. Поезд шел медленно, вероятно, старая колея не позволяла развивать хорошую скорость. Так же медленно вползали на поле окна контуры какого-то промышленного предприятия. Калифорния - страна весны и лета - считается не только основной фруктово-овощной плантацией Америки, но вполне может похвастаться своей промышленностью. Калифорния занимает шестое место в мире по каким-то промышленным показателям, уступая остальной Америке, Японии, Англии и еще кому-то. В Калифорнии производят военную технику, электронику, здесь разместился аэрокосмический комплекс, да и знаменитая Силиконовая долина - родина новейших компьютерных технологий - тоже находится в Калифорнии. Где, кстати, работает много специалистов, недавних граждан России, - на самых разных должностях.

Трудно угадать, какую область калифорнийской индустрии представлял завод, корпуса которого тянулись за окном вагона, но одно было ясно наверняка - владельцы не хотят связываться с Природоохранным департаментом: ни одного чумазого строения, кажется, даже дым из двух башенок-труб отфильтрован, таким он вьется светлым облачным шлейфом…

За стеклом окна пробарабанила рябь конструкций моста, под которым дремала зеленеющая низина. И вновь - изумрудная скатерть необъятной степи с горным пейзажем по кромке. Потом показались какие-то темные пятна, что увеличивались в размере с приближением поезда, и вскоре пятна обрели точные контуры - стадо быков. Черные, башкастые быки некоторое время взирали на поезд и вдруг побежали, словно стая собак. Их скульптурные тонкие ноги с легкостью несли тяжелые тела…

Я обернулся, желая и малышке Лизи показать бегущее стадо черных быков. Но соседнее кресло пустовало - Лизи обидело мое невнимание. Вскоре стадо поотстало, и вновь взор охватил ровную гладь степи с идущими точно на ходулях линиями электропередач. От этого ландшафта веяло знакомым раздольем пространств, раскинувшихся за много тысяч километров от этих мест… И вновь я задался вопросом: почему так происходит, почему люди стремятся переехать сюда и вообще «на Запад»? Почему люди не эмигрируют отсюда «на Восток»? Ведь множество людей живут «на Западе» в нелегких условиях: что в Америке, что в Западной Европе, что в Израиле. И тем не менее люди рвутся туда, люди самых разных национальностей, рас и вероисповеданий. А ведь работа «на Западе» - если она есть - нередко бывает тяжелой, на разрыв.

От моего дома в Джерси-Сити лучами расходятся улицы, заселенные арабами, индусами, корейцами, филиппинцами… Так получилось. Вселилась семья, рядом другая, единокровная… Когда их становилось много, «единоверцы», разбросанные по округе, переселялись ближе к своим, так и создавался компактный социум людей, близких по исконным корням. В то же время - никакой вражды, никакой неприязни улицы к улице не замечалось. Каждый занимался своим делом: трудным, но, видимо, благодарным. В дни праздников нарядные взрослые, нарядные дети идут в церковь, в молельные дома. В ресторанах с национальной кухней полно посетителей, приходят семьями… Почему же Господь подвергает народы, живущие «на Востоке», испытаниям, и когда эти испытания закончатся?! Почему коммунистические идеи, такие гуманные в теории, становятся на практике бичом для народов?! В России всегда было нелегко жить, но почему меня, человека, повидавшего свет, так тянет вернуться домой, в Петербург, к до боли прекрасным ландшафтам Великого города? Или дышать стихией родной речи для меня так же необходимо, как дышать воздухом?! Очевидно, политические пристрастия в моем сознании менее значимы, чем пристрастия духовные, порожденные привязанностью к приметам, окружавшим меня с рождения. Нужен серьезный слом, чтобы пренебречь подобным наследием. И все-таки я не убежден, что никогда не вкушу эмигрантскую долю. Да, мне не пришлось пока при свете ночного фонарика, скрываясь, копошиться в мусорном бачке. Однако чувство унизительности жизни при виде кувыркания марионеток, которые в итоге своего хитроумия, наглости и круговой поруки, из года в год, не стыдясь, остаются у власти, чувство униженности от существования под приглядом этих людей становится все более тягостным. И задаешься вопросом: «Доколе?!»

Вызывает оторопь позиция многих моих соотечественников, которые считают, что их жизнь и есть то, что принято понимать под словом «жизнь», что другой не бывает, что «другая» - это придумки всяких вражин и контры. Что надо бороться не за то, чтобы изменить свою жизнь, а за то, чтобы уничтожить «вражину и контру»… хоть при этом и приходится копаться ночью в мусорном бачке. Вот что необъяснимо! Может, это результат страха, который столетиями вбивался в головы моих соотечественников, создавая особую породу верноподданных людей, объединенных превратно истолкованным понятием «патриотизм», словом-кнутом?.. Из той же самой Америки, при ее чудовищном бюрократическом государственном аппарате, жесткой и жестокой полицейской системе, коррупции и чванстве, при столь же нагло используемом вместо кнута понятием «патриотизм», люди никуда не убегают. Почему?! Потому, что со всех сторон океан - бежать больше некуда?! Или потому, как мне однажды объяснил один американец, что «Америка, сэр, такая большая, что у каждого - своя Америка». Но Россия-то больше, куда больше! Очевидно, тут и зарыта собака. Да, Россия большая, но у каждого из живущих в России - все та же общая Россия! Надо признать, что неплохо потрудились идеологи на протяжении российской истории…

Я выбрался из кресла и направился в туалет: не мешало бы освежиться. Калифорния есть Калифорния, надо бы напомнить об этом проводнику - пусть включит кондиционер… Закрыв за собой дверь, я посмотрел в зеркало и хмыкнул. На его серебряной глади была начертана помадой свастика, которая, в свою очередь, была перечеркнута фиолетовым фломастером, а ниже, тем же фломастером, борец с фашизмом приписал: «Фак ю!», что являлось весьма популярным ругательством… Вот он - плюрализм! Воистину, Америка такая большая, что у каждого - своя Америка…






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх