Оля, Ося и Анечка


Слово «Канзас» своим грубоватым и корявым звучанием вошло в мою жизнь куда раньше, чем веселое слово «Америка». В далеком детстве ребята нашего двора собирались под крутой лестницей, что вела на верхние этажи дома. Здесь, в духоте и полумраке, рассказывались занятные истории, среди которых приключения девочки Элли и ее друзей на пути к знаменитому волшебнику Гудвину, в его Изумрудный город, занимали не последнее место… А все начиналось в далекой стране под названием Канзас, во время свирепого урагана, который перенес домик со спящей девочкой Элли в волшебную страну Жевунов…

С тех подлестничных посиделок минула целая жизнь. И вот он, таинственный Канзас. Неспроста именно с урагана начались приключения девочки Элли. «Канзас» на языке индейского племени сиу означает «быстрый, дымный ветер».

В 1541 году в эти забытые Богом места занесло испанского дона Фернандо де Коронадо. Вслед за испанцем сюда потянулись французы. Уж больно хороши были меха, что добывали люди племен осагов, кикапу и шауни, охотясь на бескрайних равнинах и в долинах двух спокойных рек, названных, как и страна, - Канзас-ривер и Арканзас-ривер…

Много можно поведать о славном штате Канзас, образованном на землях бывшей французской Луизианы. И что в сельском хозяйстве Канзас достиг невиданных успехов - столько лет поставляет России пшеницу и кукурузу. И что технику производит разную - от сельскохозяйственных машин до самолетов. Кстати, по количеству частных самолетов Канзас обставил всю Америку - вероятно, толчком послужил пример девочки Элли, которая первой взмыла над плоской равниной штата во время урагана. Возможно, поэтому латинское изречение «Через тернии к звездам» и явилось девизом штата. И что при населении в два с половиной миллиона человек в Канзасе насчитывают два миллиона двести тысяч частных автомобилей. Конечно, таким примером остальную Америку не удивишь, но впечатляет. Однако не эти сведения, почерпнутые в справочнике, сейчас теснились в моей памяти.

Темные тени ночного Канзаса, скользящие по стенам купе, погружали меня в воспоминания…

В самом конце восьмидесятых, в Ленинграде, среди моих друзей-приятелей прошел слух, что наш товарищ, художник и книжный график Иосиф Латинский с семейством получил наконец разрешение и, уехав в эмиграцию, поселился в Канзасе. Именно там его приняла еврейская община под свою опеку. Вообще в Канзасе на девяносто процентов жителей, исповедующих христианство, приходится ноль целых три десятых процента тех, кто молится в синагогах своему богу Ягве. Вот община и решила пополнить Осей и его семейством этот малый процент, хотя сам Ося не верил ни в Бога, ни в черта… Одна оставалась неясность: жена Оси, Оля, - русская, и дочь, Анечка, записана русской. Неужели они приняли гиюр[2] и стали единоверцами главы семейства?! Позубоскалив на эту тему, ленинградские приятели успокоились, а вскоре и вовсе выяснилось, что Латинские проживают не в Канзасе, а в Бостоне…

История эмиграции Оси и Оли - это история любви, история «одиночества в толпе», а главное, история противостояния человеческой мерзости, что, таясь до поры, выплывает тысячетонным ледяным айсбергом, при встрече с которым разбиваются в щепки самые крепкие отношения между близкими людьми…

Итак - действующие лица. Оля, Ося и маленькая Анечка - с одной стороны. Родственники Оли и Оси - с другой. Отец Оли, кандидат географических наук, полковник в отставке, завотделом Геофизической обсерватории имени Воейкова, мать, Зоя Георгиевна, домохозяйка, старшая сестра и младший брат, студент ЛЭТИ. Родители Оси - мать, Лия Наумовна, и отец, инвалид войны; брат и сестра. Время действия - 1979 год. У власти - Брежнев и ленинский ЦК. «Железный занавес» хоть и поржавел, но еще достаточно крепок - толщиной в Берлинскую стену.

А началось все несколько раньше, со свадьбы Оли и Оси в 1975 году. В жизни часто все начинается со свадьбы. Лия Наумовна, мать Оси, женщина властолюбивая, эгоистичная, желала сыну жену-иудейку из хорошей семьи скорняка или зубного врача, а не хрупкую, белолицую и сероглазую Олю из семьи отставного полковника, наверняка антисемита… В свою очередь, мать Оли, Зоя Георгиевна, равно как и отец-отставник, желали для своей двадцатидвухлетней дочери-красавицы совсем другого мужа, а никак не тридцатичетырехлетнего художника с заметной проплешиной в черной шевелюре и длинным носом с горбинкой. Да и глаза избранника дочери, черные, овальные, с хитроватыми искорками в глубине, ничего хорошего не сулили… Словом, Монтекки и Капулетти - два равноблагородных семейства заняли боевые позиции. Стратегическая задача была такова: развалить этот брак навсегда, тактическая - оттянуть всеми силами свадьбу, и тогда, возможно, новобрачным самим надоест возня и они охладеют друг к другу. Свадьбу переносили несколько раз - с весны на осень и обратно. Но все же она состоялась. Мать Оси не пришла. Родители Оли отметились, но какие у них были кислые физиономии на фотографиях! Не свадьба - поминки…

У Латинских началась семейная жизнь. Взаимное желание родителей найти изъян в невестке и зяте переполнили чашу терпения - молодые прервали всякие отношения с «предками». Глухо! На годы… А в 1979 году Осей овладела мысль об эмиграции. Как-то он вернулся домой после очередного «отлупа» в издательстве, где грубо нарушили пункт договора, касающийся гонорара, и сказал: «Все! Не могу больше так… с родителями, с работой… Не хочу! Поехали!» А что Оля? Оля, как Ося. На свете у Оли нет никого ближе Оси и четырехлетней Анечки…

Хлопоты, связанные с эмиграцией, начинались на улице Желябова, бывшей Большой Конюшенной, в доме N 29, где некогда размещался Дом Французской реформаторской церкви Святого Павла. Сотрудники ОВИРа, люди служивые, де-юре находились в подчинении ведомства Министерства внутренних дел, а де-факто - Комитета государственной безопасности и в большинстве своем воспитали в себе стойкую любовь к «сырому мясу». Трудно представить, как может нормальный человек, видящий в течение рабочего дня столько горя, слез и разбитых судеб, сохранить в себе сострадание к людям. Личные моральные качества многих сотрудников ОВИРа, вкупе со множеством бумажно-бюрократических формальностей, превращали путь на улицу Желябова едва ли не в путь на Голгофу…

Одна из главнейших справок, которую требовал ОВИР от своих клиентов, - согласие родителей на эмиграцию детей и отсутствие к ним материальных претензий…

Сколько лет Оля не появлялась в родительском доме на улице Карпинского! Со дня свадьбы, а точнее - со времени рождения Анечки. Но ничего не изменилось - тот же сладковатый запах прокисшего теста в подъезде, те же раздолбанные почтовые ящики, сколотые ступени… Родители ее ждали, была договоренность по телефону. Просили прийти с внучкой - перемирие так перемирие. Подумали, видно, что дочь решилась пойти на мировую по причине несладкой жизни. А ведь родители это предвидели - какой может быть толк от замужества с этим брюнетом-художником? Но дочь есть дочь - родная кровь. К тому же еще и внучка.

Ликованию не было предела. Зоя Георгиевна надела свой лучший наряд, уставила стол яствами и не спускала влюбленных глаз с дочери, а особенно с Анечки. Шутка ли - впервые за четыре года увидеть внучку. И отец принарядился - в костюме-тройке, при галстуке… (Это потом Оля узнала, что отец ушел из семьи два года назад, а пришел в этот вечер потому, что Оля просила собраться всем семейством для важного разговора…) Да и брат с сестрой выглядели под стать событию - они любили Олю, а долгий разлад списывали на волю родителей…

Окруженная родными лицами, радуясь впечатлению, которое произвела на всех Анечка, Оля расслабилась. Повод, ради которого она пришла в родительский дом, отошел на второй план. Оле не давал покоя вопрос: «Зачем мне все это? Какая эмиграция? Зачем куда-то уезжать, бросать навсегда родных людей? Да и как начать разговор, когда вокруг такое расположение и любовь?» Она рассеянно отвечала на вопросы. Говорили обо всем, кроме… Оси, словно его и не существует на свете. И тут, находясь в центре всеобщего внимания, в порыве доверия к вновь обретенным родственникам, Анечка похвасталась:

- А я с папой и мамой скоро уеду жить в другое место! Замешательство, последовавшее после откровения Анечки, прервалось растерянным голосом матери:

- Вот еще! С чего это вдруг? Что ты болтаешь?! Порыв дочери вернул Олю к действительности.

- Да, - вяло призналась она. - Мы с Осей решили эмигрировать. Я пришла к вам, чтобы поговорить об этом. Получить от вас справку о вашем отношении… и что не имеете ко мне материальных претензий.

Раскат грома показался бы шорохом травы в сравнении с криком, который обрушили на голову Оли перепуганные родственники. Эмиграция?! В логово сионизма, в Израиль?! К закоренелым врагам русского человека? Как можно?! И с этим ты пожаловала в отчий дом после стольких лет разлуки, с этим пришла к самым родным людям?! Ты променяла нас на вонючего пархатого художника, понесла от него ребенка, а теперь хочешь втянуть нас, порядочных людей, преданных своей Родине, в свою авантюру! Хочешь поломать карьеру отца, перечеркнуть будущее брата и сестры, покрыть позором мать! Как нам смотреть в глаза порядочным людям?! Нет, предателями Родины они не будут! Лучше отречься от такой дочери, вычеркнуть ее из жизни!

Зажав меж колен притихшую Анечку, Оля обводила взглядом разъяренные лица матери, брата и сестры. Лишь отец молчал, забившись в угол кушетки и стиснув пальцы…

- Оля, неужели ты всерьез хочешь этого? - проговорил наконец отец.

- Да. Хочу, - тихо ответила Оля, хотя она ничего сейчас не хотела. Но затаенное упрямство, отчаяние и страх перед ненавистью родителей к ней, к ее мужу, к ее дочери за самостоятельный поступок заронили в ее душе семя того могучего дерева, что станет стержнем всей ее дальнейшей жизни, смыслом существования ближайших лет.

Отец тяжело поднялся, пересел к Оле, прижал к щеке ее холодную, как будто безжизненную, руку и сказал горестно:

- Что ж ты с нами делаешь, дочка?

И Оля почувствовала пальцами влагу его слез. Сердце ее дрогнуло, она никогда не видела отца таким беспомощным и жалким. Все притихли…

Оля пробормотала, что подумает, извинилась и стремительно покинула квартиру родителей, волоча за собой испуганную Анечку.

Так началась маленькая семилетняя война.

Ося встретил Олю на площадке, когда услышал лязг двери лифта. По выражению лица жены Ося все понял. Он, как и Оля, сегодняшний вечер провел в разговорах на ту же тему со своей матерью - отец не в счет, тот поступит так, как скажет мать…

В прихожей Ося с Олей обменялись взглядами и расхохотались: в каком зверинце им сегодня довелось побывать!

Анечка в недоумении смотрела на родителей.

Нередко ожидание неприятностей оборачивается наоборот - удачей. Так случилось в училище, где Оля преподавала математику и где ее весьма ценили за усердие в работе и профессионализм. Весть о грядущей перемене в ее жизни там встретили без истерики, по-деловому и даже с пониманием. Более того - предложили продолжать работать… пока. Злые языки утверждали, что тишь да гладь явились следствием боязни руководства училища выносить сор из избы. Однако сама Оля ничуть не сомневалась в искренности теплоты и понимания коллег. Не то что с родителями… На «том фронте» происходили чудеса: родители Оли и родители Оси, которые испытывали взаимную неприязнь со дня свадьбы, объединились, словно в старинном водевиле. Теперь и дня не могли прожить друг без друга Лия Наумовна и Зоя Георгиевна, рассчитывая на то, что их пример послужит нравственным уроком детям, отвратит их от безумного шага. Но сколько ни отмалчивайся, сколько ни вешай трубку, а сознание законопослушных граждан тревожила испуганная мысль: раз «органы» требуют справку, придется дать - с ними шутки плохи. Родители Оли составили текст: «Предательский поступок дочери не одобряем. Что касается материальных претензий - просим вернуть 700 рублей, подаренные к свадьбе на приобретение квартиры и пианино для внучки. И кроме того, пусть вернут фотографии, на которых запечатлены их родственные отношения…»

Олю пригласили в жилищную контору. Там она вручила матери конверт с семьюстами рублями, а взамен получила справку. Прежде чем мать расслабила пальцы, отдавая бумагу, заверенную председателем ЖЭКа, помещение огласил вопль Зои Георгиевны: мол, дочь ее - мерзавка, люди должны плевать ей в лицо, как предательнице Родины, и лучше бы она не рождалась вовсе на свет. А приглашенная в союзники Лия Наумовна кивала головой, порицая невестку… Клочки разорванных фотографий летели в мусорное ведро.

Ярость и унижение охватили Олю - теперь она твердо знала, что пойдет до конца.

В ОВИРе началась обычная игра. В волейбол. «Игроки» - чиновники Отдела виз и регистраций. В роли «мяча» - Оля и Ося Латинские… «Здесь неправильно проставлены данные о ребенке!» - Возврат документов, следующий визит через три месяца. «Здесь неверно заполнена графа о рабочем стаже!» - Возврат документов, следующий визит через полгода. «В справке от родителей должна быть указана причина, почему они против отъезда детей!» - «Но ведь требуется только «да» или «нет»«, - вставила Оля, сжимаясь от злости и ненависти к холеной чиновнице. «Не знаю! - отрубила та. - Надо ясно ответить на поставленный вопрос. Все! Забирайте документы. Принесите новую справку… через полгода».

Позже Оля узнала, что чиновница ОВИРа была из круга знакомых матери, и та просила чинить дочери всевозможные препятствия.

Ничего не поделаешь, надо вновь обращаться к родителям, чтобы те дописали несколько фраз. Мать объявила по телефону, что ничего больше подписывать не станет, что они с отцом узнавали: могут ли отказаться от Оли как от дочери? К сожалению - нет. Надо было это делать до восемнадцатилетнего возраста… И повесила трубку.

Страдальцы тянутся друг к другу, обмениваются опытом, советуются. Каждый день приемная ОВИРа собирала в своих стенах таких страдальцев. Там Оля получила совет: направить родителям нотариально заверенное требование. Если те не пришлют ответ, это тоже будет ответ, с которым чиновники обязаны считаться. Оля так и поступила… Наконец получены долгожданные анкеты.

И вновь год ожидания. Через год - отказ. И новая подача документов…

Между тем «второй фронт» не дремал. Лия Наумовна, по наущению Зои Георгиевны, подала на алименты от своего сына Оси. Поначалу ей не очень хотелось это делать - Ося был на редкость внимательным и щедрым. С тех пор как стал на ноги, он трепетно выполнял сыновний долг - то телевизор притащит родителям, то старый холодильник поменяет на новый, то просто деньгами поддержит стариков. Даже когда стал обременен семьей - нет-нет да и пришлет почтовый перевод… «Надо, Лия, надо! - подзуживала Олина мать. - Ради серьезного дела, чтобы дети не покидали Родину. Подай на алименты. Пусть будет суд. Может быть, суд перекроет им дорогу…»

Суд состоялся. Главным обвинителем выступила не мать Оси, а ее задушевная подруга - свидетельница. Гневная речь Зои Георгиевны повергла в изумление даже строгого судью. «Послушайте, - сказал судья, - ваш зять проходит не по уголовному делу, а по гражданскому. Вряд ли его можно будет расстрелять… На основании всех документов Иосиф Латинский должен будет выплачивать матери десять рублей в месяц, а не сотни, на которые претендует истица. К тому же суд не вправе решать вопрос об отказе выезда за границу семье ответчика».

Разгневанные на судью истица и ее подруга покинули зал заседаний.

Такие дела…

Юриста-международника Артема Николаевича знали многие клиенты заведения, что размещалось в бывшем Доме Французской реформаторской церкви Святого Павла. Репутацию Артем имел не то чтобы пробивного малого, но весьма неплохого советчика. Да и гонорары брал сравнительно скромные. А откуда у Латинских деньги? Оля год как уволилась - не могла подводить друзей-коллег своим статусом полуэмигрантки. Ося еще как-то подрабатывал - до той поры, пока Лия Наумовна не ворвалась в издательство «Просвещение», в «яслях» которого художника скромно подкармливали. Лия Наумовна пообещала наябедничать, что в издательстве занижают в отчетах Осины гонорары, чтобы меньше выплачивать алиментов… Так что с деньгами у Латинских было совсем худо. После очередного визита в ломбард Латинские направились к Артему.

Юрист, ознакомившись с делом, изрек: «Выход один - добиваться лишения гражданства. Согласны? Буду оформлять бумаги. Но вначале надо пройти все инстанции - от ОВИРа до обкома. Вам везде откажут. Но каждый отказ - ваша маленькая победа. Собрав отказы, вы получите право подавать ходатайство о лишении вас гражданства, на основании закона. О чем, кстати, вы должны предупреждать в каждом своем заявлении. Дело долгое, но делать нечего. Важно заполучить анкеты на отказ от гражданства. А там будет видно…»

Стоял 1984 год, андроповское время, игра в волейбол продолжалась. Но теперь игроки стали злиться на свой мяч. Все чаще дни Латинских начинались с поездки на улицу Желябова, потом троллейбусом пятого маршрута к Смольному, в обком, потом автобусом сорок шестого маршрута к Большому дому, в гнездовье КГБ и МВД. Так, в поездках, подоспел 1985 год… «Есть распоряжение…» - начинал очередной начальничек, если удавалось пробиться к нему на прием. «Чтобы на выход из гражданства анкеты сейчас не выдавать? - прерывали начальничка Ося и Оля. - Вот вы и откажите нам, только письменно. А мы напишем протест в Президиум Верховного Совета. И на адрес Съезда партии. Путь и они нам откажут…»

Латинские выполняли указания юриста Артема. И в то же время со страхом ждали разрешения на оформление документов для выхода из гражданства. Ведь вновь надо будет идти к родителям. Более того, свое отношение к поступку Оли теперь должны выразить брат и сестра…

Отчаяние все чаще и чаще подступало к Оле. Мысль о том, что она тяжким грузом висит на судьбе своего мужа, своей дочери, что лишила спокойствия близких, - мысль эта стала ее тенью… А как бы все быстро разрешилось, уйди она из жизни и освободи всех!.. Этот выход пронзил Олю своей простотой, точно лучик света во мраке. В сравнении с тем, что она пережила за последние восемь лет каждодневной душевной муки, этот шаг казался легким и даже… упоительным. Уход из жизни теперь представлялся ей не как физический акт, а как нравственный поступок. Приняв слово «надо», она оказалась перед словом «как». Как это осуществить… Мучили ее и сомнения - она уйдет из жизни, но останется весь этот зверинец, все ее мучители. Кроме Оси и Анечки никто и не заметит ее уход, даже родители… Сердце сжимала ярость и боль. И еще - бессилие…

Позвонил Артем Николаевич и сообщил, что появилась новая инструкция в ОВИРе. Для тех, кто требует выхода из гражданства СССР, согласие братьев-сестер необязательно.

Весть окрылила Латинских. И они принялись считать, подобно дотошным бухгалтерам, свой актив и пассив на сегодняшний, 1987 год… Родители Оси умерли - и отец, и мать. Брат и сестра - не в счет. И Олины брат с сестрой не в счет. Остались только два противника - Олины отец и мать. Что ж, придется вновь идти на свою Голгофу…

- Это ж надо!.. - запричитала мать, точно не было между ними девяти лет противления. - Мы думали, ты пришла с миром, а ты все такая же. Куда он тебя тащит? В свой Израиль? Ты знаешь, чем там русские девки занимаются? Читаешь газеты? Он в первый же день пошлет тебя на панель, твой Ося. Откуда этот черт свалился на нашу голову?!

- Вот что, Оля, - сурово вставил отец. - Мы тебе ничего не подпишем. Мы обращались в Верховный Совет с просьбой, чтобы тебя не отпускали. Будешь сидеть здесь, на своей Родине, а твой муж пусть отправляется на свою. Все! Так мы решили.

- Нам легче увидеть тебя мертвой, чем предательницей, - завершила мать.

«Это конец!» - Оля шла, не разбирая дороги, не слыша проклятий, что слали ей вслед шоферы.

Между тем жизнь многочисленных «отказников» Ленинграда шла своим чередом. Многие сидели «в отказе» более двух десятков лет. Кто-то ушел в диссиденты, кого-то отправили в лагеря, кто-то затаился до поры… Подрастала следующая поросль упрямых и свободолюбивых, несмотря на все угрозы и репрессии. Они изучали историю своего народа, изучали язык, праздновали национальные праздники, гордились маленькой, далекой и заветной страной…

Ося давно хотел примкнуть к этим упрямцам, прекратить «сепаратный» бунт. Его до поры удерживала Оля. Она еще надеялась на понимание родителей, давала частные уроки по математике, воспитывала Анечку. Да и Ося понемногу наладил свои дела, оформлял книги в Петрозаводске, на отшибе, продавал от случая к случаю свои картины… С уходом же в профессиональные «отказники» все полетит к чертям. Оля видела изможденные лица этих борцов - многие из них, бывало, падали в обморок от голода…

В то же время неопределенность существования ничего хорошего не сулила - Ося видел, как переменилась Оля, как гасли ее глаза.

Зимой Ося поехал в Москву, на заработки в издательства. Вернулся окрыленный - Москва бурлит. Зародилось новое движение - «Бедные родственники». Они активно протестуют против бюрократических формальностей ОВИРа, выходят с плакатами на улицы, их активно поддерживают зарубежные правозащитники. Власть взбудоражена. «Отказников» понемногу начали выпускать… Ничто так не окрыляет, как победа, маленькая, едва пробившаяся, но победа, - в Ленинграде пахнуло надеждой.

Оля давно не испытывала подобного азарта. Человеку ее склада важно видеть цель - это все определяет. Терять больше нечего. Нет, она не уйдет из жизни, она будет бороться до конца. Одной своей внешностью - открытый ясный взгляд больших серых глаз под темными, красиво изогнутыми бровями, чуть припухлые трепетные губы, аккуратный, точно очерченный носик и добрая улыбка, с ямочками на округлых щеках, - она внушала окружающим надежду на успех, поднимала дух и настроение. Такая не могла предать, оставить, обмануть. От своих обид, от обид многих славных, честных людей, с которыми она познакомилась в эти годы на порогах государственных учреждений, в Оле пробудилось какое-то мессианское нетерпение. Оля прониклась мыслью: маленькая борьба за себя, за свою семью есть часть большой борьбы за всех, за справедливость, за свободу для всех - русских, украинцев, татар… Да, началась борьба за исход евреев на свою родину, а выльется она в борьбу за свободу других людей - здесь, в России. Уверенность в правоте своего дела заставила ее иначе взглянуть на ценности, которые доселе окружали ее жизнь. Эти ценности давно начали терять свою значимость, особенно после встреч с родителями, а теперь вообще исчезли из ее жизни. Классическая формула: «Патриотизм - последнее прибежище негодяя» - приобрела вполне осязаемые формы. Людьми должна править иная идея: «Патриотизм - форма свободы, форма человеческого достоинства».

Никогда еще жители окраинного ленинградского района Купчино не видели у подъезда ничем не примечательного дома машин с дипломатическими номерами. Журналисты, сотрудники зарубежных правозащитных организаций проявляли интерес к движению «Бедные родственники», штаб-квартира которого находилась под крышей дома Латинских. Единственное оружие «отказников» - гласность. Та самая гласность, о которой заговорили с приходом нового лидера страны - Михаила Сергеевича Горбачева. Заговорить-то заговорили, а между тем тюрьма «Кресты» ломилась от контингента, поверившего в эту «гласность»…

Художник Ося с помощниками-«отказниками» принялись рисовать огромные плакаты: «Виктор Сердюк - отпусти свою дочь Ольгу на свободу!», «Дедушка Витя - дай моей маме самой решать свою судьбу!»… Плакатов было пять, красочных, броских, на деревянных опорках. Задача простая - выставить плакаты у главного входа в обсерваторию, где работал отец Оли.


Оля, как официально признанный руководитель организации, взяла на себя разработку всех «мелочей». Определила дату - девятое марта 1988 года. Послала в исполком запрос на разрешение демонстрации. Письменно предупредила дирекцию обсерватории, партийные органы. Сделала все, как советовали опытные москвичи. Чтобы не дать будущему суду обвинить организацию в нарушении закона… Сообщила зарубежным корреспондентам. Поставила в известность консульства Англии и Франции. И лично вице-консула США господина Гудрича…

Ночью Латинские не могли уснуть - решали, как быть с Анечкой, ей ведь только девять лет. Точку поставила Оля:

- Наш ребенок, как ни печально, должен быть боец. Должен быть готовым ко всему. После восемнадцати она отсюда уедет, пусть одна, но уедет. Анечка завтра будет рядом с нами. И все!

Сотрудники Геофизической обсерватории имени Воейкова в это утро были озадачены - на тихой улочке у обсерватории они насчитали три милицейские «ракушки» и две машины «скорой помощи». С чего бы это?.. Семейство Латинских и их сподвижники собрались в условленном месте у станции метро «Площадь Мужества». Казалось, это кучкуется группа туристов, если бы один из них не придерживал детскую коляску, а макушку другого паренька дерзко не украшала плоская шапочка-кипа. Кроме того, многие в руках держали рулоны и чертежные тубусы. Оживленно переговариваясь, группа двинулась по улице Генерала Карбышева к обсерваторскому комплексу… Оля вглядывалась вдаль - проходными дворами от Политехнической улицы должны появиться зарубежные журналисты и наблюдатели из консульств, так договорились - присутствие митингующих обеспечивала группа поддержки. Однако пока Оля видела лишь милицейские «воронки» и машины «скорой помощи»…

У главного входа в обсерваторию группа остановилась, рассредоточилась вдоль тротуара и развернула свои плакаты. Так, вероятно, Тимур и его команда предъявляли ультиматум хулигану Квакину - не хватало только пионерского горна… В окнах обсерватории появились любопытствующие лица…

Казалось, они уже вечность стоят перед сумрачным обсерваторским корпусом. Но прошло всего минуты две или три. И тут боковым зрением Оля увидела бегущих от «воронков» милиционеров…

- Кто позволил?! - проорал грузный офицер. - Где разрешение на пикет?! Вы писали в исполком? А вам не ответили?! Сворачивайте свою наглядную агитацию!

В машину их! - приказал он подчиненным. - Подгоняй сюда транспорт!

Последовала безобразная возня. Часть плакатов в суматохе превратили в клочья, а часть, как вещдок, свернули и отправили в чрево «воронка» вместе с «Бедными родственниками». Ося подсадил Анечку, Оля протянула руки из вонючего «транспорта» и приняла дочь. С высоты машины она заметила в окружающей толпе ребят из группы поддержки.

- Только без рук, без рук! - огрызался Ося на милицейское усердие.

- Дай ему поджопник, живее будет! - разорялся офицер.

В отделении милиции составили протокол, и вскоре «родственников» повезли в суд. Дежурная судья - неопрятная, грузная дама, - упрятав колечко сивых волос под косынку, тут же самолично отстукала приговор на ветхой пишущей машинке. Оле (с Анечкой), а также двум другим «родственникам» - штраф по сорок рублей. Осе и двум особо горластым молодым людям впаяли по десять суток ареста - за нарушение общественного порядка. Суд окончательный и обжалованию не подлежит. Что?! Объявите голодовку? Голодайте на здоровье! Все! Увести осужденных!

Оля металась по квартире. Куда их отправили, в какую тюрьму? Надо все выяснить, отнести передачу, теплые вещи… В те времена ни одна связь так быстро в Ленинграде не работала, как «почта отказников». Срочно созванный совет «родственников» вывел Олю на Никиту Сергеевича Демина, альтруиста, человека «со связями», которые он наладил за многолетний опыт общения как с правозащитниками, так и с властями. Демин хлопотал за осужденных. Бескорыстно, на свой страх и риск. Он контролировал Фонд помощи, основанный на пожертвованиях - отечественных и зарубежных… Созвонившись с Деминым, Оля вскоре узнала, что Ося с товарищами сидит в тюрьме на улице Каляева, что им необходимо доставить теплые вещи, мыло, полотенце - «суточникам» это все не положено, - а с едой можно повременить - они объявили голодовку, все сожрут охранники…

- Как сядут евреи, так сразу скандалы и голодовки, - ворчал сонный офицер, принимая от Оли баул с вещами для троих «суточников». - Наш брат сидит тихо, ест что дают. Как сядет еврей - скандал и голодовка. Ничего, долго не проголодуют - себе дороже…

Ночью в новостях зарубежных «радиоголосов» Оля, замирая, слушала сообщения о демонстрации «отказников» в Ленинграде. Своя фамилия казалась ей чужой, не имеющей к ней отношения… Тотчас затрещал телефон. Олю поздравляли, словно они с Осей получили разрешение на выезд. Были и другие звонки - из Франции, Англии, Бельгии, Америки. Оказывается, мир такой маленький. Интересовались началом активных протестов в Ленинграде. Особенно в связи с предстоящим митингом в Александровском сквере, на котором Оля должна выступать как руководитель движения «Бедные родственники» и рассказать об аресте…

На митинге в Александровском сквере, не обращая внимания на ораву милиционеров и стукачей, Оля познакомилась с вице-консулом США господином Гудричем и сотрудниками консульства Англии и Франции… Оле казалось, что она падает в пропасть. Упоение опасностью - удивительное свойство человеческой психики. Оля шла вперед, точно заговоренная. Она знала, что сейчас нельзя делать паузу. Следующий намеченный митинг у завода «Позитрон», где работал ее брат, должен быть проведен «по графику», объявленному журналистам. Ведь брат и сестра Оли шли в одной упряжке с родителями… Оля была уверена, что ее арестуют. Насчет Анечки она не беспокоилась - новые ее друзья позаботятся о ребенке, а там, глядишь, выйдет из тюрьмы Ося…

Так и случилось. Демонстрация у завода «Позитрон» с плакатом «Сергей Сердюк, гибель сестры - не путь к карьере» окончилась арестом трех человек основной группы. На этот раз Олю с товарищами в суд не везли - судья сам приехал в милицию. Арестанты могли гордиться таким вниманием. Оля совершенно «обнаглела» - затребовала для себя и товарищей адвоката.

Судья отпустил подсудимых, дав им три дня на поиск адвокатов. Что, кстати, оказалось делом не простым. Большинство адвокатов от дела открещивались, не хотели ввязываться в политику, боялись. Бывалый «отказник» Зелеченок посоветовал обратиться к известному адвокату Юрию Шмидту. Тот согласился, но попросил несколько дней для ознакомления с делом…

Ося вернулся из тюрьмы через… одиннадцать суток. Пересидел! Судья, та баба в косынке, перепутала даты начала и конца заточения… Ося вернулся обросший, худой, глазастый. Тюремщики его отвезли в безлюдное, бестранспортное место. «Думал, что везут на расстрел», - всерьез сказал Ося. Высадили в поле и уехали… «Слава богу, - всплакнула Оля. - Меня, наверное, тоже посадят. Хорошо, что ты вернулся - присмотришь за Анечкой». - «Только не вздумай голодать, - вздохнул Ося. - Толку мало… Впрочем, может, обойдется, у тебя хороший адвокат». - «Не обойдется, - ответила Оля. - Я не хочу оправдательного приговора. Нужен нормальный, гласный судебный процесс. При журналистах. Если меня и ребят оправдают - наше дело уйдет в песок. Я адвоката просила - не надо защищать. Его задача - противопоставить наше дело аморальной незаконной государственной политике. Отсижу десять суток, ничего страшного». - «Десять суток! - усмехнулся Ося. - Поверь, это тяжелое испытание. Человек, осужденный на длительный срок, не чувствует того, что сваливается на голову «декадника». Когда власть старается обеспечить тебя по полной программе. Шанс попасть в психушку после десяти суток гораздо выше, чем после длительного срока, - статистика…»

Оле присудили пятнадцать суток. Такой срок за нарушение общественного порядка выносят крайне редко. Основание - вторая судимость, главный организатор, вовлечение малолетней в свое преступление…

Адвокат обескураженно пожал плечами - он старался соблюсти наказ своей клиентки… но не ради такого приговора! Оля одобряюще кивнула - все идет как надо. Вон, иностранные журналисты долбят перьями блокноты…

В центре Северной столицы России есть короткая улочка, названная в честь человека, бросившего бомбу в московского генерал-губернатора.

В шестом доме по улице Каляева, во втором дворе, размещается хмурое заведение: внутренняя тюрьма МВД - место, где томился Ося и куда доставили Олю. На первом этаже, отрезанные от мира холодными стенами, разместились две просторные клети-накопители со ржавыми надписями «Мужчины» и «Женщины». Из-за толстых прутьев решетки доносился забористый мат…

После накопителя Олю повели на второй этаж, в камеру. Две сокамерницы с одинаковыми синими физиономиями с удивлением оглядели светловолосую фею, неизвестно как очутившуюся в этом смрадном мусорном баке, в камере с расколотым черным унитазом, на котором сидела еще одна заключенная. Мужчина-охранник, что привел Олю, не внес никакого изменения в ландшафт. Указал Оле ее нары и объявил, что на сегодня ей пайка не положена - она не поставлена на довольствие. Оля молчала. Вид камеры и ее обитателей подавил Олю. Заключенная, сидевшая на унитазе, лениво сползла со своего трона и, белея ягодицами в сизом мареве камеры, дернула веревку бачка, подождала и проговорила беззлобно: «Во, бля, опять слив не работает», затем натянула штаны и добавила: «Хорошо еще срать нечем…»

Оля, подавляя тошноту, сказала, глядя в сонные гляделки охранника, что она вообще отказывается от пайки, объявляет голодовку и требует бумагу, чтобы письменно об этом заявить. Охранник пожал плечами и вышел…

Честно говоря, Оля о голодовке не помышляла, помнила наказ Оси, но вид камеры, а главное, уверенность в том, что отсюда ни до какого начальства не докричишься, в какой-то момент подсказали ей выход…

Вскоре Олю увели в кабинет начальника тюрьмы: объявление голодовки, тем более «политической заключенной», за делом которой следят зарубежные журналисты, - факт малоприятный. Начальник принялся популярно объяснять - заключенный, объявивший голодовку, не выходит на работу. Невыход на работу - нарушение дисциплины. Нарушение дисциплины - наказание в штрафном изоляторе, в просторечии - ШИЗО. Так что начальство имеет право отправить Олю в ШИЗО.

- Вы на все имеете право, - ответила Оля, борясь со страхом. - А мое право - есть вашу пайку или нет. И написать об этом официальное заявление. Буду сидеть в вашем противном ШИЗО.

- Противном ШИЗО, - повторил начальник и приказал отвести заключенную в штрафной изолятор.

По дороге охранник, добродушный с виду украинец, говорил сокрушенно:

- Така гарна дивчина, и что тобы в том ШИЗЕ. Ты ж там таки хвори соберешь, жизнь будешь маяться. Снидай их баланду, закрой глаза и снидай.

Пришли. Дверь тяжко и длинно скрежетала, словно не хотела оставлять Олю в этом ШИЗО, наконец захлопнулась. Несколько минут, пока глаза привыкали к полумраку, Оля стояла, оглушенная тишиной. Наконец проявились контуры узкого - в три шага - каменного мешка. Стены склизлые от каких-то испарений. Нар нет. На уровне груди железное сиденье, на которое надо еще как-то взобраться. В углу дыра-параша. И, о ужас, на полу что-то копошилось - крысы, тараканы?! «Боже мой, неужели Ося здесь сидел?» - подумала Оля. Она прислонилась к стене. Острый холод проник под одежду, обжег спину. Так она будет стоять весь день. На ночь, как предупредил конвоир, ее будут отводить в соседнюю камеру спать на нарах. А в пять утра вернут сюда - до десяти вечера. И так пятнадцать суток!..

Дверь ШИЗО отворилась. Олю вновь повели в кабинет начальника, приказывая всем встречным отвернуться лицом к стене, чтобы никто не видел, какого опасного преступника ведут по коридору.

В кабинете, кроме начальника, находился его помощник, лощеный красавчик, и пожилой врач.

- Меня все устраивает, - проговорила Оля. - Буду сидеть в ШИЗО.

Тюремщики насупились.

- Я ознакомился с вашим анамнезом, - сказал врач. - При вашем состоянии здоровья голодать, а тем более сидеть в ШИЗО означает получить неминуемые осложнения. Подумайте!

Оля молчала.

- Ах, с такой бы женщиной куда-нибудь на танцы, в ресторан, - прогнусавил красавчик зам. - Ольга Викторовна, вы такая нежная, красивая…

Оля подняла глаза. О чем он говорит, этот обалдуй?!

- Лучше сидеть в ШИЗО, - произнесла она злобно, - чем с вами в ресторане!

Начальник предложил подчиненным покинуть кабинет.

Несколько минут он молчал, разглядывая тоненькую Олю, сидевшую на краю стула.

- Послушайте, Оля, по закону мы обязаны тем, кто сидит в ШИЗО, выдать арестантскую одежду. С вас снимут все теплые вещи, даже, простите, колготки, чтобы избежать суицида. Самый страшный враг ШИЗО - холод. Люди после нескольких дней в ШИЗО попадают на больничную койку. А после пятнадцати суток вам обеспечена психиатрическая больница. И это в лучшем случае. Поверьте. Я вам не угрожаю, Оля. У меня дочь такая, как вы. Между нами говоря, я вам сочувствую. И понимаю ваши проблемы, дочка, но как вы будете бороться за свои права, если попадете в психушку? Вам по закону во всем откажут. - Оля вслушивалась в слова начальника, в интонацию его голоса. - Сейчас возвращайтесь в камеру, подумайте. Встретимся завтра.

Олю увели в камеру, где ее ждало новое мучение - общение с сокамерницами. Но как раз это испытание оказалось на удивление легким и даже увлекательным. Женщины с теплотой отнеслись к злоключениям Оли, не вникая в тонкости и детали. Им достаточно было понятие «политическая». Как?! Хрупкая, тонкая, с белой нежной кожей, бросается в бой с системой, что их, таких здоровенных баб, превратила в алкоголиков, бомжей, проституток. «Слушай, Ольга, выйдем из тюряги, я тебе - помощница! - заявила одна. - А пока вот возьми мой узел под голову, вместо подушки».

Женщины дружно справили на нарах что-то вроде постели… Сам факт, что Оля должна отмотать пятнадцать суток, внушал им почтение. Их срока «тянули» максимум на 5-8 суток. Рассказы сокамерниц об их злоключениях, в свою очередь, нагоняли на Олю ужас. Страшной, унизительной, незнакомой была жизнь этих женщин. Бросившие детей, битые мужьями, любовниками, изнасилованные милиционерами… Воровство, наркомания, болезни… Оля, цепенея, слушала их истории. И сердце сжималось от жалости и сострадания… А женщины слушали рассказы Оли о какой-то другой, инопланетной жизни необыкновенных, смелых, умных и красивых людей. И дружно уговаривали Олю отказаться от голодовки, от ШИЗО, где одна из них просидела денек… Оля и сама уже сомневалась. Слова начальника относительно психушки ее и впрямь сразили - как же она будет продолжать свое дело, бороться с родителями, выступать за права «отказников», руководить «Бедными родственниками», если ее официально объявят умалишенной - подобного статуса больше всего опасаются в этой стране все правозащитники. Оля и в голову не брала, что она и в самом деле может тронуться в ШИЗО… если вообще выживет…

Отбыв свои пятнадцать суток, Оля вышла из тюрьмы и уже через неделю руководила демонстрацией «Бедных родственников» в Москве, у Библиотеки имени Ленина. На демонстрацию она вышла «подготовленной» - с мылом, зубной щеткой и прочими необходимыми вещами на случай нового ареста. Однако в Москве «родственников» не тронули. Простояв полчаса под телекамерами и блицами фотожурналистов, демонстранты разошлись. 1989 год. Лед тронулся. «Бедных родственников», «режимников» и прочих «отказников» начали выпускать. То ли помог визит президента Рейгана, то ли «новый курс» Горбачева, но брешь пробили…

Однако семейство Латинских продолжало сидеть «в отказе». Иностранные юристы, зачастившие в их квартиру, опускали руки. Они готовы были бесплатно отстаивать права Латинских на эмиграцию, но перед российской Фемидой терялись - здесь международные юридические нормы были пустым звуком.

Последующие визиты к родителям по-прежнему оканчивались для Оли ничем. Страх сковал этих людей, они были уверены в случайности либеральных послаблений - в стране, где они жили, нет и не может быть никаких свобод.

Но, оказывается, есть вещи посильнее страха - деньги! Оля решила выкупить себя у родителей. Как эта простая мысль не пришла ей в голову раньше?! Она явилась к матери и сказала: «Как вы ни скрывали, я знаю - папа ушел от тебя к другой женщине. Тебе трудно. Я тебе дам денег взамен справки. Определись с суммой…»

Отец на предложение дочери заявил, что честь советского офицера неподкупна, на что Ося ему сказал: «У, крыса!» - но бить не стал, не хотелось возвращаться в тюрьму… А через неделю отец позвал Олю на разговор: «Приходи. Есть о чем поговорить». Возможно, его допекли «Информационные бюллетени», что в машинописном варианте выпускала Оля тиражом в двести экземпляров. В бюллетенях подробно описывалась жизнь полковника во всех подробностях, известных только близким, - благо у человека всегда есть что скрывать, даже у полковника. Кроме «дела Латинских», бюллетени широко освещали многие правовые вопросы, связанные с эмиграцией, конфликты в семьях «отказников» и т. п. А возможно, полковника вызвали в соответствующую организацию и сказали: «Хватит валять дурака. Кончилось твое время. Скоро дочери не понадобится твое разрешение. Спеши хватануть свой кусок, полковник…»

Словом, отец пригласил к себе дочь. Сам, впервые за десять лет. Ему хотелось выторговать одно условие - чтобы Оля в своем очередном бюллетене написала, что… понимает его отцовские чувства, чувства настоящего патриота своей Родины.

- Черт с ним, - решил Ося. - Пиши, что он хочет. Иначе помрет от страха… Ну а старуха что?

- Старуха, - сказала Оля, - требует деньгами. Из расчета двадцать рублей в месяц на двадцать лет вперед. Четыре тысячи восемьсот рублей!

- Нехило! - ответил Ося. - Ладно. Соберем как-нибудь. Квартиру продадим… Пусть живет старушка!

Так закончилась эпопея семьи Латинских.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх